Локдаун

ЧАСТЬ II

— Там будет док, он замолвит словечко, так что справимся быстро. Ты же помнишь его? Интересный такой дядька… Они останавливаются на парковке у клиники, адрес которой скинул локацией ему доктор Ван. Джено за всю дорогу так не произнёс ни слова, но Джемин надеется, что тот находится всё ещё под действием всей той кучи обезболивающих, что выпил за прошлый день. Джемин боится, что много, он бы сам не вывез со своей-то низкой толерантностью, а для Джено это вообще… — Ты как? — это не то, что он хочет сказать, но сейчас только так. — Нормально, — еле выдавливает из себя Джено спустя несколько продолжительных минут, что отсчитывал Джемин, не смея сильнее на него нагнетать с переспрашиванием: он знал, что дождётся. — Тогда пойдём? — Со мной всё нормально, мне не нужно туда идти. Джемин считает до десяти с закрытыми глазами. — Я верю, что с тобой всё нормально. Но мы это делаем, чтобы удостовериться. — Я не хочу. — Не хочешь для себя, сделай это хотя бы для сестры. Она ждёт. И первым выходит из машины. Но сразу же чувствует, что даже его ботинки скользят по, почему-то, грязному заледенелому асфальту. Он не хочет задумываться, почему у такой престижной клиники такая плохая расчищенность территории, это просто не укладывается в его голове, но так же это и последнее, о чём он сейчас будет думать. Ноги разъезжаются по накатанному снегу, Джемин думает, будет трудно, особенно с Джено. Идёт к багажнику, чтобы первым делать сделать себя удобным, а именно — избавиться от этого пальто, что будет своими полами точно мешать. Он помнит, как вчера будто впервые увидел закинутую туда ещё с осени джинсовую куртку с мехом, сколько раз заглядывал в багажник, но в упор не видел, а сейчас она как нельзя кстати. Быстро разделывается со сменой верхней одежды и идёт к двери со стороны передних мест. — Я сам, — предпринимает слабые попытки вскинуться Джено, но тут же быстро стихает, пытаясь самостоятельно выйти из машины. — Естественно, ты сам. Я просто прослежу. Видишь, тут лёд? Ты же точно не хочешь сейчас кататься, да? Джемин знает, что такой стиль общения, словно с ребёнком, Джено не по нраву, но пока его голова не в состоянии генерировать что-то, что бы нашло подход к нему. Он был уверен, что сможет перенести если не всё, то многое, но вчерашний день полностью отыгрался на нём, стирая всю былую уверенность, раздирая её на мелкие лоскуты и пуская по ветру. Оказывается, это трудно. Очень трудно. Но он хочет приложить все усилия — хотя бы сейчас, — чтобы попытаться ослабить всё это напряжение, что царит в сорок седьмой квартире. Всё это напряжение с Джено — просто пока он обозначает в своей голове весь этот разворачивающийся ужас, которому у него нет названия. Это только принять и попытаться в этом выжить. — Руку дай мне. Как обычно, Джено игнорирует его, а, может, просто не слышит, потому что его шатает из стороны в сторону, хотя он старательно это маскирует, держать за машину. Больше Джемин ничего у него не спрашивает, а просто берёт и ведёт. Джено и на самом деле может идти, просто резкие подъёмы, как высказывается по пути, делают в его глазах немного танцы с темнотой, и он от этого теряется. Джемин хотел бы его вести, пока тот полностью опирался на него, но нет. Соображение о безопасности на парковке мигает красным, как и неверные мысли, что Джено нужно расходиться самому. Док сказал, что покой, покой и только покой, а он вот как с ним поступает. У Джемина неожиданно в голове проскальзывает то, как Джено бы на это выразился обязательно нецензурным выражением, и против воли на его лицо ползёт улыбка о воспоминаниях всех тех недель назад, когда было относительно хорошо. Он ещё никогда так сильно не хотел вернуться обратно, но видимо на их карте жизни написано, что этот этап неизбежен и то, как они справятся с ним, покажет, будет ли у них после что-то лучше, чем воспоминания из прошлого, или они будут жить в плохом только ими, зная, что больше ничего не увидят — довольствуйтесь, ребята, тем, что есть. Джено резко останавливается на ступенях перед раздвижными дверями, дёргающиеся открытием и закрытием, потому что он еле попадает под датчик движения. Джемин