Среди сигарет

      «Доброе утро!» — пели пицы. «Доброе утро!» — пел будильник. «Доброе утро!» — пело солнце. Я бы тоже спел вместе с ними, но есть как минимум одно но: я не умею петь. А так хотелось бы спеть эту веселую песенку вместе, но факт того, что проснулся я от громкой мелодии будильника, которая буквально принуждала всю квартиру танцевать, уже заставлял сомневаться в слове «доброе» в этой невзначай брошенной фразе. Не хватало ещё встать с левой ноги.       Подумав об этой примете, я выключаю будильник, сажусь на кровать и начинаю тщательно рассматривать свои ноги, вспоминая какая из них правая, а какая левая. Не думал, что спросонья мозг не может вспомнить настолько простую информацию. Возможно, на него повлиял факт того, что я спал всего четыре часа.       Убедившись, что правая нога находится там же где и всегда, а точнее справа, я опускаю её на пол. Левая приземляется вслед за ней. Я встаю и только после этого начинаю понимать насколько мне плохо. Голова раскалывается, руки и колени трясутся, волосы на голове ощущаются, как расплавленное масло, и вишенкой на этом корявом торте становятся глаза, а, в частности, веки, на ресницы которых как будто подвешены маленькие гири, не дающие глазам что-либо видеть. И я знаю, что со стороны я тоже выгляжу ужасно. Даже в зеркало смотреть не буду. Лучше сразу приму душ.       Несмотря на то, что мне ужасно плохо, малейшее движение доставляет всему телу необъяснимое удовольствие. Я литерально плыву по квартире, проходя сквозь предметы, как призрак. Это забавно. Но вода, смывает эти ощущения, открывая глаза на суровую реальность.       Из-под струек душа уже не хочется выходить, так как сквозь стены я больше не пройду. Хочется верить, что я в них хотя бы не врежусь. Весь сок моего состояния начинает ощущаться ещё больше, когда я заматываю своё мокрое тело в полотенце. Вот, оказывается, как будущим бабочкам некомфортно в коконе. Теперь я искренне им сочувствую.       Натянув на себя вещи, которые я вчера забыл убрать со стиральной машины, я ненароком заглядываю в зеркало. Идеал мужчины ровно по плечо — лицо мешается. Этот контраст красоты и уродства я встречаю на себе впервые. Двадцать четыре года — это не так уж и много! Ещё вся жизнь впереди, а я уже выгляжу так, как будто иду на свои собственные похороны. Рассечённая бровь начала болеть ещё с пробуждения, но она не делала меня хуже, а, наоборот, придавала какой-то шарм. Мои прекрасные черты лица портит лишь одна деталь — глаза, а точнее — мешки под глазами. Клянусь, я бы сейчас с радостью утонул в пудре, тенях и остальных женских штучках, если бы они помогли мне всё это убрать, а я знаю, что они могут. Но у меня всего этого нет, и в какой-то степени я даже жалею. Сейчас мне остаётся только приложить к лицу что-нибудь холодное и надеяться на то, что всё станет лучше хотя бы на один процент, поэтому я направляюсь на кухню и достаю из морозилки лёд, после чего прикладываю его к лицу, параллельно готовя себе завтрак.       Нужно признать, что ощущения ото льда на лице со временем становятся не такие уж и плохие! Как будто я попал в какое-то спа, хотя не могу сказать точно — я ведь никогда не был в спа. Можно как-нибудь вместе с Димкой сходить. Скоро же Новый Год!!! Точно! Как я мог забыть? И что же мне Диме дарить? Судя по всему, Позову можно подарить что угодно, и он всё равно будет рад, но я же не могу относиться к подаркам с такой халатностью! Может реально подарить ему сертификат в спа? Скидку на пять процентов, в конце концов? А может спросить у него напрямую чего он хочет? Нет. Это плохая идея. Строить для него империю, где он будет императором, а я каким-нибудь придворным, я ещё не готов. Да, он мой друг, но, пока что, я доверяю ему не на все сто, чтобы строить для него империю, надеясь на то, что после его смерти я стану императором. Вопрос лишь в том: «Доживу ли я до его смерти?» Это уже какая-то гонка получается. Его желания слишком не возможны для моей реалии. Или я себе много всего вообразил? Всё же спрошу у него, что он хочет… Два с половиной месяца вполне хватит для покупки подарка, но если он захочет себе воздушный шар ручной работы, то, уж извините, я не думаю, что я вложусь в оставшиеся два месяца, учитывая мои рабочие часы и время, отведенное на подарки для других людей.       