Яблоки в карамели

      Когда громоздкие часы на стене пробили восемь вечера, они занесли с собой в дом морозный воздух, громкий смех и запах ягодного мармелада. Джисон чувствовал усталость: ту, от которой глаза закрываются в приятном полудрёме и хочется прилечь на диван прямо в пуховике, но день ведь ещё не закончился, он не должен так рано заканчиваться, у них с Минхо ещё целая Вселенная не изучена.       — Вернулись? — послышался мамин голос из гостиной.       — Да, — отозвался Минхо. — Если ты не против, мы приготовим кое-что на кухне?       Вообще-то, Минхо даже было стыдно признаваться, сколько всего они собирались приготовить — мама бы сказала, что их на всё это не хватит, он и сам это понимал. Ягодный пирог, яблоки в карамели, конфеты… Они собираются застрять в кухне до самой полуночи, встречая Рождество.       — Конечно. Если что понадобится — спрашивайте.       Они включили старенькое барахлящее радио, по которому шла какая-то специальная передача, где ведущий рассказывал о празднике и периодически включал тематические песни, и разложили на столешнице ингредиенты.       — Бабушка с самого детства учила меня готовить, — вдруг признался Джисон, когда они принялись за первое блюдо. — Точнее, она отгоняла меня от плиты и ругалась, потому что я мог испачкать всю кухню, но когда она уходила из дома, я принимался тренироваться. Мучное, овощи, суп, потом добрался до мяса… Я просто хотел помогать ей, ведь она очень слаба здоровьем и ей приходится воспитывать ребёнка.       — Должно быть, теперь она счастлива, — улыбался Минхо, перемешивая тесто. — Мои родители ненавидят готовку — только на праздники заставляют себя что-нибудь испечь. Я иногда балуюсь, когда хочется чего-то вкусного. Мы постоянно заказываем еду, потому что очень заняты. Переедешь к нам? — он снова легонько толкнул Хана в плечо. — Будешь личным поваром.       — Ага, ещё чего, — обиженно надул губы тот. — Я скорее тебе в яичницу плюну. Кто мне днём говорил, что, если станем жить вместе, возьмёт всю ответственность за готовку?       — А ты всё-таки согласен?       — Может, ещё поженимся?       Они обмениваются взглядами — и в следующую секунду тихо смеются, притворяясь, что заняты готовкой. Хан всегда краснел с молниеносной скоростью: приходилось отворачиваться, чтобы не замечали, но Минхо успел изучить его досконально: и то, как он прикрывает пухлые щёки тыльной стороной ладони, и то, как моргает часто, как дыхание срывается в нервных смешках, то, как подрагивают локоны его чёлки. Смутить его в принципе было легко.       «А сейчас ты влюблён в кого-нибудь? Ну, знаешь, может, у тебя есть тот самый краш из старшей школы или ближайшего университета». «Ну да, влюблён». «А, вот как, — слишком заметно скрывая разочарование, отвечал Джисон. — А в кого? Если не секрет». «В тебя, конечно, мой сладкий пупсик», — с дурацкой улыбкой на лице срывался Минхо. «Да иди ты в жопу». Ли знал, что в такие моменты тот краснел и выключал телефон, возвращаясь лишь на следующее утро.       «Со мной сегодня такой красавчик заговорил, — признался Хан однажды. — Он был консультантом в магазине, втирал мне какой-то там скраб для тела, ну я так себя паршиво чувствовал, когда отказался, чуть с ног его не сбил. Блин, он такой красивый». «Так чего не познакомился?» «Да я смутился и убежал, ещё его чуть с ног не свалил». «Глупенький». «И пакет чуть не уронил».       Джисон был не из тех, кто искал отношений с каждым человеком, которого считал красивым. И, возможно, у него что-то бы вышло с тем красивым бариста, который однажды поинтересовался, не хочет ли Хан поужинать вместе, но он боялся обязательств и последствий. Он просто хотел найти человека, ради отношений с которым стоило бы бороться, а не того, с кем не чувствовал бы взаимности.       Будь обстоятельства другими, он бы… признался Минхо. Ради него Джисон боролся бы до конца.       — У нас осталось ещё немного посыпки… — произнёс Хан, когда украсил ягодный пирог глазурью. — Можем сделать яблоки в карамели, как раз хватит.       Кухню заполняли звуки прекрасной рождественской песни, которую ведущий объявил с едва скрываемой за улыбкой усталостью. «Last Christmas» окутала их двухэтажный домик уютом пухового одеяла, чая с апельсином и бликами играющих в гостиной ёлочных шаров. Минхо стал петь её просто невероятно фальшивым скрипучим фальцетом, а Хан тихо хихикал, когда тот устроил себе концерт с микрофоном в лице скалки. Мука осыпалась с деревянной поверхности, перепачкав старшему губы и подбородок, когда он затянул вот это «SPEEECIAAAAAL» в конце. Джисон облил яблоки карамелью и повернулся к недотёпе, оравшему песню на весь первый этаж.       — Свинюшка, — он схватил лицо Минхо и коснулся его губ салфеткой, убирая муку с лица. — Аккуратнее. Не представляю, как ты будешь кушать.       И заметил, как старший замер, ошеломлённый, опустил эту несчастную скалку и впал в окончательный ступор, как только ладони Хана коснулись его лица. Минхо так мило пугался, как котёнок: глаза округлялись, зрачки увеличивались, дыхание спирало, ему бы мяукнуть ещё для полной картины. Джисону хотелось бы поцеловать его в подбородок и почесать за ушком, повторив, какой он у него растяпа, чтобы тот сладко проурчал, но таким мимолётным фантазиям, к сожалению, так и суждено было оставаться лишь трепещущими сердце недостижимыми мечтами, а в реальности они были слишком застенчивы и слишком влюблены, даже чтобы коснуться друг друга.       Десерты были готовы через четверть часа: Джисон заварил чай, разложил по тарелкам ягодный пирог и яблоки в карамели, высыпал мармелад и конфеты и зажёг гирлянды по всей гостиной. Они с Минхо и его мамой уселись за низкий стол рядом с мягким диваном, понизив громкость песен по радио: «It’s the Most Wonderful Time of the Year» Энди Уильямса и «Miracles in December» EXO тихо доносились из угла. В такие вечера хочется раскрыть фотоальбом и, положив голову кому-нибудь на плечо, подолгу листать снимки, мечтая, что однажды они станут совместными.       — Во сколько ты уезжаешь завтра? — интересуется мама.       — Где-то в четыре часа вечера, — с сожалением отвечает Джисон.       — Значит, у вас есть ещё целый день вместе. Хотя на следующий день после таких прогулок Минхо запирается в комнате и спит, — смеётся она.       — Я ради Джисона силы накопил, — возражает тот.       — Значит, завтрак будет с тебя, — добавляет Хан. — Я хочу жареные яйца. С беконом. И ещё что-нибудь сладкое.       — В таком случае завтрак начнётся после полудня.       Минхо перешёл на яблоки в карамели: стал отгрызать их просто огромными кусками, как будто его голодом морили.       — Вкус такой знакомый, — с набитым ртом проговорил он. — Мы не покупали раньше яблоки в карамели?       — Сомневаюсь, — произнесла мама. — Они ведь только зимой продаются.       — Я как будто уже их где-то ел.       — Конечно, ел, — выругалась женщина. — Ты же все карманные спускаешь на уличную еду, прости господи.       Джисон ударил Минхо в грудь: тот, засмеявшись, упал на пол, едва не поперхнувшись куском этого несчастного яблока.       — Ну ты и транжира, ей-богу.       Стрелки часов приближались к полуночи: то самое Рождество, которое они ждали долгие месяцы, вот-вот ворвётся в дом.       — Может, в следующем году всё-таки приедете в Сеул? — с надеждой спросил Хан. — Я уверен, мы найдём, где оставить вас на ночь.       Минхо с мамой как-то подозрительно переглянулись и ехидно улыбнулись.       — Надеемся, — пожала плечами женщина. — Вообще, мы уже были однажды на Рождество в Сеуле. Помнишь, Минхо?       Тот кивнул.       — Правда, всё, что я запомнил, это как треснулся лицом об асфальт, поскользнувшись.       — Серьёзно?! — испуганно ахнул Хан.       — Ну да, смотри, — Ли поднял чёлку и указал на небольшой шрамик меж рядов густых волос. — Мне его даже зашивали в больнице. Просто я решил, что достаточно самостоятельный, чтобы ходить одному, отпустил папину руку и поскользнулся на первом же повороте, потому что под слоем снега был голый лёд. Упал лицом, кровь из носа пошла… Сколько мне тогда было, мам?       — Года четыре? — предположила она. — Но ты даже не плакал. Вернее, я видела твои покрасневшие глаза и слёзки, но ты и звука не произнёс, только тихо всхлипывал, пока мы в аптеку бежали.       — Да не люблю я реветь, — Минхо закатил глаза. — Дотерпел, пока родители пластыри не купили. А потом мы вроде как в больницу поехали.       — Да, но мне тогда так стыдно было, — поморщилась женщина. — Какой-то мальчик в аптеке дал тебе конфету, а ты, вместо того чтобы «спасибо» сказать, поцеловал его в щёку! Я извинялась перед его бабушкой до самого приезда скорой.       Джисон резко перевёл взгляд на Минхо. Тот с ухмылкой вгрызся в яблоко, даже не обратив внимание на его беспокойство.       — А конфета случайно… — прошептал он. — Случайно не карамелькой была? Ну, со вкусом яблока.       — Может быть, — Минхо облизнул губы. — Поэтому вкус такой знакомый показался.       Джисон, снова скрывая смущение, потёр кончик носа и усмехнулся. Ямочки на щеках едва не резали кожу.       — Яблочная карамель…       — Вкус Рождества?       — Да, пожалуй, — кивает Минхо задумчиво — и будто бы случайно касается мизинчика Джисона под столом, тихо выдыхая. — В самом деле.

