Среди сигарет

      Я зашёл в квартиру так, как ещё никогда не заходил. Дверь за моей спиной захлопнулась с такой силой, что в пределах моего разума весь дом содрогнулся, а с потолка посыпались крошки штукатурки. Я сполз вниз по стенке, держась руками за волосы, и отставил кружку в бок.       Винить себя за всё ненормально и неправильно. Ссора произошла из-за мальчишки, который явно на всех уроках ОБЖ сидел в наушниках и бакланил, но почему-то именно я сейчас сижу на полу в прихожей в полном отчаянии. Я не обязан сжигать себя, чтобы согреть других. Такая привязанность к первым встречным ничем хорошим не закончится!       Я расслабил руки, которые тут же ударились об линолеум, и поднял голову. В зеркале можно было детально разглядеть побитого жизнью человека. Такого уставшего и морально искалеченного, что даже ему самому от себя становится тошно.       — Я больше туда не поднимусь… — тихое и слабое, но такое злое и точное утверждение глухим эхом пронеслось по пустой квартире.       Никогда. Хоть бейте меня, хоть подкупайте. Ни за что. Даже под дулом пистолета.       Я не хочу больше видеть этого паршивца, у которого всё, видите ли, «хуже чем у остальных». У него две руки, две ноги, мать жива и пули над головой не летают! Что ещё нужно для спокойной жизни? Даже не счастливой, а спокойной?! Похоже я уже не понимаю проблемы нынешних подростков, хоть и сам не так уж и давно вылез из этой шкуры. Я знаю и по себе, что друзья и хорошие отношения с родителями не всегда нужны и важны в определенный период жизни. Хотя, учитывая то в какой жопе я в итоге оказался, я явно не прав… Поддержка всё же нужна каждому… Всё сводится к тому, что именно я та самая единственная поддержка Антона, которая ему сейчас так нужна, и мне это не нравится. Очень не нравится…       Собравшись с силами и подобрав кружку, я встал, поправил очки и причёску и, кое-как переставляя ноги, пошёл на кухню, пока в глаза всё сильнее темнело то ли от усталости, то ли от печали. Учитывая всё это, можно сделать вывод, что Антон специально выводит людей на негативные эмоции. «Энергетический вампир» по-современному. Но таким людям не больно, а ему… За эти два дня я успел прочувствовать много всего и точно могу сказать, что этот парнишка какой-то… Другой? Тут никак нельзя добавить конкретики. Другой и всё! Он как тот самый детский блокнот с замком — закрыт, но как только ты найдёшь нужный ключ, то он сразу же без сопротивления откроется. Но где же этот ключ?       Антон отчасти является для меня загадкой, которую я пока не спешу разгадывать, а после того что произошло сегодня, видимо даже и не начну. Всё что не делается делается к лучшему! «Отличная» попытка утешить себя, Арсений!..       Наконец дойдя до кухни, я вымыл кружку, вновь взглянув на котенка на ней. Кружку захотелось разбить. Но после открытия навесного шкафчика, я передумал. Одна кружка и три тарелки… Да уж… Мой сервиз явно кого-то обделяет.       Открыв уже другой шкафчик, я достал пачку макарон и, пробежавшись глазами по названию, сделал вывод, что буду готовить именно их. Налив в кастрюлю воду и поставив её на плиту кипятиться, я вышел на балкон.       На этот раз пачка сигарет лежала уже на самом видном месте. Казалось, что вся мебель указывает на маленькую картонную коробку, одиноко лежащую на тумбе. Я просто обязан признать, что она и вправду манит. Манит даже того, кто этим не увлекается. Любопытство почти всегда побеждает в борьбе с благоразумием.       Я по уже весьма заезженной пластинке заканчиваю с прелюдиями и приступаю к основной части, наслаждаясь запахом, вкусом и видом. На самом деле наблюдать за узорами в дыме весьма интересно. Даже в какой-то степени завораживает.       В такой обстановке ты непроизвольно начинаешь задумываться о чём-либо, а точнее о вечном.       В чём смысл жизни?       В чём смысл моей жизни?..

