Черный ворон

— Побудь со мной немного, — Сергей тянет его за рукав, усаживая рядом с собой на обитую красным бархатом кушетку, — все равно коридор перекрыт, давай посидим. — Не насиделся за два часа? — полушутливо отвечает Олег, но поддается, позволяет приобнять себя за плечи. Хочется говорить тише, даже несмотря на то, что они одни. — Да я все время уставший теперь, — Сергей прикрывает глаза. В приглушенном свете его кожа кажется восковой. — Уставший от бесконечной работы, уставший от того, что у меня все лицо исколото, чтобы никто этого не заметил. Я думал, чем дороже косметология, тем она менее болезненна, — они оба сухо смеются, — но черта с два. Зато я даже в двадцать так не выглядел, как сейчас. — Что я снова слышу, — ворчит Олег на заевшую пластинку и скользит ладонью вдоль талии Сергея, — только не начинай снова про то, что ты стареешь и увядаешь, это не так. Будешь глубоким стариком, а какие-нибудь подростки все еще будут называть тебя самым сексуальным политиком железного века у себя в каких-нибудь соцсетях и ставить твою фотографию на аватарку, — Сергей уже откровенно хохочет ему в плечо. — Дождешься седин и увидишь, что я прав. — Ой, Олег, какой ужас, — Сергей качает головой, — с тобой я, конечно, в каком-нибудь далеком будущем буду красиво стареть и фотографироваться на обложки на фоне огорода, но это потом. Сейчас я — молодой и сильный, и мне все по плечу, — ненадолго проявившаяся на его лице улыбка меркнет. Сергей прикусывает губу и отводит взгляд. Олег замечает заломы у его рта. Ни говоря ни слова, он кладет ладонь Сергею на затылок — бережно, чтобы не смять волосы, и прижимается лбом к его лбу. Сергей прикрывает глаза. — Но мне трудно, — продолжает он, — как и должно быть. Перенос столицы как будто отнял у меня дом, наш город превратился в бесконечную обязанность, а я скучаю вот по такому — по нам с тобой в нём. Я даже постановку не запомнил, экономический форум уже через два месяца, это полное безумие даже при учете того, что законодательное собрание еще в стадии транзита, просто, — он тяжело выдыхает, и Олег обхватывает его лицо ладонями, — просто безумно устал. — Всё, как ты и хотел? — только и отвечает Олег, получая утвердительный кивок. — Ты счастлив? Сергей медлит с ответом, распахнув глаза. Он выпрямляется, и ладони Олега соскальзывают вниз на его колени. — Обязательно буду, однажды. — Сергей берет его ладонь в свою и легко целует сжатые пальцы, — Спасибо тебе. Двадцать второго октября две тысячи ******* года в одиннадцать часов десять минут по московскому времени пятый президент страны Сергей Константинович Разумовский был убит выстрелом в голову на площади Островского. В соответствии с установленным порядком, обязанности главы государства приняла Председатель Правительства Маргарита Васильевна Седых. Объявляется недельный траур. Пресс-служба Зимнего дворца сообщает, что о церемонии прощания будет объявлено позже, а также просит граждан сохранять спокойствие и беречь себя и своих близких в это тяжелое для страны время. — Как ты себе это представляешь, Круглов, а? — Олег в три шага прижимает лейтенанта к стене больничного коридора в нише, и бьет по бледно-зеленой штукатурке кулаком, — Ты сам понимаешь, что говоришь? Не бывает такого, чтобы один гвардеец просто взял и решил застрелить президента, сам, захотелось ему так, — он брызгает слюной. Звуки в коридоре затихают, и Олег понижает голос, — я должен лично каждый допрос проводить? — Никак нет, товарищ генерал-полковник, — стойко отвечает лейтенант, — я лишь передаю информацию от капитана Гецовой. Олег отрывается от него, делая шаг назад. Из другого конца коридора от дверей патологоанатомического отделения на него тревожно выглядывает Константин Евлампиевич с другими членами администрации. — Продолжайте доклад, лейтенант, — Олег хрустит челюстью. Ладонь начинает саднить. — Госпожа председатель правительства направляется в Зимний дворец для проведения экстренного совещания, — тараторит тот, — после… выдачи свидетельства о