***

      Джисон молча стоял у окна, сложив руки на груди. Редкие снежинки тихо опускались с покатых крыш соседних домов, плавно паря у закрытых шторами окон. Он снял очки: огоньки гирлянды в спальне Минхо заиграли в отражении стекла смазанными бликами. Щёчку, значит.       Хан осторожно коснулся своей скулы и склонил голову, будто ластился к своей же ладони. След утреннего поцелуя Минхо — терпкого, медленного и долгого — всё ещё сохранялся на коже приятным ароматом его вишнёвого блеска для губ. Неужели столько лет назад это был он же, тот мальчик, которого Джисон пожалел, когда ему стало больно? Бабушка всегда угощала его яблочными карамельками, поэтому он носил их в кармане пуховика на всякий случай, и вот он, этот случай — с красивыми большими глазами и самыми нежными поцелуями.       Хан почувствовал, как что-то пушистое касается ткани его штанов. Он опустил взгляд: один из котов обнюхивал его и тёрся боком о лодыжку. Он поднял того на руки и прислонил к груди, чуть покачивая.       — Привет, малыш, — Джисон уткнулся носом тому в макушку, услышав тихое мурчание. — Знаешь, мне почему-то стало так спокойно. Я как будто бежал от чего-то, а сейчас…       Ну вот как снежинки, думает Хан. Снежинки, что падают с крыш — не с неба бешеным ураганом, а с крыш, размеренно и плавно, чтобы сердце не устало от долгого бега. Витает себе в воздухе, потому что знает, куда ему приземлиться, с благодарной улыбкой смотрит на полуночное небо оттенка кофе с молоком и ищет звезды.       — Это и правда был он? — выдыхает Джисон, почёсывая кота за ушком. — Мы что, как в дораме, случайно встретились в детстве, чтобы потом найти друг друга… звучит так глупо… в ТикТоке?..       Кот в ответ на его слова лишь тихо мяукнул.       — Да, малыш, совершенно глупо. Но… наверное, это судьба, правда?       Судьба — встретиться спустя четырнадцать лет после такого глупого знакомства. Словно найти человека, которому однажды спас жизнь, чтобы спросить, как он себя чувствует. Конечно, Джисон жизнь крохе Минхо не спасал, но отдал самое дорогое, что у него было, чтобы тот не плакал.       — Будь у меня только возможность… оказаться рядом с ним на всю жизнь, я бы остался, — шепчет Хан. — Попросил бы его стать моим парнем и… берёг бы его, ведь он такой одинокий и ранимый. Мне кажется, это с самого начала не было обыкновенной дружбой. Я из-за этого так паршиво себя чувствую. Он ведь наверняка мне доверял потому, что я был для него другом, а в итоге только и мечтал его во сне обнимать.       Кот снова громко мяукнул.       — Ну да, вот такой вот я, — смеётся Джисон. — Не представляю даже, чтобы смог ему однажды это рассказать. Теперь, когда мы дружим, разве я не должен оберегать его как можно больше? И почему нас разделяют эти дурацкие километры?..       Дверь с тихим скрипом отворяется, и в спальню заходит ещё один человек. Джисон оборачивается — как только котик замечает Минхо, он прыгает на пол с человеческих рук и выбегает в коридор, виляя хвостом.       — Подружились?       — Угу, того и гляди: брошу тебя и уйду к твоим котам.       — То есть для тебя предложения построить семью вместе со мной — просто пустой звук?       — Вот достигнем совершеннолетия, устроимся работать — тогда и посмотрим. Может, ещё котов заведём.       Минхо остановился рядом, упершись локтями о подоконник. Окно здесь было маленькое, узкое: они касались плечами и слегка наваливались друг на друга, тихо смеясь.       — А если серьёзно, приедешь как-нибудь в Сеул? — Джисон становится вполоборота. Минхо так красив в сиянии гирлянды и ночной темноте: с его острых, приоткрытых в растерянности губ и устремлённых вдаль сосредоточенных круглых глаз можно писать картины. — Я не хочу верить, что это наш единственный день вместе.       — Джисон-и, — пряча взгляд, Минхо вцепляется в подоконник и надрывно выдыхает, — конечно, приеду. Я сделаю всё, чтобы бывать рядом с тобой как можно чаще. Это ведь только первая наша встреча, так что зачем утверждать, что не будет последующих?       — Это не первая, Хо.       Тот удивлённо оборачивается. Джисон заправляет волосы ему за ухо и оставляет свою ладонь на макушке, аккуратно поглаживая волосы.       Просто невозможно поверить, что этот мальчик наконец в его руках.       — Яблочная карамель, — шепчет Хан, переводя взгляд на губы Ли. — Вкус, который я так обожал с самого детства. Надеюсь, я утешил твои слёзы в тот зимний день.       — Так это был ты… — горько усмехается Минхо. — Невероятно: в таком крупном городе, где легко затеряться, именно мы должны были встретиться. Меня просто до ужаса бесит, — он стучит кулаком по деревянному подоконнику, и кадык его вздрагивает, — что мы живём так далеко друг от друга.       — Но это ведь не повлияет на нашу дружбу, — Джисон рисует пальцами узоры на его волосах, треплет их и почёсывает, как у котика.       — Не повлияет, — Минхо ластится к его руке и перехватывает свободную, почти прижимаясь к чужому телу. Его глаза закрыты: только чувствует он, как нежно Хан перебирает его влажные после душа локоны и гладит украшенное серебряной серьгой ухо. — На дружбу… не повлияет.       У него колени едва не подгибаются, и Джисон обхватывает его талию, прислоняясь в тёплом объятии. Минхо тут же обмякает на чужом теле и тихо стонет, выдыхая прямиком Хану в шею.       Они так давно хотели сказать друг другу о том, что влюблены, но делали это куда заметнее:       «Ты поел сегодня? У тебя же уроки до пяти были, а теперь работа, ты что, хочешь несварение заработать?»       «Ты оделся тепло? Пожалуйста, напиши, как домой приедешь, а то там темень, хоть глаз выколи, середина зимы ведь».       «Да в смысле, кто тебе сказал, что ты выглядишь плохо! Ты в зеркало себя видел?.. Ну и что, что он весь такой красивый? Да не стрёмные у тебя очки, прекрати. И вообще ты самый красивый парень в мире, понятно?! Нет, я не влюбился, идиотина!»       «Я начал откладывать деньги на поездку. Сейчас там пара тысяч вон, ахах… Надо будет взять ещё пару смен на выходных… Нет, всё в порядке, я не устану, честно. Это не впервые».       «Я скучаю, безумно скучаю. Почему я прямо сейчас не могу прыгнуть в экспресс и приехать к тебе?»       «Потому что тебя мама не пустит, глупый. Сиди уже дома и учи свою математику».

      «А знаешь что? Я очень сильно тебя люблю».