А вот тут-то мы и остановимся. Каких таких «других»? Я дарю подарки только близким людям, а их то в моем кругу общения почти и не осталось… Стас мне уже давно не близкий человек, но, признаюсь, мне хочется это исправить. Об Оксане и Павле говорить то нечего. Только Дима?..       Вдруг меня прошибает одним четким отрывком из вчерашнего дня. Это воспоминание разгоняет мириады мыслей по углам, становясь в самый центр. Красуется своим: «Обещаю, когда-нибудь посмотрим на них вместе с крыши! Хочешь завтра?», вызывая у окружающих вопросы. Этот отрывок чем-то напоминает мне модель — такой же красивый, загадочный, манящий и многообещающий. Он дерётся с другими воспоминаниями за победу, точь-в-точь как модели на подиуме — незримо борются за первенство. Одна мыслишка против копны других, которые решили объединиться, понимая, что по одиночке им не победить, перекидываются отрывками слов и фраз, образуя в моей голове вязкую кашу с комочками, которую так сильно не любят дети.       Все мысли и воспоминания требуют власти, но воспоминание связанное с Антоном больше всех. И я поддаюсь. Прогибаюсь под его давлением.       Теперь я думаю только об Антоне. Только о его руках, глазах, волосах, улыбке, шее, родинке на кончике носа, губах… О нём и только о нём. Мысли о головной боли, об Алёне, Диме и остальном испаряются, испугавшись напора, нового главы моего сознания. Почему я думаю об Антоне мне никак не ясно. Сколько бы я не пытался находить этому какое-либо разумное объяснение, у меня не выходило, поэтому я просто сделал вывод, что Антон тоже заслуживает подарок на Новый Год.       На кухне становится жарко, и я удивляюсь тому, как лёд в моих руках ещё не начал таять. Жарко на кухне то ли от огня на плите, то ли тут вовсе и не жарко. Может, я перегрелся от чрезмерной работы шестерёнок в голове и что-то расплавилось внутри меня? Или мои тараканы просто начали сжигать проигравших в схватке «моделей» на костре? Больше склоняюсь ко второму варианту, но и не исключаю первый. В любом случае мне нужно проветриться.       Я кладу лёд обратно в морозильную камеру, попутно удивляясь его эффекту — то ли у меня лицо онемело, то ли способ реально рабочий и мне не придется целый день таскаться с гудящей головой. Возможно, это ощущение и пройдет со временем, но я, пока что, не хочу об этом думать.       Я выхожу на балкон и мне становится ещё легче. Холод действует как анестезия, и я уже не чувствую себя так подавленно. Захотелось стать птицей и улететь куда-нибудь. Может, даже и на юг, учитывая скорое приближение зимы. Я бы с радостью улетел или уплыл куда-то, но, видимо, хотеть мало. Я бы с радостью лежал дома на полу, зная, что мне никуда не надо. Может попросить отгул? Сказать, что плохо себя чувствую? Взять больничный, в конце концов? Думаю, Стас поймет. Или нет. В любом случае я не могу себе позволить остаться дома сегодня. Я уже пообещал себе, что любой ценой заставлю Шеминова уволить Пашу. А я держу обещания, и именно поэтому я и не хочу идти сегодня на работу, так как ещё я должен Диме две булки из буфета. Может их ему на новый год подарить, ей-богу?!       Я оперся на подоконник, наслаждаясь рассветом. Прежде чем поставить одну из рук, я натыкаюсь на препятствие в виде кружки. Она всю ночь стояла здесь и ждала меня. Как мило. Впрочем, у неё не было выбора. Чтобы уйти нужны ноги, а, как я уже успел понять, хотеть мало.       И я вновь отставляю кружку в сторону, как что-то бесполезно. Уверяю, если бы посуда была живая, то меня бы уже избили в темном переулке. Я ненавижу её, а она ненавидит меня — всё сходиться как нельзя кстати! Хотя «ненавижу» как-то громко сказано. Мозг пытается подобрать синонимы, но голова лишь заполняется антонимами. Но это точно не любовь.       Любовь не такая. Любовь абсолютно другая.       Любовь греет и опьяняет. Тянет за собой в омут, не давая шансов на вздох.       В любви ты не боишься обжечься.       В любви ты жертвуешь собой.       Любовь обволакивает тебя в мягкое одеяло, иногда дополняя образ розовыми очками. Для красоты или для счастья — не понятно, но люди не прочь получить новую пару очков за бесплатно. Кто-то их попросту не носит, наслаждаясь реальностью, а кто-то наоборот. Наоборот приклеивает их к себе намертво, но у каждого на то разные причины: некоторым нравится оправа, а у кого-то просто любимый цвет розовый. Но и тут есть те, кто вынужден…       Во всём есть свои минусы и плюсы. Даже в любви. Связывая себя с человеком, велика вероятность того, что ты станешь зависим. Человек станет для тебя наркотиком, а ты торчком, который никак не может выплатить долг дилеру. На реабилитацию ты сам себя не затащишь, а другие даже не смогут тебе помочь, так как любовь заставляет игнорировать проблемы. И даже розовые очки не помогут. А ведь кто-то надевает их, надеясь именно на спасение…       Любовь схожа с ненавистью лишь тем, что, встречая человека, вы всё время испытываете примерно одни и те же эмоции к нему: при ненависти хочется больше никогда его не видеть, а при любви наоборот — всегда быть рядом с ним. Но, цепляясь за что-то плохое, границы стираются.       