смерти она ожидает вас. И… — они пересекаются взглядами, и судя по гримасе, исказившей лицо лейтенанта, он об этом жалеет, — госпожа председатель передала, что вам делегированы специальные полномочия. В Седых, одну из немногих среди всех людей, Олег верил — как верил всем, кому хватало реальной власти, чтобы потолкаться за неё локтями в узком кругу, не расстреливая окружающих. — Вольно, можете быть свободны, — Олег смотрит на трещины в кафельном сером полу, — стойте. Лейтенант, прошу меня… — Олег Давыдович, не стоит, — тот сутулится, сжимает плечи будто от холода, и Олег решает над ним сжалиться, отпуская отмашкой ладони. Как только за ним закрывается дверь, Константин Евлампиевич подхватывает его под локоть и уводит за собой. — Олег Давыдович, дорогой, ну посмотрите же вы наконец на себя в зеркало, — он тащит их в туалет и открывает воду в кране, — не пугайте врачей. На сегодня им достаточно рыскающей по этажам гэбни. Под потолком тускло светит голая лампа накаливания без плафона, и лицо Олега освещает по большей части рыжий свет из окна. Бледная кожа стала пёстрой — засохшие брызги крови — черные, как нефть — синюшные от тени щетины щеки, отливающие фиолетовым мешки под глазами. На одежде следов было не видно — поэтому они и носят черный — но Олег знал, что на рубашке и пиджаке осталась несводимая гранатовая россыпь. Глаза у него блестели. Лихорадочно, ярко — на языке тут же появился привкус соли и песка, отголосок того времени, когда он выглядел вот так почти всегда. — Они сделали фотографии? — не отрывая от себя взгляда, спрашивает Олег, растирая кровь по щеке пальцами. — Кто? — осторожно переспрашивает Константин Евлампиевич. — Пресс-служба, журналисты, кто там толпился у въезда, вспышек было непроглядно, — он касается воды пальцами. Ледяная. — Когда тело президента переводили в патологоанатомическое отделение, я шел рядом с каталкой. Я хочу знать, сделали ли фотографии. Константин Евлампиевич достает из нагрудного кармана платок и протягивает его Олегу. — А вы знаете, что делаете, Олег Давыдович, — куда-то в сторону говорит он, — я в вас, честно говоря, и не сомневался никогда. Пока Олег оттирает тяжелые присохшие капли, превращая белоснежный платок в испорченную тряпку, Константин ищет для него всё в собственном смартфоне. Для человека неопределенного возраста и неопределенной широты опыта тот обращался с информацией и любыми связанными с ней технологиями удивительно легко. — Вам это понравится, — он разворачивает экран к Олегу, — стоит на заглушке лайв-трансляции у “Наутилуса”. На фотографии он едва ли на себя похож, но это и не важно. Олег приближает изображение. В ослепляющем свете техники проявилось все скрытое, заблестели на черном кровавые разводы, и сливающийся в темноте с грязью цвет крови на его коже превратился в безапелляционно алый, яркий, как будто горячий — и одной окровавленной рукой тот указывал расступиться и дать дорогу, другой — прикрывал голову Сергея от камер. Олег и не знал, что выражение его лица не было на самом деле каменной маской. Стали понятными все странные взгляды украдкой, потому что самому Олегу смотреть на собственное искаженное болью выражение было… тяжело. Неловко. Он был некрасивым, подбородок и нижнюю губу с левой стороны перекосило, и волосы сбились в пыльное гнездо. Оторвать взгляд было невозможно. Вот это было лицо того, кто потерял Сергея Разумовского. Залитое его кровью и обезображенное скорбью, неудобной, слишком настоящей. Такое молодое лицо. — Хотите, чтобы эту фотографию видели везде? — уточняет у него Константин Евлампиевич, забирая телефон. — Нас ждут. — Если не найдете ракурса лучше. Верю вашему чутью, — Олег шмыгает носом и смотрит на платок в своей руке, оставляя его в мусорном баке. У дверей патологоанатомического отделения среди остальных сотрудников администрации и военных их ждет мнущийся и жмущийся к стене врач в замызганном халате, что-то настойчиво пытающийся объяснить окружающим его людям. — Поймите, других законов на такой случай не