      — Удобно? — Джисон чувствует, как Минхо утыкается острым кончиком носа ему в плечо и прижимается к груди, слегка наклоняясь, чтобы стать ниже него.       — Очень, — улыбается Минхо и переплетает пальцы у него на лопатках. — Я знаю, что ты не любишь прикосновения, но мы можем… просто постоять вот так? Немножко…       — Ты ошибаешься, Минхо, — Джисон кладёт подбородок тому на плечо и пропускает пальцы сквозь волосы. — Я люблю твои прикосновения.       — Это честь для меня.       Джисон всегда представлял, каково это — обнимать Минхо. Его ведь обнимали родители, но то были родственные, крепкие объятия, в которых начинаешь задыхаться только потому, что тебя шутливо прижимают слишком сильно. Нет, он представлял, как Минхо обнимает того, в кого влюблён — целует ли он при этом в шею, чем пахнет, какие части тела гладит… но Хан даже не думал, что его обычные фантазии окажутся куда скуднее реальности: ему не хватало воображения визуализировать то, что он испытывал прямо сейчас.       Обнимать Минхо… было волшебно.       Он вдыхает аромат его геля для душа с нотками еловых веток и ощущает рядом ещё какой-то запах, более отчётливый — запах его тела, без прикрас. Минхо, казалось, было всё мало и мало, он водил носом по шее Джисона, задевая кончиком мочку и хрящик на ухе, а губы едва касались кожи, словно дразнили его, глупого, и Хан уже был готов сдаться, прошептав: «Да целуй уже, чего сдерживаться», но ему было так приятно закрывать глаза в тягучем томлении и едва заметно закидывать подбородок вверх, слыша тяжёлое дыхание рядом, что ломать момент вдребезги не хотелось: в животе что-то пульсировать начинало, как только Минхо носом проводил вниз по линии роста волос и касался щеки, исступлённо обхватывая его рёбра и сжимая плечи.       Так, что Джисон дышать не мог.       Хан лишь держал свои ладони на его талии и принимал все те движения, которым недолго оставалось до поцелуев.       Они не хотят ранить друг друга, но плакать хочется от того, как их тянет… Ли кладёт ладонь на скулу Хану и зарывается носом ему в висок. Но тяжёлое дыхание вдруг прерывается каким-то невольным порывом…       — Минхо? — Джисон слышит тихий всхлип. Гладит старшего по макушке, но от этого он лишь дрожать сильнее начинает.       — Джисон-и, — шепчет тот. — Я так долго ждал, что ты приедешь ко мне, чтобы обнять тебя, и вот ты здесь, — проговаривает он тихо, так же тихо, как падают с крыши эти одинокие снежинки, — а я всё равно считаю, что палку перегибаю. Набрасываюсь на тебя… Не знаю, как-то это всё… не по-дружески.       — Эй, Хо… — тот легонько похлопывает его по спине — как при колыбельной. — Не надо себя накручивать. Я хочу твоих прикосновений, как бы это ни звучало.       Говорить это оказалось даже легко. Если не смотреть другому человеку в глаза.       — Правда? — надрывно протягивает Минхо.       — Правда.       Джисон чувствует, как Ли расслабляется в его руках и дарит нежный, медленный и бережливый, будто напугать боится, поцелуй в шею. Хан выдыхает.       — А знаешь что? — шепчет Минхо.       — Что?       — Только ты называешь меня Хо.       Джисон думал, что не заплачет. Но крохотные слезинки почему-то неожиданно быстро скапливаются в уголках глаз.       Минхо делает шаг вперёд, и они вместе валятся прямо на постель. Хан поглаживает его по затылку и спине. У Минхо такое худощавое и лёгкое тело, как у голодного и одинокого кота.       — С Рождеством, — шепчет он и целует Джисона в ухо. — Прости, можешь побить меня за то, как часто я тебя целую. Но я не могу остановиться. Можно ещё?       — Конечно, можно, — и после этих слов Минхо принимается целовать его висок, растрёпанные волосы, лоб и переносицу. Джисон закрывает глаза и поддаётся его движениям: подставляет лицо чужим губам, забывая про то, что не очень любит физический контакт.       Может, на один вечер не так уж вредно представить, что они вместе.       Минхо старается целовать тихо, чтобы мама не услышала: приоткрывает свои пухлые губы и долго целится, а затем сжимает их под ушком и гладит Джисона по щеке, что-то урча себе под нос. Хану кажется, что он сойдёт с ума прямо сейчас, потому что испытывать такое безумно приятно и беспричинно больно одновременно. «Хо…» — только и выдыхает он, когда тот опускается к его шее. Едва Минхо раскрывает губы, оба понимают, что зашли слишком далеко.       Минхо поднимается резко и отворачивается, боясь ранить Джисона. Но Хан лишь остаётся лежать в кровати и смотреть в потолок, а ослабшие руки словно до сих пор обнимают Минхо.       — Прости. Прости меня, я идиот.       Джисон прижимает кулаки к груди и ничего не говорит в ответ. Он даже… не представляет, что сказать на это можно. Они сегодня ходят по ужасно шаткой грани, по одной границе которой — сомнение, по другой — подтверждение, но Хан всё ещё боится быть уверенным в том, что у Минхо к нему не только дружеские чувства.       