У меня было такое… А, может, это и вовсе была не любовь? Симпатия? Привязанность? Что угодно, но не любовь…       После столь философских рассуждений нужно расслабиться. В таких случаях я пью чай, а чайник как раз вскипел.

***

      Выйти пораньше никак не получается, и я, спотыкаясь об порог квартиры, вылетаю в подъезд, а спустя несколько секунд уже выхожу из арки и бегу. Бегу, пытаясь никого не задеть, так как, как назло, только что приехал автобус с целой кучей людей, а отсюда всего лишь пару шагов до нового торгового центра. Они вывалились из транспорта и, как торнадо, начали сгребать к себе всех и всё на своём пути. И сквозь это мне надо было пройти. Жуть. Я всё же решаюсь на радикальные меры. Расталкивая людей, идущих со мной в одном направлении, и попутно извиняясь, я приближаюсь к пешеходному переходу, на котором провоцирующе перегорает зеленый цвет. Это наполняет меня силой, и я начинаю набирать скорость, что казалось невозможным. Кто-то даже начинает повторять за мной, а это весьма приятно. Воодушевляет.       Я начинаю высматривать своих последователей, параллельно цепляясь взглядом за чужую одежду и аксессуары.       Вокруг постепенно становится просторнее, и я замедляюсь, продолжая рассматривать людей вокруг. Но и в просторе есть свои минусы, к примеру: холод. Я уже успеваю пожалеть о том, что вырвался в лидеры и больше не нахожусь в середине, где меня грело тепло чужих тел. Резкое дуновение ветра окончательно меня добивает, и я останавливаюсь, дабы придти в себя. На секунду люди вокруг тоже замедляются, зарываясь в свои куртки. Я опускаю голову вниз и замечаю под ногами чью-то кепку, которую, вероятно, только что с кого-то сдуло. Я поднимаю вещицу с асфальта, глазами ища владельца. И когда уже начало казаться, что кепка была здесь всегда в качестве уличного украшения, я поворачиваюсь в сторону и замечаю знакомый силуэт. Он столкнулся с девушкой и помог ей подобрать что-то с асфальта. Как знакомо… С ним я сталкивался пару раз, но теперь он без капюшона, и ничто не смеет закрывать его лицо. Его прекрасное лицо. Глаза, губы, нос, уши — этого достаточно, чтобы понять, что Антон, с которым я вижусь на крыше, и одиннадцатиклассник, с которым я пару раз сталкивался, один и тот же человек.       Чёрный смешался с белым и стал единым серым цветом.       Сердце отчего то сжимается сильнее, а в голове появляется пазл, в котором после этого события воедино собираются пару деталей.       На подростке надета чёрная кофта. Та самая чёрная кофта, от которой вчера отлетела собачка. И это снова заставляет меня задать вопрос: «Как же ему не холодно?» Но этот вопрос был не единственным. Был ещё один. «Как он смог одеть эту кофту, после произошедшего?» Никто бы не смог. Я уверен. А пока я уверен, Антон в этой кофте задорно махает руками, улыбаясь, на что девушка лишь смеётся.       А с незнакомками он другой — не такой как с незнакомцами… Или он таков только с этой девушкой? Она красива и молода, улыбается, сверкая белоснежными зубами, и без стеснения обнимает Антона, заправляя за ухо длинные густые волосы. С ней он более мягкий и податливый, чем с каким-то мужчиной, влетающим ему в плечо.       Он не хотел. Честно. Он просто спешил на работу. Ему стыдно…       Почему-то я становлюсь полностью уверен в том, что эта кепка точно кепка Антона и прижимаю её к себе, как будто пытаясь стать с ней единым целым. Глаза перестают фокусироваться на этой «парочке», и я понимаю, что люди, которых я так старательно расталкивал минуту назад, теперь фактически мстят мне, делая со мной тоже самое только в чуть более грубой форме. Именно под их напором я сдвигаюсь с места, напоследок окидывая Антона своим взглядом.       Отдам кепку потом.       Отдам когда поднимусь на крышу.       Я надеваю себе на голову чужую кепку и иду туда, куда шёл изначально — на работу.