останавливается за ним, ждёт, а когда понимает, что бесполезно, обходит его и спрашивает, что такое. — Ненавижу больницы. Он видит, как Джено борется с собой, как закрывает глаза, как рвано дышит и пытается совладать с собой, будто уговаривая. Джемин порывается вперёд, но почти попадает в самого Джено, который смог пересилить себя. Он, если не уверенно, то просто быстро входит, направляясь к стойке регистрации. Джемин пускается за ним, но неожиданно оказывается пойманным за руку. Он раздражённо пытается её смахнуть, даже не задумываясь над тем, кому такая глупость может прийти в голову в общественном месте, а потом уже поворачивается. Ну, конечно же! — Не так быстро, молодой человек! — доктор Ван зевает куда-то в сторону и лениво смотрит на наручные часы. — Хотя я вас уже и заждался. Ты мне когда уже сказал, что вы прибыли? Неужели решили опробовать наш фирменный каток? Джемин бросает взгляды, выискивая Джено, и находит его на одном из серых стульев. — Случились некоторые непредвиденные обстоятельства, но мы разобрались. Вроде бы… — Так вроде или разобрались? — интересуется вкрадчивым голосом доктор Ван. — Ладно, давай быстрее с этим разделаемся, у меня была ночная, так что я в ужасном настроении без своего стаканчика кофе… Оригиналы? Он протягивает руку, а до Джемина доходит, что он оставил их на заднем, совершенно забыв после того, как Еын отправила фотографии их доку. — Пару минут подождёшь ещё, док? Я вернусь быстро! И не дожидаясь ответа так же быстро, как может, добегает до машины, на ходу снимая её с сигнализации и забирая документы, которые ранее дала ему сестра Джено. Он залетает обратно в зал, находя доктора Вана рядом с Джено, которые, кажется, даже не разговаривают. По Джено не видно, а только по нему Джемин и ориентируется. — Оперативненько, — забирает из его рук пару бумажек доктор Ван и уже направляется к девушке за стойкой, но оборачивается и бросает: — А за кофейком мне, сынок, не сгоняешь? Там вендинг на четвёртом этаже… Джемин хлопает себя по карманам так, будто это о чём-то говорит. — Прости, док, не слышу, чтобы мелочь гремела в карманах. Доктор Ван отдаёт документы и облокачивается о стойку в ожидании. Это ожидание он заполняет разговорами, не переставая зевать и заражать всех в радиусе метра. — Так там безнал, ты из какого века, парнишка?! Осчастливь старика, принеси, а? — Док, я не могу сейчас, — и он усаживается на стул рядом с Джено, показывая причину своего «не хочу», которое «не могу». — Мы ждём, видишь? — Я тебя умоляю, что тут ждать! Осталось только печать, ты за это время успеешь дойти до Бразилии и обратно. Так что, давай… Дуй. Джемин на это вздыхает, понимая, что ему не отвязаться. Он поворачивается к Джено, а тот будто ждал этого — слишком быстро вскидывает голову. — Эм… я отлучусь на пару минут? Ты подождёшь… — Не оставляй меня с ним! — шёпотом и одними губами произносит, перебивая, Джено, а его глаза широко раскрыты. — Он так много говорит, мне кажется, я уже с ума сошёл и домой не вернусь. Джемин не успевает ответить, как за спиной Джено будто вырастает из ниоткуда доктор Ван и опускает руки на плечи, знатно так делая этим удивление в его глазах. — То есть как это «с ума сошёл»? Это тебе что, парень, ещё и направление к нашим мозгоправам надо организовать? Джемин лишь чувствует вину, за то, что не предупредил Джено, как первое время с этим человеком бывает трудно, но на самом деле он хороший специалист. Просто немного тоже заработался. Он хватает его за сжатые в кулак пальцы, а потом спохватывается и переводит свою руку на его плечо, стараясь безмолвно успокоить, когда тот на него смотрит ещё больше и не смеет поворачиваться к доктору Вану. — Держи бамажку, сейчас мы пойдём с тобой, просветимся и другие анализики, а этот мсье — за кофейком. Доктор Ван протягивает Джено несколько листов с документами и утягивает за собой вдаль по коридорам, оставляя Джемина только с одним выбором действий. — И парочку энергетиков давай для кучи, — кидает ему доктор Ван, пока они ещё не ушли далеко на другие этажи. Он знает, что док профессионал, что они знакомы чуть ли не с детства, что ему можно полностью доверять, но всё равно ощущает