Черный ворон

— Это так сложно, — Олег проводит по карте пальцем, — боже, никогда так не хотел, чтобы у нас нашлись хоть какие-нибудь родственники, чтобы они могли помочь. Планирование похорон затянулось глубоко за полночь. В целом из-за того, что время на это было только ближе к ночи. Ему повезло, что Федора Михайловича такое расписание вполне устраивало — больше обратиться было не к кому. Но не то чтобы Олег горел желанием ехать домой. — Разве ваша, ну, хотя бы воспитательница не проявилась, не выразила соболезнования? — тот наливает им обоим виски в круглые широкие стаканы на колотый лед. — Кажется, что Людмила Васильна благодарна за всю помощь приюту, но видеть ни меня, ни гроб не желает, — Олег откидывается в кресле за рабочим столом, — её родной сын… помните митинги в апреле? Мне кажется, она и цветы не присылала. — Прискорбно, — Федор Михайлович ставит стакан перед ним, — кстати, говоря о цветах. Вы выбрали композиции? Олег молча поднимает на него усталый взгляд, поджав губы. — Я не понимаю в этом ничего. Мне нужно утвердить список приглашенных лиц для службы безопасности, но я, черт побери, во внешней политике просто сапог, — он потирает лоб запястьем, — дерьмовая из меня первая леди. Федор Михайлович делает сочувственное выражение лица. — Я, знаете, читал… про супругов президентов, диктаторов. Когда увидел, как кто-то сравнил фотографии, где я выхожу из больницы и те самые, с Джеки Кеннеди. Её розовый костюм… мне до неё далеко, — Олег поворачивает голову, упираясь щекой в кожаную спинку кресла, — так вот, если бы не она… убийство американского президента в новейшей истории могло просто раствориться. Её скорбь, — он вдыхает полной грудью, — была величественной. Олег смотрит в темное окно, куда-то вдаль; глаза устали от экранов. Он касается кулона, спрятанного под рубашкой, вдавливает его пальцами в грудь, стараясь ощутить отрезвляющий укол боли. — Сергей никогда не хотел, чтобы я подыгрывал в дипломатии как супруг президента, считал, что это на самом деле “монархический пережиток”, — он изображает кавычки пальцами в воздухе, — Я на эту роль никогда и не подходил, — Олег постукивает пальцами по грудине, — может, мне стоит найти каких-то других людей. Моё место в поле и допросной. — Сдаетесь, Олег Давыдович? — Федор Михайлович поднимает светлые брови. Его тонкие черты складываются в гримасу неодобрения, — Не ожидал от вас. — Да кто вы такой, чтобы… — Олег осекается, — Я не сдаюсь. Я трезво оцениваю свои возможности. Федор Михайлович смотрит на него поверх очков со смесью сочувствия и разочарования. Они с Сергеем чем-то похожи — как пламя очага похоже на лесной пожар. И тем не менее — среди всех у Олега именно с ним получалось находить общий язык. Доверять неприятные вещи, такие слабости. — Если вам не хватает сил, найдите помощь, — Федор Михайлович изящно подхватывает свой стакан, — пригласите ассистента из министерства иностранных дел, они будут в восторге от того, что вы подумали о том, чтобы не развалить их многолетнюю работу, найдите телефон флориста у вашей домоправительницы. Вам и не нужно делать абсолютно всё, но вы должны быть центром событий, — взгляд его становится необычно пронзительным, — Олег Давыдович, интуиция вас не подвела. Вы уже превратили эту политическую катастрофу в личную трагедию. — Федор Михайлович салютует ему, — Доведите дело до конца. Олег молча тянется за своим стаканом, не разрывая зрительный контакт, выпивает виски одним глотком и морщится, кусает губы. Федор Михайлович так и ждет ответа — не угрожающий, не опасный с виду человек, но требовательный донельзя. Стол завален бумагами, папками, посреди которых лежит несчастный планшет с картой шествия, которое Олег только задумал — и которое служба безопасности наверняка раскритикует и запретит. Сколько придется потратить денег, ресурсов, сколько сорвать с места — и подвергнуть потенциальной опасности людей. Сергей тратился на политику еще щедрее, чем на искусство — он бы одобрил; но для Олега это было почти слишком. — В нашей стране нет официального протокола похорон первых лиц, хотя есть на что опираться, — медленно начинает Олег, — всё будет подписывать Седых. Это может быть поводом установить такой протокол. — Администрация подхватит это начинание, не сомневайтесь, — Федор Михайлович кивает, — знаковый момент и для вас. — Мне нужно идти за гробом долго, — он ведет пальцем по карте снова, — мимо Зимнего. Пронесем гроб по Дворцовому мосту, — он хлопает подушечкой пальца по экрану, приближая изображение, — запишите, нужно выбрать место на Смоленском кладбище. — Вы уверены? — Федор Михайлович наклоняется над его плечом над картой, — Не на Новодевичьем? — Не уверен, — Олег поднимает на него взгляд, — но пока таков план. У него в целом есть идеи, представления. Сергей не оставил в завещании ничего о похоронах, и Олег мог только предполагать, чего бы он хотел — никакого отпевания, никакой военной техники; рука не поднималась положить его в гроб в окружении любимых цветов, но наверное, это было правильно. Федор Михайлович подливал ему виски и не давал клевать носом еще несколько часов, пока грубый план не сложился воедино. Олег старается не думать, что именно планирует, отвечая себе на вопросы: сколько лошадей? Кто должен быть частью процессии? Кто повезет гроб? — Почему вы так заботитесь об этом? — спрашивает Олег, когда они, наконец, решают, что на сегодня достаточно, и Федор Михайлович забирает с его стола планшет и стаканы с почти растаявшим льдом. — Вы… очень сильно помогли мне. Спасибо. — Ох, Олег Давыдович, не вы ли сказали мне: “столько людей потеряли нечто большее в этот день, Сергея Константиновича любили”, — Федор Михайлович вздыхает и качает головой, — а сами так удивляетесь, что кому-то он мог быть дорог, кроме вас.