А смысл моей жизни: …

      Неожиданно для меня на подоконник приземляется голубь с характерными для него звуками. Белый голубь без единого вкрапления других цветов. Таких голубей можно было увидеть только на чьей-то свадьбе.       Он смело ходит по подоконнику, резко разворачивая голову то влево то вправо, тем самым рассматривая меня под разными ракурсами. Я тоже начал всматриваться в его золотистые глаза, в которых мельком проявлялся зеленоватый оттенок.       Вдруг за спиной послышалось шипение. Я обернулся.       Макароны!       Я развернулся дабы выкинуть сигарету.

…его нет.

      Голубь исчез точно так же как и появился — внезапно! Он улетел, забрав с собой все мои негативные мысли, так что теперь мне хотелось только поесть макарошек с кетчупом, но сначала их нужно было приготовить.

***

      Спустя некоторое время возни у плиты на столе стояла тарелка полная макарон. В животе заурчало.       Я достал из холодильника кетчуп и приправил им тарелку с моим ужином. Налив в чашку кипяток из чайника, который я поставил от нетерпеливости и безделья, я начал наблюдать за тем, как заваривается чай.       За окном становилось всё мрачнее и мрачнее, а звуки с улицы доносились всё реже и реже. В квартире было тихо и лишь стук вилки об тарелку иногда разносился по кухне. Люблю эту атмосферу: тишина, покой, пустота… Пусто везде. Пусто в себе.       Я доедаю макароны и, на всякий случай подув на содержимое кружки, выпиваю весь чай за один подход. Кружка приземляется на стол с лёгким звоном, а я прислоняюсь к стенке, не отпуская её. Я повернул голову в сторону микроволновки.       — 20: 08… — мозг твердил, что пора уже готовиться ко сну, чтобы хоть раз в своей жизни выспаться, но вставать было категорически лень, поэтому я повернул голову в сторону окна.       Фонари горят, небо темнеет, машины ездят — всё как обычно, но всё же что-то не так… В это время несколько дней назад я увидел как маленький огонек падает вниз. Он был первым и последним в такое время суток, но он явно не был первым и последним в графике выпадения «сигаретных осадков».       Внутри уже не пусто. Внутри уже что-то загорается. Фитилёк, по которому медленно ползёт огонек, который неизвестно когда приведет моё сердце к каким-то ярко выраженным эмоциям, но вот когда это будет — это уже вопрос. Но я подожду. Буду надеяться на что-то хорошее. Что-то подсказывает мне, что «хорошее» будет завтра, а именно это мотивирует меня встать со стула.       Я доношу посуду до раковины и включаю воду. Кастрюля, вилка, тарелка, кружка. А на кружке я задержался. Глаз котенка перекрывало какое-то коричневое пятно. Я начал старательно тереть его губкой, но оно не исчезало. Отложив губку в сторону, я начал тщательно тереть пятно пальцем, а потом и ногтем. Наконец пятно исчезло и, выключив воду, я протёр кружку полотенцем и начал наслаждаться своим трудом, вытянув руку перед собой.       Улыбка медленно менялась в худшую сторону, а рука на ручке посуды сжималась всё сильнее и сильнее.       Зеленоглазый котенок…       Каждая деталь во внешности и образе Антона прилетала мне в голову отдельной пулей из одного и того же автомата. Совесть съедала меня изнутри.       Это моя любимая кружка с очень милым котёнком на ней… Она ей была, есть и всегда будет.       Рука взмывает вверх и сразу же летит вниз. Оставалось только ослабить оковы пальцев, и кружка бы разбилась вдребезги, но вместо этого я падаю на пол, а она до сих пор продолжает обречённо болтаться у меня в руке. Несколько раз намеренно ударившись затылком об тумбу, я закусываю губу.       — ДА ЧТО СО МНОЙ НЕ ТАК?! — мой низкочастотный крик эхом разносится по квартире, а через окно вылетает и на улицу.       Оставив кружку на полу, я быстро ухожу из кухни, захлопнув за собой дверь.       «Забудь!» — твердило всё, а я не слушал. Продолжал упорно приводить оправдания поведению Антона. Он чем-то напоминает мне солнце. Чёрное солнце. Но разве такое солнце светит и греет? Наверное. Я ещё не понял.