что-то тянущее его, когда смотрит, как Джено уходит с ним. Его не покидает чувство, будто он его бросил, хотя знает, что доверил в правильные руки, вернее, единственному человеку, которому может здесь доверять сам и быть в нём уверенным. Посмотрев ещё пару минут в пустоту с парочкой снующего туда-сюда медперсонала и некоторыми людьми в ожидании у кабинетов, он вздыхает и принимается выискивать глазами лифт, который, как всегда, с правой стороны. Просто Джемин здесь тоже нечасто бывает. Он понимает, что давно такого не ощущал, когда голова перегружена событиями и просто выкидывает их, чтобы постараться работать для того, кто мучает её ещё и игнорированием сна. Автомат пищит под телефоном подтверждением оплаты, потом шумит кипятком и каким-то подобием кофе, а до Джемина это почти и не доходит, даже когда прислоняется лбом к белому металлу перед ним. Он дожидается третьего стакана, пока другой автомат выкидывает ему несколько жестяных банок с энергетиками. Мучительными болями заходится его голова, когда он пытается понять, что взять Джено из всего этого ужасного многообразия вредной еды. Выбор останавливается на бутылке воды, потому что всё же не может дать себе разрешения на эти бездушные-воздушные пачки снэков — всё равно он потом отвезёт его домой, а там, вроде бы есть что-то нормальное. На столе картонные подставки и бумажные пакеты, и Джемин на них тупо смотрит, пытаясь понять, как всем этим пользоваться, с трудом осознавая через полминуты, что он же знает. Раздражённо закатывает глаза на свою вмиг откатывающуюся сообразительность, с сожалением находя, что он всё-таки не машина, когда думал что-то похожее ещё пару месяцев или полгода назад, беря больше работы в офисе брата. Внезапное упоминание о работе в мыслях накладывается на оживший уведомлением телефон, но это всего лишь доктор Ван с сообщением, что ждёт его на втором этаже у окна. Одновременно с этим Джемин вспоминает, что он совсем не свободный, и у него тоже есть обязанности, правда, которые он сегодня заберёт работой на дом, о чём пишет брату в коротком синем прямоугольнике в аймэсседж. Пролистывает рабочую почту, отмечая некоторые письма с рассылкой прочитанным, чтобы после не тратить на них времени, которого внезапно у него стало совсем мало. Под конец просто игнорирует рабочий чат, потому что кто-то там предложил выплачивать пятьдесят долларов с зарплаты за потерю пропуска, а что дальше, он не открывает. Превью с сообщения достаточно, чтобы убедиться, как Ким Чону мудрит, а попросту — не хочет вносить в базу всё по новой. «Ты увидишь», — пишет док, и Джемин и вправду замечает его у большого окна в конце коридора, когда выходит из лифта. — Ну, что там, долго ещё? Джемин протягивает ему два стакана кофе, а третий оставляет себе, потому что как никак, а кофеин всё же. Даже если и такой паршивый, но ему всё ещё нужно как-то продержаться в этот день. Вспоминает про пакет в другой руке и тоже протягивает. А потом, недолго думает, когда замечает эту знакомую нервозность в пальцах и вытягивает из кармана своих брюк чёрную пачку. — Не-е, я теперь на электронках, — мягко отталкивает он руку Джемина. — Спасибо за заботу, но откажусь. И тебе бы давно пора, дружок. Доктор Ван укладывает руку на его плечо и некрепко сжимает. — Курение электронных устройств не исключает никотиновую зависимость, — просто отвечает Джемин. — Со временем, может, ты и сможешь снизить содержание никотина в жидкостях, но где гарантия, что сможешь отказаться от пара? Джемин со своим стаканом в одной руке и бутылкой воды в другой становится тоже к окну, занимая свободное место рядом с доктором Ваном, и пытается высмотреть что-то в открывшемся виде на двор, где уже вовсю работают снегоуборочные машины и люди. Серый пейзаж ему не нагнетает, он слишком просто относится к тому, что бывает на несколько дней, потому что после обязательно выглянет солнце и осветит своим светом всё вокруг, придавая радость в каждой залежавшейся снежинке под толстым слоем снега. Ему бы хотелось донести эту простую мысль до Джено, но без почвы для осознания у него ничего не выйдет, а как-то изменять своё видение тот не хочет, заставлять же Джемин не