Эта инфантильность так и стучит по голове надоедливым «возможно, это выражение дружбы или благодарности, не придумывай ничего лишнего».       Его стеклянный и растаявший, будто лёд на солнце, взгляд устремлён на мигающую гирлянду. Он даже не может заставить себя обернуться, смиренно слушает, как Минхо что-то ищет в ящиках или шкафу, тяжело дыша. Его руки дрожат, а уши и щёки горят от поцелуев. «Я хочу отдать их лишь тому, кому готов буду сказать, что это — на всю жизнь, — вспоминает он свои слова. — Забирай эти кусочки меня, ведь я всё равно отдаю себя тебе».       Ему почему-то казалось, что Минхо в этот миг своими поцелуями отдавал Джисону себя целиком.       — Я приготовил тебе подарок на Рождество, — произносит Ли.       Хан заставляет себя сесть в кровати и притвориться, что его ничего не смутило. Будет лучше, если они оба сделают вид, что ничего не произошло. Даже если Минхо целовал его, то что? Разве это поможет им остаться вместе?..       Старший протягивает ему коробку в обёрточной бумаге. Внутри — мягкая игрушка в виде белки и куча сладостей, которые Джисон так любит. Минхо опускается на край дивана рядом с Ханом и поджимает губы.       — Подумал, что тебе понравится. Можешь обнимать, когда не в силах будешь уснуть.       Белка эта плюшевая, с большими косыми глазами, держит в руках такой же мягкий плюшевый орех.       — На тебя похожа, — признаётся Минхо. — Потому и купил.       Оба тихо смеются.       — Спасибо, — тихо лепечет Джисон. — Правда, спасибо. Теперь будет не так одиноко.       Ли потупляет взгляд в пол и складывает ладони вместе; Хан замечает, как тревожно тот бегает глазами по полу и стенам, так что, тихо поглаживая его по плечу, улыбается и приговаривает:       — Я хотел предложить тебе посмотреть что-нибудь вечером, но мы оба так устали… может, просто ляжем спать?       Минхо тревожно поднимает на него грустные глаза.       — И день с тобой так быстро закончится?       Печально улыбаясь, Джисон качает головой.       — Я же буду рядом. Даже во сне — рядом.       Минхо послушно кивает, поднимаясь с кровати.       — Спасибо за сегодня, — будто бы мурлычет он. Подаёт Хану руку и выдавливает из себя улыбку. — Если ты будешь рядом, я смогу спать спокойно.       В эту ночь не приходилось взволнованно прижимать к груди телефон в надежде увидеть ещё одно сообщение после «спокойной ночи», которое вроде должно было поставить точку на сегодняшний день. В эту ночь не приходилось по глупым причинам представлять, что к твоей груди кто-то ластится, тихо мурлыча, и обнимает за талию, а ещё не надо было сдерживать слёзы, потому что где-то на другом конце страны был мальчик, который, узнав, что у тебя был тяжёлый день, написал: «Ты со всем справишься, а знаешь почему? Потому что я люблю тебя». Не приходилось чувствовать себя одиноким и не способным укрыть от холода самого драгоценного человека на свете.       Не приходилось.       Потому что они наконец были рядом.       Гирлянду пришлось выключить, а окна закрыть плотными шторами, чтобы проспать вплоть до самого обеда.       «Наконец-то мы ляжем спать вместе, да?» — писал Джисон рано утром, пока ехал в поезде. «Ну если не скинешь меня с кровати во сне», — смеялся в ответ Минхо. Сейчас уже не до смеха.       Сейчас они лежат друг напротив друга в огромной двухместной кровати, разделённые лишь этой плюшевой белкой. Возможно, прямо сейчас снег укрывает город, а может, тучи рассеялись и уступили ярким звёздам, одно они знали точно: в этой ночной тишине, что боялся нарушить даже слабый декабрьский ветер, можно было услышать стук чужого сердца, который почему-то бил в один ритм с твоим собственным.       — Когда мы… в следующий раз увидимся?       Минхо кладёт голову на локоть и утыкается губами в подушку, исподлобья косясь на Джисона. Влажные лохматые волосы его чёлки густыми рядами прикрывают лоб, ресницы подрагивают в волнении — Хан так часто мечтал видеть его сонным и домашним в разношенной серой футболке и с капельками воды, что стекали по шее после душа. Минхо выглядит невероятно драгоценно под белоснежным одеялом его огромной постели.       Их постели.       — Надеюсь, очень скоро, — шепчет Хан.       — Я не хочу слышать такой ответ, — выдыхает Минхо. — Я хочу быть с тобой.       Джисон двигается ближе к чужому телу и утыкается лбом в приоткрытую широким воротом футболки ключицу. Минхо кладёт ладони на его талию и тихо целует в макушку, размеренно урча себе под нос. Джисон скрывает режущую кожу улыбку, чувствуя прикосновения губ к волосам, и устраивает свои ладони на груди Минхо.       — Хотел бы я, чтобы моя кровать была меньше, — произносит Минхо, перебирая чёрные локоны Джисона, — тогда мне не пришлось бы находить глупые оправдания тому, почему я так крепко держу тебя в своих руках.       Улицы города сейчас заметут шумящие морозы. Но им тепло.       До долгожданного спокойствия в сердце — очень тепло.