придумали, а других распоряжений сверху не поступало, — он нервно потирает большими пальцами крепко сжатые ладони. — Все документы готовы, но их может принять только близкий родственник. Я не хочу вам мешать, упаси боже, но нарушать порядок… в такой ситуации... — Я супруг, — устало говорит Олег, подходя к ним быстрым шагом, — закончим со всеми формальностями быстрее, это вопрос госбезопасности. Врач смотрит на него поверх очков, приоткрыв рот, как рыба в аквариуме, бегает глазами по сторонам в поисках — в повисшей тишине только Константин Евлампиевич утвердительно кивает и повторяет выражение нетерпения, проявившееся на лице Олега. — Прекрасно, — моргает тот, — пройдемте. Снова змеистые коридоры госучреждений, как катакомбы, только эти — светлые, узкие, заставленные бесконечными шкафами, покрашенными жирно белой краской и на ней только и держащимися. К Константину Евлампиевечу присоединяется высокий и тощий Степан Дмитриевич, и его прохладную компанию Олег предпочел бы изначально. Они держат уважительную дистанцию за его спиной, но Олег чувствует, как те обмениваются между собой только им одним понятными знаками, общаясь почти без слов. — Прошу прощения за задержку, — пытается извиниться их провожатый, — я не знал, что Сергей Константинович состоял… в браке. — Вы и не должны были, — коротко отвечает Олег, — я должен проводить опознание? — Боюсь, что да, — как только ему начинают сочувствовать, необходимый Олегу страх начинает отступать, но этот врач, когда перестает трястись, хотя бы перестает его раздражать, — лицо не было повреждено, это не потребует от вас много времени. — Я сам могу назвать вам время, когда его сердце остановилось, — выдавливает из себя Олег, — пожалуйста, покончим с этим. Бледный, как простыня на секционном столе, и такой же тонкий, врач приоткрывает лицо. Степан Дмитриевич хватает его за локоть за секунду до. Сначала Олегу хочется заорать — закройте, уберите, достаточно — он зажмуривается, вспоминая живые глаза, теплый лоб под его губами, запах ветивера и мягкий загар; образ этой посмертной маски, словно разлитая на его память кислота, с мерзким шипением выжигал все воспоминания о Серёже, живом Серёже, оставляя на их месте этот развороченный бледный череп с рыжей паклей. Степан Дмитриевич крепко держит его ледяными пальцами, пока Олег на ощупь находит под простыней Серёжину руку. Она еще немного теплая. Из его груди вырывается надсадный звук, как будто бы Олега ударили под диафрагму. Врач дергается и задевает плечом дребезжащий стеклом и инструментами шкафчик. До похорон он больше Серёжу не увидит. Это ведь уже не его Серёжа, его здесь нет — это просто остатки тела, мясо, уже не единожды вскрытое и зашитое, но Олегу хочется подождать еще немного, дождаться — чего-то, продолжить держать за руку, как будто он может удержать ускользающее тепло. — Спасибо за вашу работу, я возьму, — откуда-то слева звучит голос Константина Евлампиевича, — Олег Давыдович, расписывайтесь и уходим. С судорожным вздохом он распахивает глаза, смотрит снова; расписывается везде, где суетливо и неловко тыкает пальцем врач; Степан Дмитриевич тащит его к выходу, но Олег выдавливает из последних остатков воли: — Секунду. Одну. Он заглядывает в это лицо с решимостью, осознанием — это может быть последний раз, когда Олег сможет вглядеться в родные черты. Голубые глаза застыли, но когда-то они смотрели с нежностью; прореха обескровленного рта когда-то складывалась в хитрую, тонкую улыбку. Олег рассматривает радужки, не доверяя воспоминание об их цвете фотографиям, выискивает среди пятен и крови все изломы и родинки, остатки правды о том, каким был его Серёжа на самом деле. Настоящий Серёжа остается здесь, в холодной кафельной комнате, а за её порогом начнётся история. Роскошь знать его настоящим досталась только одному человеку во всей бескрайней стране. Такой же холодной и неуютной, как это последнее пристанище. Олег нежно касается Серёжиных век пальцами, навечно закрывая его глаза. До дверей его ведут под руки.