может. — Это всё в твоей голове, — просто отвечает док, давая понять, что на очередной спор Джемин его не разведёт. Вместо этого он слишком быстро переводит тему: — Так что это за молодой человек, из-за которого ты второй день срываешь мне несколько записей? — Друг, — так же просто ему в ответ врёт Джемин, понимая, что другого слова у него нет. — Не похоже на тебя. — Я что, по-твоему, док, не могу просто помочь? — поднимает он одну бровь, а потом качает головой. — Не думал, что ты такого плохого мнения обо мне. — Я про друзей. Не замечал, чтобы вокруг тебя кто крутился. Кстати, как там тот парнишка, что… Ну, помнишь, высокий такой… Он не смотрит на Джемина, он смотрит в окно. Джемин знает, что сейчас ничего от их семейного доктора, сейчас — что-то от друга семьи. — Но это не значит, что у меня их нет, — морщится даже Джемин от подобной глупости. — А с Юкхэем всё просто прекрасно. — Хорошо. Хорошо… Я бы поспрашивал у тебя ещё что-нибудь, но, видимо, сегодня не такой день. Расскажи сам что-нибудь, твоя болтовня меня всегда расслабляет. Как там наши помолвленные, не решились ещё? Джемин знает, что от дока «болтовня» вовсе не оскорбительное слово. Когда-то тот говорил ему, что неплохо бы попробовать себя в медицине, потому что у него есть какие-то задатки, на что тогда лишь посмеялся и шутки не оценил. — Ты же знаешь, что одним из первых получишь приглашение да ещё и в золотом конвертике. Джемин снимает крышку и смотрит на дно стакана с чуть кофейными крошками и каким-то кружевом пены по краям. Он вертит стакан в стороны, что немного кидает его короткими воспоминаниями в один чётко запомнившийся вечер. Как и все остальные, потому что связаны с ним. Одним и единственным. Он его ждёт. Поверх его глубоких мыслей вертятся последние новости о брате и его невесте, но они настолько скучные, что Джемин даже не знает, как это преподнести интересно. Ну, ругаются, мирятся, ругаются и снова мирятся. — У них всё стабильно, — закрывает он обратно крышку и ищет глазами, куда бы её деть. — Понятно, — невесело усмехается док. — Опять разбежались по разным городам. Или? — Странам, — поправляет Джемин. — Она всё ещё у родителей, а Джеф… то есть, я хотел сказать Джэхён, где-то тут ошивается. Должен и к тебе в гости заглянуть, какой-то у него там для тебя уникальный, просто эксклюзивный сорт вина. Обещал, вот… Джемин слышит открывающуюся дверь, на звук которой первым оборачивается доктор Ван, впихивая обратно стаканы с кофе. И Джемин ставит их куда-то на подоконник и тоже спешит к Джено, у которого в руках пара снимков. — Ну-ка, ну-ка… посмотрим… Доктор Ван наставляет их на свет от окна, а Джемин приближается к Джено, протягивая ему бутылку воды. Тот просто поджимает губы и чуть морщится в отказе, когда застёгивает куртку обратно. Он такой тихий, что Джемину не по себе его видеть таким. Словно так не должно быть. Когда Джено молчит, будто хуже в тысячи раз от нагнетающей обстановки. — Ну, что там, док? — интересуется Джемин, когда видит, что тот уже спокойно отпивает из второго стакана. — Ничего, жить будет. — А можно конкретнее? — у Джемина засевшая усталость мешается с новым раздражением, потому что внезапно он перестал понимать доктора Вана. Будто что-то застилает мозги. — Что именно «ничего» и что за «жить будет»? Тот молчит с некоторое время, уделяя его пасмурному небу в окне под американо в стакане, а потом уже решает повернуться. — Объясняю особо заинтересованным. Видимых изменений, повреждений или отклонений не наблюдается. Ну, разве что шишак на лбу, но и это сущие пустяки. Так что всё, кыш, малышня, из моей клиники. — А ты рентгенологу можешь показать? — ненавязчиво интересуется Джемин. — Ну, это так, чтобы удостовериться. Понимаешь? Он подкрепляет свою просьбу подмигиванием, и тут же спешно делает пару шагов назад, а потом и ещё несколько, когда замечает медленно поворачивающегося к нему дока. — Ну, ты это… сообщишь же мне, ладно? Обязательно сообщи, док! И тянет Джено за руку, который всё ещё какой-то медлительный и слабо выкидывает «спасибодосвидания». — Я потом подумаю, что ты мне за это достанешь, — прилетает ему вдогонку, на что он посылает звонкое «окей, док».