***

      Джисон проснулся через пару часов, как только услышал подозрительный шорох напротив кровати. Он раскрыл глаза — увидел, что всё ещё лежит в объятиях Минхо — и сладко потянулся, осторожно, чтобы старшего не разбудить. Тот тихо посапывал, мягко держа ладонь у младшего на талии. Джисон подхватил его руку и переложил на подушку, поднял одеяло и выбрался из постели, пытаясь привыкнуть к темноте.       Зелёные глаза сверкали в зашторенной спальне. «Опять кот пришёл», — смиренно подумал Хан и потёр лицо. Наверное, надо уложить его в постель или выгнать из комнаты, чтобы он не мешал спать Минхо. А то залез на книжный шкаф и сидит на полке, шурша своим пушистым хвостом по томикам комиксов.       — Эй, звезда ТикТока, ну-ка слезай оттуда, — громким шёпотом произнёс Джисон. — Минхо разбудишь.       Кот в ответ издал нарочито громкое и протяжное «мяу», и Хан дёрнулся, закрывая ему рот ладонью. Следующее, что сделал питомец, это махнул хвостом, и томик манхва полетел на пол.       — Да господи ты боже мой, — пробормотал Джисон, наклоняясь, — ты решил подарок на Рождество такой устроить или что?       Пришлось включить фонарик на телефоне, чтобы разглядеть, какой беспорядок устроил наглый рыжий кот. А он повалил пару тетрадок, одну маленькую игрушку и даже несколько томов манги.       — Ну ты и растяпа, — цокнул Хан. — Не впервые такое устраиваешь? Минхо даже не проснулся от твоего шума.       Джисон принялся собирать всю эту макулатуру. Минхо-то и впрямь спал как убитый — даже не простонал недовольно. Надо будет утром предупредить Ли, чтобы он поставил всё в верном порядке, а ещё убрал особо ценные томики, а то коты ещё ненароком заденут.       Но кот спрыгнул с верхней полки и приземлился прямиком Джисону на бёдра.       — Погоди, я тебя попозже поглажу, дай только последнюю тетрадку убрать.       Но кот снова как заорал во всю Ивановскую, что Хан аж вздрогнул от громкости. Покосился невольно на кровать — Минхо, вцепившись в подушку, так и продолжал послушно сопеть. Его, видимо, и пушкой не разбудишь. Джисон положил телефон на пол, фонариком вверх, и взял кота на руки, прижимая к груди и почёсывая за ухом.       — Мне нужно положить всего лишь одну тетрадь на полку, а потом я буду тебя гладить. Даже поспишь с нами, хочешь?       Джисон попытался совершить задуманное, но каждый раз, как он касался этого тонкого блокнота, кот начинал истошно орать.       — Да твою ж… Вообще трогать не буду его. Доволен?       И, поднявшись на ноги, направился с котом в сторону кровати. Но питомец только царапнул его, а затем резко спрыгнул на пол и убежал за дверь. Джисон остановился в ступоре. Да он издевается, что ли? Пришлось вернуться, чтобы убрать этот блокнот несчастный с пола.       Тот был открыт на середине — если поднять, изнутри вывалятся какие-то записки и фотографии. Джисон поначалу принял их за школьные заметки, но когда его привыкшие к темноте глаза различили собственное имя на полях…       А может, не стоит? Надо, наверное, подождать до утра, спросить тогда у Минхо, он всё объяснит. Джисон снова бросает взгляд на блокнот: похож на обыкновенные студенческие записи вроде сроков сдачи долгов и домашнего задания. Но это его имя, что светилось из-под кучи сложённых бумаг… «Джисон-и». Ещё таким красивым небесным оттенком гелиевой ручки… Ничего ведь не случится, если он просто беглым взглядом посмотрит? Одним глазком, а?..       Хан встаёт с пола и, выключая фонарик, прячется за шторами, раскладывая блокнот на подоконнике. Света уличного фонаря хватает, чтобы различить буквы.

«Джисон-и, знал бы ты, как сильно я тебя люблю»

      Хан едва не подскакивает на месте.       Может, он забыл хангыль? Спутал символы? Это точно корейский или у Минхо шифр такой своеобразный?..       Тут и вправду говорится про… любовь?..       Джисон раскрыл блокнот. Первые две страницы были действительно посвящены учёбе: расписание занятий на осенний семестр, черновики домашних заданий, какие-то графики и чертежи… Джисон перелистывает.       Кажется, этот блокнот был настоящим тайником от посторонних людей: чтобы те, увидев скучные заметки, закрыли и убрали пылиться на полку. Потому что все последующие страницы были целиком и полностью заполнены… Хан Джисоном.       Это были распечатанные на чёрно-белом принтере страницы их переписок. Начиная с самого первого неловкого приветствия — и заканчивая отрывками месячной давности.

«Привет :) Я знаю, это очень неловко, но мы так… давно общаемся в комментариях, что я решил, будет неплохо познакомиться, правда?»

«Привет! Ничего страшного, я буду только рад».

      Джисон старается не смеяться, но это просто удивительно забавно — то, как они, шестнадцатилетние, так неловко пытались подружиться, даже не имея опыта общения в сети. Минхо стал кидать Джисону фото своих котов едва ли не ежечасно: как те едят, спят, играют с бантом, сидят на лотке, смотрят в окно, — Хан сохранял каждую из них, у него-то своих питомцев вовсе не было. Смазанные и нечёткие мордочки трёх котиков заполонили галерею Джисона спустя пару недель общения.       Блокнот был украшен наклейками, фотографиями, стикерами с записками, но что более важно — он был украшен сообщениями Хана.       «С температурой в школу?! Ты издеваешься?! Я сейчас же звоню твоей маме». «Но ты же ходишь в школу с температурой!» — возражал Минхо. «Я — это другое дело. А ты быстро разворачивайся и дуй домой, чтобы осложнений не было».       Джисон улыбается, скрывая смущённый смех. Здесь, на этих страницах, целая история его любви — неозвученной, скромной и… вроде бы ненавязчивой, верно? По крайней мере, её ведь так легко спутать с дружбой.       «Я сегодня написал мангаке в твиттере! — восторженно писал Минхо. — И ОН ЛАЙКНУЛ!!!» «КИНЬ СКРИНШОТ». Ли отправил, и Хан ответил беспорядочно кричащим набором букв, что-то вроде «ОПВЛАЭВЛСОВЗПДВАО», а потом Минхо чуть не в слезах вспоминал, что год назад упустил автограф-сессию автора из-за того, что банально не знал о нём. И пошёл перечитывать манга.       «Сегодня прямо передо мной в автобусе целовалась какая-то парочка, — с отвращением писал Джисон. — Ни стыда ни совести, где только их манеры? Я бы на их месте хоть до дома потерпел». «А если бы я был рядом с тобой?» «В каком это смысле?..» «Если бы я был твоим парнем, что, стал бы терпеть?» «Минхо, у тебя просто поразительно сомнительные вопросы. Мы даже не об этом говорили».       Джисон отрывается и смотрит в окно на тихо падающий снег. Тучи вновь заволокли небо: такое ощущение, будто он привёз с собой из Сеула снегопады, чтобы хоть немного успокоить и прикрыть тёплым одеялом продрогшую почву в сердце одного человека. Снежинки опускаются на оконное стекло незамысловатыми узорами. Указательным и средним пальцем Джисон всё ещё держит крохотную записку.