***

      — Сюш, привет! , — Дима встречает меня рядом со входом в учительскую и заходит туда следом за мной. — Я тебе тут такое должен показать!!! , — Позов начинает рыться в телефоне, не замечая мою отстранённость. — Не знаю насколько я прав, но…       — Дим. Не до тебя. — я кладу кепку на стол, вешаю пальто на стул, доставая из его кармана телефон, и, захватив с собой журнал 11 «А», иду в кабинет директора, не обращая внимания на обиженного Диму, который замер с открытым ртом и нахмуренными бровями.       Я фактически врываюсь в кабинет Стаса, захлопывая за собой дверь, на что его владелец от испуга отпрыгивает от картины, рядом с которой тот стоял. Не уделив своему дыханию никакого внимания, я начал говорить.       — Стас…       — Станислав Владимирович. — в очередной раз исправляет меня Шеминов.       — Нет. Сейчас конкретно Стас должен… Должен меня выслушать. — пытаясь не прерываться, говорю я, но всё же срываюсь на «должен».       — Я так понимаю, что в данный момент мы на ты?       — Хоть на они! — я не выдерживаю и всё же огрызаюсь с тем, кто абсолютно всё решает в данный момент времени. — Ты должен уволить Павла Волю!       — С чего бы мне это делать? — Стас пугается, но мне не понятно почему.       — Знал, что ты спросишь. — я решаю зайти с козырей, снимая обложку с журнала, и вручая его директору.       — Почему вы, Арсений, думаете, что я вам поверю? Вдруг вы это подстроили? — Стас просматривает стикеры, срывая один из них и быстро пряча в карман.       — И это я тоже предусмотрел. — я захожу в галерею и нахожу то самое видео, которое мне пару дней назад скинул Дима.       Я забыл его удалить. Я не хранил его на чёрный день, но и не ждал, что оно пригодится. Сейчас же в экран моего телефона смотрит Стас, а мне открывается прекрасный вид с первых рядов на его медленно округляющиеся глаза.       — Хорошо. Ладно, — Шеминов поправляет галстук. — А зачем это вам, Арсений Сергеевич? — интересный вопрос. Вопрос, на который я не знаю ответ.       Мне это не нужно. Я просто себе пообещал, думая, что так Антону будет легче, но я ведь даже не спросил у него…       Сегодня подросток был счастлив как никогда, прыгая как пёс вокруг девушки, которая являлась частью произошедшего ДТП.       Может, и Антону это не нужно.       Скажу всё как есть.       — Павел Александрович пытался изнасиловать школьника.       — Как интересно, — Стас начинает расхаживать по кабинету заходя мне за спину. — А почему вы пришли ко мне? Почему не пошли в участок?       — Я… — не смей говорить «не знаю». Всё ты знаешь, но даже сам себе сказать не можешь! — Я не могу заявлять на Павла без доказательств. Жертва ещё не до конца оправилась после нападения, чтобы давать какие-либо показания. Соответственно, это самое малое, что я сейчас могу сделать для пострадавшего.       — Арсений, вы не знали, что побои надо снимать сразу после нападения?       — Знал, но… — собеседник не даёт мне договорить, но и это к лучшему, так как я абсолютно не знаю, что должно было идти после «но».       — А кем является для вас пострадавший? — Стас улыбается. Ядовито улыбается. Но почему он это делает? Мы говорим о попытке изнасилования несовершеннолетнего лица, а он улыбается. Тут что-то нечисто.       — Какая разница, когда речь идёт о помощи? — «никем».       Антон для меня никто. Я для Антона никто. Но тьма имеет свойство рассеиваться. И вот он для меня уже чуть больше чем никто. Возможно, и я для него уже не простой встречный. В любом случае в учительской сейчас лежит его кепка, силуэт которой греет мне душу воспоминаниями о нём. Но это громкое «никем» сильнее метафор и красноречивых слов.       — Арсений. Я задал вам вопрос. — он видит меня насквозь, если только не читает мысли.       — Никем. — на лице Стаса только и написано это упёртое «молодец», пока моё сердце кричит, что всё по-другому.       Интересно, хватит ли людям двух дней, чтобы из «никем» стать «кем-то»? Хотя бы «кем-то»…       — Я рассмотрю ваше предложение.       — Что ты рассматривать собираешься?! Я не хочу работать с педофилом! — давя на всё что можно, восклицаю я.       — Это уже сугубо ваша проблема, Арсений. — Шеминов садится за свой стол.       — Можно подумать, что ты в личных интересах не хочешь это сделать? — последняя точка, за которую можно зацепиться.       — Нет. Мне даже нравится. — а тут-то и все надежды обрываются.       — Извращенец грёбаный.       — Нет. Совсем нет. Мне просто нравится эта интрига. Кто же останется с Оксаной? — мечтательно продолжает Стас.       — Ужас… — я разворачиваюсь и иду к выходу — подальше от этого кошмара.       — Арсений, — слышится в догонку. — Дам вам совет: в следующий раз сразу идите снимать побои в участок! — знает и видит куда бить.       — Хорошо, но следующего раза точно не будет. — я открываю дверь.       — Кто знает.       Всё очень странно. Очень. Страннее некуда. После этого я и понимаю, что ещё сильнее хочу домой.       Дверь закрывается, оставляя загадки за собой, в то время как мне открывается вид на Диму, беседующего о чём-то с Пашей. Завидев меня, они замолкают. Тело пробивает мурашками, а рассечённая бровь напоминает о себе мелкими покалываниями, точно как шрам Гарри Поттера.       Дима обижен. В его глазах я вижу своё отражение, и мне реально стыдно, но так было нужно. Паша тоже обижен, но в его глазах можно увидеть лишь Антона, прижатого к бетонной стене. Кулак так и чесался дать ему за всё между глаз.       Глядя на него, я неосознанно нахмурился, тем самым заставив его улыбнуться кончиками губ.       Дима ничего не знает. Вероятно, никто в радиусе пяти метров ничего не знает о произошедшем этой ночью, а если бы и знал, то Павла давно бы окрестили местным бандюганом.       Мы смотрим друг на друга слишком долго. Дольше, чем то положено едва общавшимся коллегам. И Позов это замечает. Он чувствует подвох и понимает, что что-то между нами было, а он ведь узнает. Точно узнает. Ведь выговориться больше некому.       В учительской тихо. Мы с Волей продолжаем смотреть друг на друга.       Вдруг воображение начинает рисовать мне кусты и деревья вокруг. На Диме появляется чёрная цилиндрическая шляпа и вычурный костюм, а на Павле рисуются монокль, аристократичные одеяния и трость. В наших руках появляются револьверы. Тут-то до меня доходит, что в моём воображении Дима стал секундантом, а мы с Волей дуэлянтами. Несмотря на то, что Дима был на меня обижен, он был моим секундантом. У Воли же был свой — Стас. Я этому не удивлён.       Вот мы делаем ключевые шаги, а после останавливаемся и целимся. Я целюсь точно в его отполированные зубы, а он… Не знаю, куда целится Паша. Возможно прямо в сердце? Я уже собираюсь нажимать на курок, но тут дуэль прерывает голос Стас.       Картинки расплываются, прячась в темных уголках сознания, и всё становится на круги своя.       — Павел, зайдите в мой кабинет. — слышится из-за спины.       Паша грациозно встаёт со стула и точно так же идёт на голос говорившего, намеренно задевая меня плечом. Я пошатнулся, но гордо остался стоять на своём месте. Дверь за спиной захлопнулась.       — И что это было? — роняет Дима, пока я ложу журнал на место. — Зачем ты так рвался в кабинет Стаса? Что произошло между тобой и Пашей? Что вообще за херня происходит?! — вполне себе ожидаемые вопросы.       Я приземляюсь на забронированный пальто стул и выдыхаю, как будто бы только что сделал затяжку.       — Может не сейчас, а?       — Что не сейчас?! Не удосужился мне позвонить сразу, так теперь распинайся здесь и сейчас! — Дима не выдержал и перешёл чуть ли не на крик.       — Два слова: Воля педофил. — я тяжело вздохнул, выдавливая из себя эти слова.       — Одно слово: подробнее! — Дима с нетерпением уставился на меня, выжидая что же будет дальше.       — Ночью я услышал крик о помощи. Выбежал из дома и увидел в арке, как мужик домогается до какого-то парня. Я ему вдарил, а оказалось, что это Паша. И, решив, что не хочу работать с педофилом, пошёл к Стасу и показал ему журнал 11 «А» и видео, которое ты мне отправлял. — «какого-то парня»?       Зачем? Боже! Для чего я умолчал об одном из главных героев этой пьесы?! Антон не секрет, не что-то что нужно передавать по наследству, не вселенский заговор!!! Он просто подросток, с которым я зачем-то сдружился! Какого чёрта я обхожу его стороной?! Господи, пожалуйста, кто-нибудь, достаньте из меня клещами информацию об Антоне! Только пусть после данной процедуры мне наконец расскажут, почему я держал её за тремя сейфами, двумя дверьми и одним лазерным полем!       Я расскажу ему. Расскажу, когда вокруг не будет ни души. Когда никто кроме Димы не услышит мой монолог…       — Достаточно подробно?       — Офигеть… Значит ты был прав. Но как ты это понял?       — Я не знаю.       — А я читал о подобном. Говорят, что это всё шестое чувство. Получается, что у тебя оно очень хорошо развито.       — Я тебе не собака.       — Может, ты экстрасенс?       — Нет. Вот это уже точно перебор! — мы засмеялись, но нашу минуту смеха прервал вышедший из зловещего кабинета Воля. Быстро же они, однако.       Мы с ним вновь переглянулись. Он был готов наброситься на меня и разорвать на мелкие кусочки, как самый настоящий хищник, оставив лишь кости и железную коробку, в которой поселился образ Антона. В этой коробочке подросток под защитой. Под моей защитой. А я и в огонь прыгну, и пойду ко дну, и рыбу голыми руками поймаю — всё лишь бы мой подопечный был доволен. А сейчас я борюсь за увольнение Павла, но не понятно делаю я это для Антона или всё же для себя.       Надо на улицу. Подышать свежим воздухом. Вдохнуть долгожданный кислород, обогатив им лёгкие. Но точно ли он поможет, если душно не в помещении, а в голове?       Паша заходит в кабинет Оксаны, а через мгновение выходит оттуда со своей верхней одеждой, окончательно покидая учительскую. Тут же меня зовёт Стас.       Господи… День только начался, а я уже успел помолиться всем кому только можно!       Я встаю, чтобы всё-таки завести ещё один нежеланный разговор.       — Присаживайтесь. — слышится сразу, как дверь за моей спиной закрывается, а я делаю всё, как просят. — У меня новость, из которой вытекают последствия. — «последствия» — не люблю это слово.       «Последствие» образовалось от слова «следствие» или «после», но ни то, ни другое не меняет факт того, что что-то от чего-то зависит.       — Я уже готов к чему угодно…       — Никогда нельзя быть готовым ко всему, — это звучало как какая-то цитата из ВКонтакте, которую Стас запомнил ещё со школьных дней. — На самом деле всё просто — Воля Павел Александрович больше здесь не работает.       — Господи, спасибо! — я насильно пожимаю руку Шеминова, но тот её вырывает.       — Это ещё не всё. Павел был классным руководителем 11 «А», а теперь дети остались без него. Бумажный кораблик в море, если вы понимаете о чём я. Мне доложили, что вы им очень понравились, а в школе мало учителей, которые сейчас готовы взять на себя управление целым классом. Учитывая ваше рвение, я предполагаю, что вы готовы взять на себя такую ответственность. Ведь так? — Стас улыбается. Ощущение как будто бы я не победил, а попал в хитро продуманную ловушку.       