Черный ворон

— Кому вы доверяете, Олег Давыдович? — Григорий Павлович раскрывает перед ним портсигар с гравировкой ведомства. Олег убежден, что в этих залах уже много лет как запрещено курить. — Объективно. — Полковник, если результаты допроса окончательны, то боюсь, что никому, — Олег принимает предложенную сигарету, — но я так не думаю. Они стоят перед тяжелыми дубовыми дверями штаба, ожидая начала экстренного собрания. Олег валится с ног, чувствует себя неприятно — парфюм, смешивающийся с запахом нечистого тела, ощущается хуже, чем амбре от роты после марш-броска, сладкая приторная грязь. Лучше пахнуть дорогим табаком. — Этот человек мог бы быть либо безумцем, либо профессионалом почище нашего, — он крутит сигарету пальцами, — но безумцы не проходят психологический отбор и ведут себя иначе, когда начинаешь выдирать им ногти за ложь. Я отдал приказ привезти стоматолога, сделать ему ренгтен или что еще, обшмонать все вещи, заглянуть ему в каждую дыру под наркозом, чтобы не попытался соскочить — Олег потирает переносицу, — думаю, что мы найдем капсулу с ядом где-то. Ублюдок у меня под радаром несколько лет пролетал, и чтобы вот на такое решиться? Нет, Григорий Павлович, — тот внимательно щурит глаза, — стрелка завербовали после того, как его приняли в нацгвардию. Но мало кто изнутри системы стал бы пользоваться такими методами. Григорий Павлович достает из кармана коричневого пиджака кажущуюся маленькой в его большой руке “зиппо” и подкуривает Олегу. Металлическая крышка отражает свет луны, как блеснувший клинок. — Для национальной безопасности такие нюансы не играют роли, Олег Давыдович, — мягко отвечает он, — случай беспрецендентный. Ваши воронята выклевывают журналистские сенсации, как могут, но подрыв изнутри кого-то да вдохновит на глупости. — Вы развалили громовское подполье, они и за неделю не соберутся, Григорий Павлович, не начинайте, — Олег почти отмахивается, — пусть… упиваются. Пока могут. — Собираетесь показательно сажать? — Собираюсь скорбеть — Олег глубоко затягивается, — по безвременно покинувшему меня супругу. Кажется, что Олегу удалось его, после стольких лет, по-настоящему удивить. На немолодом лице проявилась непонятная эмоция, подчеркнувшая все морщины. В конце бесконечного коридора послышались быстрые шаги, мягко утопающие в толстом ковролине. — Не говорите мне про непонятные игры, Григорий Павлович, — Олег заглядывает ему в глаза, сверяясь с внутренним камертоном — верить, не верить, подставить ли шею, — я прошу вас быть мне союзником в последний раз. Мимо проходит, как крейсер, не удостоив приветствия, министр обороны Козлов; Олег хмыкает про себя. Допустим, почему его уже похоронили, он понимает. — Я так и не принес соболезнования, Олег Давыдович, — Григорий Павлович кладет ему руку на предплечье, — сочувствую вашей утрате. В его взгляде — ни капли жалости, и Олег благодарен за это. — Я думаю, что мне стоит уйти в отставку, — галстук Олега развязан и висит вокруг ворота, пока он сидит на краю постели, уперевшись руками по бокам, — я… не для этой работы сделан. Разумовский порхает по спальне совершенно беззаботно, делая какие-то свои вечерние дела, будто бы сегодняшний день не был величайшим провалом службы безопасности. Из Петербурга пришли просто отвратительные новости, они проворонили не только утечку, журналистку, которая её опубликовала, но и еще никого иного как Игоря Грома, притащившегося её спасать — все за один день. — Не говори глупостей, — Сергей отвечает ему из ванной, — кому еще я должен доверять, кроме тебя? Григорий Павлович сросся со своим местом, да и не нужен я ему особенно. Я не приму отставку в любом случае. — Я не справляюсь с самым важным, — Олег сутулится, — я не могу защитить тебя. Сегодняшний слив — моя вина как непосредственного руководителя. Серёжа, они подобрались очень близко, а я не заметил или — или не понял, я не знаю, — он проводит по волосам руками, — не надо держать меня на высокой должности только потому, что ты хочешь мое эго потешить, найди кого-то более компетентного. Я переживу варку борщей президенту и статус домохозяина, главное, чтобы ты был в безопасности. Сергей выходит из ванной, скрестив руки на груди, и длинные рукава его черного халата угрожающе остро свисают с запястий. — Волков, ты соображаешь вообще? Поверить не могу, что ты так расстроился из-за этого недоразумения, подумаешь, нашли, что я в каком-то лохматом году купил виллу в теплых странах, и что заначка у меня на черный день лежит. Нет в этих материалах ничего, там даже про то, что мы на этой вилле с тобой делали нет, а вот это, — он поднимает указательный палец вверх, — уже была бы сенсация. — Ты не относишься к этому серьезно, — приходит очередь Олега складывать руки на груди, — за Пчёлкиной даже редакция не стояла, они открестились от неё тут же. Может, там и нет ничего по-настоящему криминального, но найти она это как-то смогла. Ты уязвим. Ты хочешь, чтобы в следующий раз твиттер обсасывал, как ты финансировал революцию в… — Волков, прекрати, даже слушать не хочу, — Сергей обхватил виски руками, — хорошо, получишь финансирование на обновление кадрового состава в кибербезопасности, улучшай, как считаешь нужным, но я не отпущу тебя никуда, точка. Они смотрят на друг друга, все еще нахмуренные, но уже потерявшие почву для конфликта. Не меняя позы, Сергей поворачивается и идет к своему краю постели, молча забираясь под одеяло и отвернувшись к стенке. Олег смотрит в ковролин с нечитаемым выражением лица еще минуты две, с тяжёлым вздохом выпрямляется, стягивая с шеи галстук, но слышит, как за спиной Сергей шуршит одеялом — и касается его спины пальцами. — Ты достаточно компетентен для этой работы, — устало говорит Сергей, перевернувшись на спину, — ты справляешься. Да, наверняка тебя на голову выше какой-нибудь израильский разведчик, но… — он перехватывает руку Олега, — все ошибаются, даже самые лучшие. Но только ты поступишь в моих интересах, если ошибешься. Мне нужно, чтобы у тебя была власть, настоящая, — Сергей поглаживает его большим пальцем по ладони, — тогда ты сможешь защитить меня. И всё, что я делаю.