***

      Я сделал всё: покурил, поел, попил, помылся, переоделся в пижаму, надел тапки, справил нужду, почистил зубы, накрылся одеялом — что ещё нужно, чтобы уснуть?! Я уже где-то час лежал, смотря то в окно, то в стену, то в потолок. От безысходности я уже успел загуглить: «Как быстро уснуть?» Посмотрев что-то под названием «АСМР», где какой-то мужчина почавкал мне в наушники, прослушав умиротворяющую музыку и сделав пару физических упражнений, я успел разочароваться в силе интернета. Я уже начал искать на себе «точку сна», как вдруг мою голову неожиданно посетила интересная мысль — молоко. Теплое молоко. Я направился на кухню, надеясь, что хоть эта идея поможет мне погрузиться в мир сновидений.       Пару раз чуть не врезавшись в стены квартиры, которые ночью как будто ещё больше сближались, я всё же дохожу до кухни. Свет холодильника озарял всю кухню, наполняя ее тусклым светом. Дверцу холодильника запросто можно сравнить с входом в сказочную страну, ведь в обоих случаях за ними таится что-то волшебное и в какой-то степени желанное. Я беру в руки наполовину пустую коробочку и подхожу к навесному шкафчику, чтобы достать кружку, но спотыкаюсь именно об неё, забыв, что несколько часов назад я оставил её тут одну. Упав, кружка обо что-то ударилась и беззвучно легла на линолеум. Чуть-чуть поползав по полу, я нахожу бунтарщицу и наконец наливаю в неё молоко, ставя в микроволновку, предварительно посмотрев на время.       — 23: 45… — шепотом, как будто боясь кого-то разбудить, говорю я, прежде чем нажать на кнопку на микроволновке.       Минута ещё никогда не тянулась так долго и мучительно. А может просто я куда-то спешу. Тут смотря как посмотреть.       Когда прошла половина от назначенного времени, я перестал верить в эффективность этого способа, но всё же продолжил ждать.       Минута прошла, и я достал кружку с теплым молоком. Вспомнилось детство. Такое беззаботное и счастливое. Детство…       Чуть-чуть отпив молока, я решаю, что мне надо проветриться и выхожу на балкон. Мне кажется что это место я посещаю даже чаще, чем спальню. Я открываю окно, так как холода, пробирающегося прямо под кожу, мне не хватает. Лёгкий, но очень холодный ветерок бьёт мне прямо в лицо. Я делаю ещё глоток, и меня наконец-то начинает клонить в сон. Радость появляется на моём лице в образе улыбки, которую я мгновенно подавляю, боясь вновь потерять чувство усталости. Я решаю остаться на балконе, пока не допью молоко.       С каждым новым глотком мне становится теплее, но ветер мгновенно меня остужает, из-за чего мне хочется залезть под одеяло и остаться там до самого лета. Пару поколеченных жизнью фонарей, которые еле как освещают улицу, начинают казаться ещё ярче, из-за чего я щурюсь, и они становятся похожи на звёзды, которых сейчас то и не хватает на непробиваемом черном небе. Улица перестает быть темной и зловещей, но это не мешает людям, редко появляющимся в дверях автобусов, исчезать в её мраке.       Молоко в кружке заканчивается.       Я опускаю голову вниз, больше не в силах её держать.       Под окном мигает фонарь с выбитым стеклом. Это выглядит весьма зловеще. А ещё страшнее становится тогда, когда в свете фонаря внезапно появляется высокая худая фигура, скрывающая своё лицо за капюшоном черной кофты на застёжке. Неизвестный медленно заходит в арку под домом, закуривая сигарету. Я пытаюсь оправиться от своеобразного скримера, как вдруг из темноты выходит уже другая фигура, проходя точно такой же маршрут, но чуть медленнее. Этот человек был ниже, но явно имел мышечную массу в отличие от парня, проходившего тут только что. Мужчина тоже скрылся в арке под домом.       Я решаю всё же поднять голову, чтобы не умереть на балконе от страха.       Когда моё сердце наконец успокоилось, я зевнул и потёр глаза. Ноги начали слабеть, а тело медленно превращаться в жижу. Я потягиваюсь и делаю вывод, что банально помыть кружку я сейчас не смогу, поэтому весьма разумно будет оставить её здесь, так как завтра до работы я в любом случае выйду на балкон.       