«Джисон-и, знал бы ты, как сильно я тебя люблю»

      Что заставило Минхо настолько отчаяться, что он не сдержался и начеркал это на клочке бумаги, чтобы вложить в их дневник? Джисон знал, что, помимо нескольких знакомых, он был его единственным другом, но вся эта тетрадь… записка… и поцелуи, ещё немного — всё перешло бы на шею, а здесь не нужно быть шибко умным, чтобы понимать, что шея куда интимнее щёк. Минхо… Джисон силится, чтобы не обернуться на спящего в постели хёна. Неистовый стук сердца заставляет его биться в лихорадке от бешеного осознания, что это всё могло быть взаимно, и даже если Минхо не влюблён в него, между ними есть то, чего никогда не бывает между обычными друзьями.       Непреодолимое желание быть вместе.       «Ты такой красивый», — однажды написал Хан, когда Минхо отправил ему фото в спортивной форме — прямиком из спортзала, когда его заставили участвовать в каком-то нелепом школьном празднике. «Да я весь вспотевший». Джисон видел это: видел стекающие по лбу и шее капли, видел, как покраснело его лицо, но всё равно находил его красивым. Ловил себя на мысли, что друга так часто красивым называть не будешь, однако, будто в трансе, печатал вслепую, смотря лишь на его фото: «Ну и что? Ты всё равно у меня самый красивый». Резко выключал телефон и отбрасывал в сторону, закусывая кулак. Было очень страшно осознавать, что он неконтролируемо влюбляется.       «Я не верю в отношения. Не верю, что можно запросто влюбиться в незнакомца и решиться на отношения с ним на следующий же день, а уж тем более переспать. Это так глупо и банально: девушка ищет парня, парень ищет девушку, и они притворяются, что счастливы друг с другом, ссорятся, втайне обсуждают отношения с друзьями или другими парнем и девушкой, а потом расстаются. Либо женятся и всю жизнь продолжают тихо ненавидеть друг друга. Почему люди так озабочены тем, чтобы найти для себя человека другого пола, почему они ставят это на первое по значимости место в своей жизни? Я не понимаю таких отношений, Минхо, правда. Возможно, я ещё не встречал тех, кто заставил бы меня поверить в любовь, но разве не лучше посвятить всю свою жизнь другу? Разве не в дружбе лучшая любовь рождается? Я бы очень хотел остаток жизни провести рядом с другом, в которого так глупо влюблюсь».       Джисон оглядывает страницу. Минхо распечатал лишь это его сообщение, ничего больше, но Хан ведь помнил, что ответ был, что Ли с ним согласился, сказал, что если решит связать себя с кем-то, это обязательно будет друг…       А затем опускает глаза ниже и видит следы засохшей от капель солёной воды на бумаге. Вместе с выведенным коряво «да я с тобой, веришь, нет, согласен провести даже больше, чем просто одну жизнь».       Джисон снова косится на записку в руках. Это уже… чуть больше, чем дружеское, да? Почему они так любят общаться намёками, вызывая друг у друга трепет в сердце и мыслях, почему ни разу нельзя было сказать чего-то конкретного?       Но они говорили. Признавались в любви на ночь. И справлялись о самочувствии. До сих пор веря, что это обыкновенная, глупая, детская мальчишеская дружба.       Здесь хранилась даже фотография Джисона. Нечёткая, полутёмная, на которой Хан сидел с гитарой в руках, с милой подписью: «Приеду и буду петь тебе серенады под окном».       Чёрт, он действительно так сильно палился?..       Зачем Минхо хранил это? Целый блокнот с сообщениями Хана, это же равносильно тому, чтобы письма хранить… Письма, в которых Джисон откровеннее всего говорил о своих чувствах.       «С днём рождения, Ли Минхо. Надеюсь, мы сможем быть рядом всю нашу долгую жизнь».       Хан чувствует режущее тепло в глазах и упирается кулаками в подоконник, чтобы быстро сглотнуть слёзы обратно. Но стоит лишь голову поднять, эти снежинки становятся расплывчатыми и нечёткими. Он вот-вот расплачется от того, сколько волшебных моментов было между ними и как давно они могли бы спокойно быть влюблены, не скрывая своих чувств, но чёртово расстояние делало их столь уязвимыми и ранимыми, что они не могли даже самим себе признаться.       В том, что пожертвовали бы многим ради одного поцелуя.       Наверное, надо закрыть уже этот блокнот и лечь спать, а выяснить всё уже завтрашним утром… но неведомая сила — может, желание узнать, сколько боли приносила Минхо эта любовь, — заставляет Джисона вновь перевернуть страницу.       Но видит он не привычные распечатанные фотографии и сообщения. Он видит лишь признание. Глубокое, искреннее и молчаливое.

Я не помню, в какую по счёту среду твоего отсутствия рядом влюбился в тебя, но точно помню, точно помню, что это была осень и я до внезапной и резкой боли в груди отчаянно захотел, чтобы ты оказался рядом.