11 «А» — хороший класс. Мне понравился. По крайней мере он лучше чем остальные, в которых я бывал. Дети спокойные, весёлые и добрые, хотя, не думаю, что каждого из них можно было узнать от и до за сорок пять минут. Даже меньше… В любом случае я думаю, что мы с ними найдём общий язык.       — Я… — на секунду я вновь задумываюсь и этого вполне хватает, чтобы Шеминов успел меня перебить.       — Соответственно, и зарплата повысится. Не на много, но повысится. — теперь то я точно уверен.       — Я готов.       — Прекрасно! Вот бумаги, — Стас открыл шуфлядку и достал оттуда пару листиков. — Заполни их за сегодня, пожалуйста, и отдай Оксане. У тебя сегодня будет урок в 11 «А» в час — сам им всё и расскажешь. Завтра узнаешь точное расписание занятий. Можешь идти. — резкий переход на ты смутил даже меня, но я взял документы и гордо вышел из кабинета.       А что было за его пределами, Стас вряд-ли узнает.       — Да! Да! Боже, да! Наконец! Победа! Вуху!!! — я прыгаю по кабинету, кое-как обходя стулья и кресла.       — Что? Уволили?       — Да, Дима! Да! Его уволили! , — в порыве эмоций я целую Позова в щёку и сразу же продолжаю движение. — А ещё у меня теперь свой класс есть!!!       — Ого-го! Ты уж точно рад!       — И не говори! Даже головная боль отпустила! , — я буквально падаю на зелёное креслице, мгновенно растекаясь на нём. — Мне ещё и зарплату повысят.       — И тут эйфория настигла Арсения Попова. — я смеюсь и, окончательно расслабляясь, роняю голову вперёд, окидывая взглядом бумаги в моих руках.       Как же, чёрт возьми, я не хочу их заполнять!..       — Есть закурить?       — Быстро же у тебя настроение скачет… — Дима открывает свой маленький чёрный чемоданчик и, чуть-чуть там покапавшись, даёт мне пачку сигарет и зажигалку в добавок.       — Не знал, что ты куришь. — принимая коробочку, высказываю я приподняв бровь от удивления.       — Я больше похож на курильщика, чем ты. — с улыбкой на лице и гордыней в движениях отвечает Позов.       — Думаешь?       — Уверен!       — Я пойду. — пряча пачку в карман к телефону, оповещаю я.       — Только не сожри их всех! Я их только позавчера купил!       — Ты сам сказал, что я меньше похож на курильщика, чем ты, но думаешь, что я выкурю все сигареты за раз?! Издеваешься?!       — Ой! Хер тебя знает! Иди давай, пока не забрал!       Я выхожу из учительской, а спустя несколько поворотов уже стою в уголке за школой. Я достаю из кармана пачку сигарет, вынимая из неё одну. Дальше я, покрутив колёсико зажигалки, поджигаю свою искусительницу и делаю первую затяжку.       Первую и последнюю.       Дикий кашель вырывается из горла, а сигарета тушится об стенку школы. И как я мог забыть, что лишь одна марка мне подходит? Грёбаная эйфория!       Я стучу кулаком по груди, пытаясь хоть как-то остановить происходящие, но у меня никак не выходит. Умереть за школой от сигареты было бы очень глупо, но, видимо, всё к этому и клонит. Остаётся только смириться. Где тот самый Арсений, который откачал Антона на крыше, когда он так нужен?! Хотя умереть — это весьма эффективный способ выплатить все долги. Правда после могилу мне будут выкапывать зубочисткой где-то в лесу, если вообще будут, а мне хотелось бы чего-нибудь престижного. Получается, что для престижа нужно ещё чуть-чуть пожить, а чтобы мне выжить в данный момент нужно что-то сделать.       Когда перед глазами начинает темнеть, а ноги уже не в силах держать тело, я отталкиваюсь рукой от стены, тем самым обеспечивая себе место на жёстком асфальте, где меня точно заметят. Честно говоря, столкновения с ним было не из приятных, но и в этом есть плюсы: последним, что я увидел, была женщина, которая в испуге бежала ко мне на помощь, но последним, что я почувствовал была адская боль в груди, которая эхом разнеслась по всему телу.