Я уже собираюсь уходить, как вдруг в ушах начинает звенеть от бесформенного крика с улицы. Далее слышно чуть более тихое «Помогите!»       Этот голос я ни с чьим не спутаю… Кричал Антон.       Я вылетаю с балкона, из-за чего двери бьются друг об друга. Не накинув на себя абсолютно ничего, я выбегаю из квартиры и в пару шагов преодолеваю всю лестницу. Я открываю дверь подъезда и, не обращая внимания на холод, бегу в арку, которая находилась справа. Как только я заворачиваю за угол, мне открывается вид на самую ужасную картину в моей жизни. Молящий о помощи парень был прижат к стене. Он пытался вырваться, но все его попытки были тщетны. Его рот был прикрыт чужой ладонью, а руки, движения которых тоже блокировались, подняты над головой. Нападавший что-то шепчет на ухо своей жертве, после чего она перестает сопротивляться. Шею Антона начинают целовать, а замок на кофте ломают, из-за чего собачка отстреливает куда-то в сторону.       Я больше не могу это лицезреть.       Я срываюсь с места и одним максимально сильным ударом в висок сношу нападавшего в сторону, разбивая кожу руки об его голову. Свет фонаря падает ему на лицо, что весьма усугубляет ситуацию.       — ВОЛЯ?! — мужчина встаёт и, не мешкая, вручает мне ответный удар в бровь, после чего убегает в темноту улицы.       Придя в себя, я бросаюсь к Антону, который скатился вниз по стене и скрутился в калачик. Его всхлипы настолько громки, что, кажется, как будто они наигранные. Арка эхом отражает его редкие, но весьма болезненные вздохи. Я не вижу его лица, но точно знаю, что по его нему сейчас катятся горькие слезы, которые с лёгкостью можно сравнить с градом. Отличий почти нет.       Я протягиваю руки, дабы, наконец, примерно понять состояние пострадавшего. Темнота проводит меня до рук Тоши, которые гладили его пострадавшую шею. Они содрогались в таком сильном треморе, что он казался фальшивым. Антону плохо, он не притворяется, а я просто ещё его не простил, но я ему верю.       — Антон. Слышишь меня? Это я, Арсений, — я пальцами обвиваю запястья парня, но от этого его руки не перестают трястись. — Дай номер родителей или адрес скажи. Я тебя тут так не оставлю.       Антон молчит не в силах что-либо сказать. Он пытается, но из его рта вылетают только согласные «д» и «м», не несущие в себе никакой смысловой нагрузки. Мы так никуда не придем. Я подхватываю Антона на руки и, как только я решаюсь отнести его к себе в квартиру, он произносит заветный адрес.       Дом, в котором он живёт, находится совсем рядом — через дорогу, прямо напротив моего.       Я разворачиваюсь, и мы выходим из-под арки. Фонари слепят, и я жмурюсь. Антон наверное тоже. Несколько секунд постояв на месте и привыкнув к свету, я открыл глаза и посмотрел на Тошу. Он не открывал глаз. Лежал смирно, стараясь не дёргаться, но у него это очень плохо получалось. Обветренные губы были искусаны до крови, которая уже успела засохнуть на них. На щеках были видны дорожки от слез, а на шее остались багровые пятна. Мне от этого противно. Не могу представить как противно Антону. Он то трёт шею, то впивается в неё нестриженными ногтями, только усугубляя ситуацию.       Подросток дрожит, как осиновый лист. Он прижимается ко мне всем своим телом и прячет лицо в моей пижамной майке, оставляя на ней мокрые следы, которые может и высохнут, но всё равно останутся там навсегда.       Я боюсь за Антона. Мне так страшно, кажется, не было ещё никогда, а от этого ведь ещё страшнее.       Изначально в голове было кучу вопросов и обид, но сейчас это явно не важно. Потом всё обдумаю и сделаю выводы. Когда-нибудь…       Мы идём то в полной темноте, то в свете мигающих фонарей. Вокруг тишина, и только редкая машина может её прервать. Антон перестал всхлипывать, но продолжил дрожать то ли от ещё не прошедшего страха, то ли от холода. А мне не холодно. Возможно адреналин помог мне согреться, а возможно и Антон. Я опустил голову вниз.       Нет. Он всё же солнышко. Самое настоящее солнышко, которое греет и светит, несмотря ни на что. Я не позволю ему погаснуть. Нет. Он этого не заслужил.       — П-п-право. — заикаясь говорит Антон, после чего я поворачиваю к нужному подъезду. Это был единственный подъезд с выбитой лампочкой, что меня слегка смутило.       Поднявшись на нужный этаж и найдя нужную квартиру, я уж было хотел попросить ключи, но одним лёгким нажатием на ручку тяжёлая кожаная дверь со скрипом открылась, демонстрируя интерьер квартиры. Он явно оставлял желать лучшего. Голые полы без ковров были убиты в хлам, а пыль комьями лежала в уголках. Где-то даже можно было найти окурки и осколки. Мебель явно не менялась ещё с распада СССР. В углах на потолке была паутина, а пауки, даже не боясь хозяев, сидели на своем хозяйстве, ожидая появление какой-либо пищи, которая тут явно была нередкостью. Об обоях и говорить почти нечего — в некотором местах их просто не было, а где были, они казались такими старыми, что лучше всё-таки и без них.       -Опусти м-меня… Я в ванную пойду, — не медля, я опускаю Антона на пол, пока тот вновь кладёт руки себе на шею. — Иди в комнату слева. В остальные н-не входи. — подросток уходит в глубь квартиры, а я точно по инструкции сворачиваю налево, останавливаясь перед закрытой дверью.       Дверь такая же как и вся квартира — убитая, потрёпанная и старая. На ней отчётливо видны следы от ударов и неглубокие порезы. Неизвестно чем и кем они сделаны, а это лишь нагоняет ужас, растущий с каждой секундой нахождения в этой квартире.       Я открываю дверь, думая, что там всё точно так же, но я глубоко ошибаюсь. Комната ухоженная и чистая. В ней явно убирались ещё вчера. Стоящая в углу кровать была заправлена и бела, как первый снег. Из-под неё виднелись чёрные тапки, которые, скорее всего, очень велики Антону. Рядом стояла маленькая тумба. На ней располагались настольная лампа и ночник. В другом углу комнаты стоял стол, доверху забитый разной канцелярией, а рядом с ним находился довольно маленький шкаф. Строго посередине лежал черный бархатистый ковёр. В комнате был выход на балкон, который, как я заметил через окно, почти не был обустроен: одна сплошная бетонная коробка с дощечками на одной из стен. Там висели чьи-то фотографии, но из-за ночной темноты, я не смог понять кто на них изображен.       Я сел на кровать, надеясь, что Антон не против, и стал ждать. В голове наконец-то всё начало становится на свои места. Я вспомнил всё что происходило под аркой до самых мелких деталей. Я вспомнил все движения Тоши. Я вспомнил лицо нападавшего. Воля… Мой коллега, от которого изначально веяло чем-то странным, а теперь я вижу его в ночной темноте в попытках изнасиловать шестнадцатилетнего школьника. Мне непонятно зачем ему это. А самое главное, что он шепнул мальчишке на ухо, что он перестал сопротивляться? Я не думаю, что Антон мне скажет. Нет, уж теперь я позабочусь об его увольнении! Это самое малое, что я могу сделать для Тоши.       В голове начинают всплывать и обиды. Обиды на Антона. Обиды, из-за которых я был готов больше никогда не приходить на крышу, а сейчас я сижу у Антона дома в пижаме и тапочках, ожидая его из ванны. Я так быстро его простил. Значит ли это, что он мне дорог? Возможно мне просто настолько скучно и одиноко, что чужие проблемы для меня являются чем-то вроде временного занятия. Чем-то, что можно бросить уже завтра, отмазавшись другими делами. Но я так не сделаю. Нет. Клянусь своей работой. Клянусь своей квартирой. Клянусь собой.       Вдруг ручка двери опускается, и в комнату вваливается Антон. Он закрывает дверь на замок, а после чего падает на пол, закрывая лицо руками. Я подрываюсь с места. Слегка приблизившись к хрупкому телу, я обвиваю его руками, шепча на ухо заезженную фразу: «Всё будет хорошо…» Но только будет. А будет ли это «будет»? Может оно никогда не случиться, а тогда зачем его ждать? Может нужно просто готовиться к худшему, тогда счастливые моменты будут давать больше эмоций? Не знаю. Не пробовал.       Я подхватываю Тошу на руки, перенося его на кровать. Антона вновь начинает трясти, как будто тот оказался на тридцатиградусном морозе без верхней одежды. Он продолжает держать себя за шею и шмыгать носом. Я кладу свои руки поверх его.       — Можно я взгляну? — Тоша поднимает голову, смотря мне прямо в душу своими зелёными глазами, в которых сейчас поселился самый настоящий непроходимый дремучий лес.       Я медленно опускаю руки Антона вниз, пока тот продолжает прожигать меня своим взглядом. Два багровых пятна и укусы стали ещё виднее. Я смотрел на них, как бы смотрел на чужую рану. Смотрел с болью и жалостью.       — М-мне п-противно. — Антон говорит так, как говорят маленькие дети при истерике.       — Я тебя понимаю… — а мне ведь не понять. Со мной такого не было, так что должной поддержки и понимая я не смогу оказать.       — П-помоги мне убрать это ощущение.       — Я не знаю как, прости…       — П-поцелуй тут. — Тоша указывает двумя пальцами на место засоса.       Я думаю. Его глаза сверлят во мне дыру. А я ведь больше ничем ему не смогу помочь. Тогда почему я ещё думаю?       Я прислоняюсь к шее Антона, оставляя на ней дорожку из коротких поцелуев.       В этот момент я почувствовал себя кем-то родным для Антона. Почувствовал себя отцом или братом, но разве братья так делают? У меня никогда не было брата, так что я и не могу отрицать правдивость всех этих действий.       Антон перестает трястись и лишь время от времени подрагивает в моих руках.       Его шея пахнет мятой, а этот запах слегка перебивает запах лаванды, поселившийся на волосах парнишки. Мне нравятся оба этих аромата.       Я не знаю с какими словами мне отпрянуть от шеи парня, поэтому продолжаю вырисовывать круги губами, несмотря на всю собравшуюся во мне неловкость. Тут Антон смелеет и собирается положить свою руку мне на затылок. В тот же миг я и отстраняюсь.       На его щеках, которые, кажется, покраснели, засохли дорожки от слёз. Уголки губ чуть приподнялись, а в глазах Антона начало появляться солнце.       Мы смотрим друг другу в глаза и молчим. Просто молчим. Не знаю что сейчас чувствует Тоша, но меня сейчас разорвёт на части от всех накопившихся за сегодня эмоций. Это молчание такое громкое, что даже уши режет. А ведь я когда-то мечтал о такой тишине, но теперь понимаю, что она мне и даром не нужна. Слишком тихо. Перебор.       Тут вдруг Антон разрывает со мной зрительный контакт и расплывается в улыбке, после чего из его рта вылетает несмелый смешок, и он начинает потирать глаза.       — М-милая пижамка, — искренняя улыбка, которой мне сегодня весь вечер так не хватало, помогает расслабиться точно так же, как успокоительное. — Люблю звездные войны.       — А я не смотрел. Алёна на день рождения подарила. — и мы снова замолчали.       Как бы некомфортно не было никто не был готов прерывать эту блаженную тишину. Влюбленные наверное уже бы поцеловались, а друзья залились смехом, но мы молчим. Тишина всё ещё терзает уши.       — Зачем ты вышел в такое время на улицу?..       — Звёзды. Они такие красивые… — Антон поворачивается в сторону балкона. — Видел? Всю неделю светят! Заснуть не дают. — он скрещивает руки и морщится.       А ведь я их не видел ни вчера ни сегодня. Странно…       — А зачем к дому, в котором я живу, подходил?       — С крыши лучше видно. Она, вроде, единственная открыта на этой улице. Обещаю, когда-нибудь посмотрим на них вместе с крыши! Хочешь завтра? — ещё недавняя печаль Антона, которую любой человек переваривал бы ещё несколько дней, сменилась энтузиазмом и счастьем.       — Не знаю…       — Пошли, пока что с балкона посмотрим! — подросток берет меня за руку, встаёт с кровати и тянет на себя. Я встаю и иду за ним.       Он отодвигает защёлку и балкон открывается. Мы заходим, оставляя дверь открытой.       — Смотри! , — Антон указывает пальцем на самую яркую из всех звезд на небе. — Она меня больше всех бесит! , — парнишка сжал руку в кулак и пригрозил им далекой звезде, которой было абсолютно всё равно на его жалобы. — Полярная что-ли?!       Я тоже решил взглянуть на неё. И вправду! Светит ярко, но явно не ярче, чем солнце. Всё же звезда тянет на название «Солнце ночи».       — Полярная звезда далеко не самая яркая на небе. — я опираюсь на деревянный подоконник.       — А какая тогда? Кстати, не опирайся, пожалуйста, на… — Антон не успел договорить, как деревяшка с хрустом падает на пол, а я утыкаюсь лицом в окно. —… подоконник…       — Прости, пожалуйста. Я могу починить. — возвращаясь в нормальную позу, заявляю я.       — Не надо я сам. Всё же школьные труды чему-то то и учат, — Тоша начинает смеяться, отодвигая кусок отломавшейся дощечки в сторону. — Ты сам-то как? — подросток проводит рукой по моей щеке.       — Я в порядке. — я убираю его руку со своего лица, пока сердце по непонятным причинам пытается вырваться из груди.       — Хорошо… — Антон поворачивается в сторону окна, вздыхая, а я продолжаю смотреть на него, лишь на секунду вновь посмотрев в окно.       Я смотрю на Антона, который с увлечением смотрит на звёздное небо. Кажется, что даже маленькие дети так на него не смотрят, как это делает Антон. Небо со звёздами, кажется, смотрят на парнишку так же заинтересовано, купая его лицо в звёздных лучах. Подросток меняет позу, но всё ещё продолжает смотреть на звёзды. Я пугаюсь и отвожу взгляд чуть правее. Теперь то я вижу кто изображён на фотографиях. По большей части там изображены мужчина и мальчик, а на некоторых лишь один мальчишка. По-видимому это Антон и его, увы, умерший отец.       — Это же ты? — несмело спрашиваю я, кивая в сторону стенки.       — Да, я. Я с папой. — грусть в голосе Тоши легко читается и, кажется, даже передаётся воздушно-капельным путём.       — Лишь по фотографиям я могу сказать, что у тебя был прекрасный отец.       — Ты прав. Он был очень хорошим человеком, но жаль, что хорошие долго не живут.       — Это не всегда так… — я ложу свою руку Антону на плече, пока он рассматривает фотографии.       — А я хороший? — вопрос поставил меня в тупик.       — Ты?.. Ты самый лучший.       — Значит ли это, что риск умереть завтра у меня выше, чем у остальных?       — Не неси чушь! — я разворачиваю парня к себе. — Ты долго жить будешь. Уж я-то об этом позабочусь! Я не смогу без тебя.       — Я знаю…       — Не знаю, чтобы я делал без тебя. Не представляю ни одного дня без тебя…       — Я знаю.       — Ты мне нужен.       — Я знаю.       — Какой же ты самоуверенный! — я смеюсь.       — А ты?       — Что?       — Уверен в себе?       — Вполне.       — Тогда ты и сам всё знаешь.       — Ты о чём?       — Значит всё же не уверен! Я раскрыл тебя! — мы залились громким смехом.       — Может и не уверен. — мы продолжаем смеяться, хотя вроде ничего смешного и не произошло.       Мне так комфортно рядом с Антоном. Кажется, я нашёл комфорт в образе человека!       — Ладно! , — вытирая слезы от смеха, говорит парень. — Посмеялись и хватит! Тебе уже, наверное, домой пора.       — А сколько время? — на мой вопрос Антон буквально из ниоткуда достаёт телефон.       — 01:57.       — Мне ж ещё завтра на работу идти… — с самым обречённым вздохом я выхожу с балкона и иду к двери.       — Поверни ключ влево. — инструктирует меня подросток, пока сам закрывает балкон.       Я делаю всё точь-в-точь так, как мне сказали, и дверь со скрипом открывается. Скрип сопровождает грохот с другой стороны двери. Полностью её распахнув, я вижу женщину, лежащую на полу. Я стою в ступоре, пока Антон подходит ко мне со спины. Теперь уже из его уст вылетает обречённый вздох.       — Иди. Дверь открыта. — зеленоглазый подходит к женщине, указывая на дверь.       — Антон!!! — пьяное произношение имени подростка разносится по всей квартире.       — Может тебе помочь? — наблюдая за тем, как Антон пытается поднять женщину, эта фраза вырывается из меня.       — Я сам!       — Уверен?       — Ты по-русски не понимаешь?! Иди давай! — Тоша улыбается мне, и я, пересилив себя, выхожу из квартиры и иду домой.       Кошки скребутся на душе, из-за того что я его оставил, но я всё же продолжаю идти, всё дальше и дальше отходя от квартиры, в которой, вероятно, сейчас происходит полнейший хаос.       Чувствую, я сегодня не усну, а завтра и с кровати не встану. Тяжёлый день, но не без радостей, а вечер особенно отличился. Вся жизнь, кажется, не была такая длинная, как один этот вечер…