В пустом коридоре школы, потому что я вышел туда, чтобы дойти до кабинета медсестры, когда притворился, что мне плохо, но мне и правда было плохо, ведь, увидев одиноко падающие листья, я вспомнил, что ужасно хочу быть с тобой.

На заднем дворе, прямо на покосившейся скамеечке, под тенью нашего апельсиново-красного клёна. Ты мог бы ждать меня там с улыбкой и распростёртыми объятиями, чтобы успокоить после долгого дня.

Среди пылинок старых полок библиотеки. Мы бы искали одну и ту же книгу и наткнулись бы друг на друга, когда потянулись за корешком, стоя по разные стороны стеллажа.

Я искал твой след повсюду, а когда устал блуждать, написал тебе о том, как сильно скучаю, и ты попросил подождать ещё немного.

Я больше уже не мог, честно, Хан Джисон. Я просто хотел, чтобы ты оказался рядом.

Прячусь от учителей в школьном туалете и на подоконниках закрытого корпуса, чтобы собрать в кучу все слова, которые хочу написать тебе, мальчик, которого я полюбил, но не выходит — наверное, я ещё слишком глуп для признаний.

Я не поэт и не писатель, чтобы так чутко подбирать слова. Ты можешь принимать мою заботу за дружбу, и это так, я хочу быть твоим другом, но если бы мне была дана возможность стать твоим парнем, я бы беспрекословно ей воспользовался. Если бы ты только попросил меня стать тебе ближе, чем друг, я бы мгновенно рассказал о том, как сильно в тебя влюблён, чтобы не оставалось больше сомнений в том, что я дорожу тобой больше всех на свете.

Я знаю, тебя могут окружать замечательные люди. А нас — разделять сотни километров. Ты можешь найти себе кого-то, о ком будешь мне позже рассказывать по видеосвязи, а я буду сжимать своё сердце сквозь ткань футболки, вроде радуясь, а вроде сдерживая слёзы, ведь я, видимо, не достоин быть твоим, чего всегда просил у судьбы. Я знаю, ты можешь считать меня глупым, безответственным, инфантильным. Но ради тебя я так старался скорее стать взрослым. Я так сильно хотел позаботиться о тебе. Я так сильно хотел, чтобы ты мог на меня положиться. Надеюсь, у меня получилось.

Не знаю, что ещё написать. Так глупо, что я храню все твои сообщения, ведь они придавали мне сил двигаться дальше и заставляли верить в то, что ты всё равно на моей стороне и я могу любить тебя по-дружески, ценя каждое мгновение, что мы делили, а ещё, знаешь, я такой дурак и безнадёжный до глубины души романтик, что люблю тешить своё сердце, представляя, как целую тебя перед сном, а затем тихо плакать, понимая, что до этого ещё очень, очень далеко.

Кажется, мне пора идти. Сейчас охранник заметит, что я пробрался в корпус школы, где ведётся ремонт, и на ковёр к директору приду уже с родителями. Ты уже, наверное, понял, да, какой я безрассудный? Конечно, понял. Только безрассудные влюбятся в тебя.

А я в тебя очень сильно влюблён, Хан Джисон.

Все эти слова выстраиваются так сумбурно, что я не знаю, поймёшь ли ты их истинный смысл, но пока я что-то ещё в силах сказать, могу я попросить тебя кое о чём? Если ты откажешь, я всё равно останусь твоим другом. Несмотря ни на что.

Но могу ли я попросить тебя, Хан Джисон, стать моей вечностью?

С любовью,

самой большой, которую только может испытывать такой глупый ребёнок, как я,

Ли Минхо.

      Руки безбожно трясутся.       Джисон привык плакать бесшумно, но предательский всхлип так и вырывается из ноющей груди, когда он сжимает вспотевшей ладонью клочок бумаги.

«Знал бы ты, как сильно я тебя люблю»

      Минхо… Его Минхо, тот самый, который был далеко, но всё время лишь рядом, молчал о том, что влюблён, чтобы не испортить их дружбу. Отношения на расстоянии привели бы к окончательному краху, а они уже не знали, как жить друг без друга. Вообще никак не получится друг без друга.       И все признания, которые Джисон скрывал под предлогом дружбы, были такими же откровенными, как и признания Минхо.       Он боится представить, сколько ночей Ли заставлял себя выключать телефон, чтобы не сорваться и не написать рискованное: «Ты мне нравишься».       Джисон захлопывает блокнот и, тихо раскрывая шторы, возвращает его на место — первую полку шкафа. Делает глубокий рваный вдох и утирает слёзы с ресниц. Лицо наутро будет опухшим и красным.       Он поднимает одеяло. Минхо всё так же сопит — уж если орущий кот не разбудил, тихие слёзы Джисона ведь не помешают, правда? Хан тут же придвигается к чужому телу и, накрывая его скулы ладонью, едва касается губами шрамика надо лбом, медленно закрывая глаза. Сейчас бы разбудить его тихим поцелуем в губы и прошептать, что у них всё будет в порядке, что Минхо не должен чувствовать вину за то, что влюбился, но пусть тот лучше поспит подольше, а Джисон поплачет за них двоих.       Пусть так.       Пусть так.       Как бесшумно падающий на землю снег, приходит осознание, что Джисон наконец добрался до места, которое может назвать своим домом.       В эту зиму не стоит дрожать от холода — лучше согреться в объятиях, думает Хан. И, прижимаясь щекой к груди Минхо, обвивает его талию руками, чтобы больше никогда его не отпускать.       Назавтра им предстоит долгий разговор, но Джисон обещает себе, что ни одним словом Минхо не ранит. И пока за окном на землю опускается снег, он понимает, что нашёл своё рождественское чудо.       Они справятся.       Они обязательно справятся.