***

— Я же говорил, что у меня всё нормально, — вяло бурчит Джено себе под нос, когда они едут в лифте до его квартиры. Джемин не хочет развязывать новую перепалку с ним, лишь просто выслушивает вечное «я сам», которым он перенасытился уже за второй день нахождения в их квартире. И так же молчит, когда видит, как Джено начинает хлопать себя по карманам, очевидно, в поиске того, что сейчас находится у Джемина. Его сестра наутро привела себя в порядок, собралась с мыслями, а Джено, вот, наоборот, но не его вина это. Смотрит, как тот залезает даже в маленький кармашек своих широких «левайсов», пытаясь отыскать там связку ключей, но как-то бесполезно это. Джено зажимает кнопку звонка и упирается лбом с сгиб локтя, оставаясь ждать так, пока кто-нибудь откроет. — Ты же помнишь, что ваш маленький сейчас в саду, а твоя сестра на работе? Перестань звонить. — Значит, будем сидеть под дверью до самого вечера, — что он и собирается показать, но сесть не получается. Получаются лишь вымученные глотаемые стоны боли в мышцах, заменяемые на прислониться головой к бежевой подъездной краске на стенах. — Мыслей нет хотя бы как мы вошли в подъезд? — деловито интересуется Джемин, хотя понимает, что этому сейчас не место. Он достаёт те самые ключи, которые они вытащили утром из куртки Джено, и делает пару оборотов в замке. — Придурок, — тихо хмыкает Джено и заходит следом за Джемином. — Рад знать, что ты идёшь на поправку. Я даже начал скучать по тебе такому. Джено не отвечает, Джено пытается согнуться и дотянуться рукой до шнурков своих ботинок, которые, не понятно как, но смог завязать с утра. Джемин лишь вздыхает и присаживается на корточки перед ним. — Какой же ты упрямый, — в его голосе совсем нет и тени раздражения или злости, когда он на одном выдохе произносит всё, понимая, что это просто неотъемлемая составляющая Джено. Джемин легко тянет за выглядывающий из-под джинсов конец с металлическим эглетом, со вторым ботинком приходится потрудиться, задирая чуть штанину и пальцами вытаскивая заправленные шнурки. Он поднимает чуть его ногу, чтобы снять ботинок, а Джено, тихо стоящий и так же тихо наблюдающий за все этим, вцепляется пальцами в какую-то полку огромного шкафа за собой, от чего слышится слабое пошатывание мебели — наверняка, не до конца укреплён какой-то угол. — И долго ты это будешь ещё продолжать? — глухо выдавливает из Джено. Джемин поднимает на него голову. — Продолжать что? — Вот это вот всё. Зачем ты тут? Как будто у тебя нет других забот, кроме как снимать мне мартинсы… — Меня попросила твоя сестра. — Снимать ботинки? Джемин поднимается во весь рост и становится перед Джено, всматриваясь в его лицо, подмечая для себя, что ссадины и синяки нужно повторно обработать и не медлить с этим. — Проследить за тобой. — Я не маленький ребёнок, чтобы следить за мной, — вскидывает разбитый подбородок Джено, Джемин вспоминает, как правильно накладывать такого рода повязки. — Мы обязательно обсудим и это тоже. Но позже. Ты уже забыл, что вчера оставил на утро перевязку? — Я сам справлюсь. Тебе необязательно делать всё… это. Джемин забирает его куртку и вешает за петельку на серебристый крючок. — Я посмотрю. И он видит, что Джено раздражён, но у него совершенно нет сил, чтобы что-то сделать. Сейчас. Он просто плетётся за Джемином до своей комнаты, но тот его легонько разворачивает и направляет в ванную, следом ещё принося и два стула из кухни. — Раздевайся, — просто говорит он, совсем не вкладывая в это другого смысла, но, Джено, кажется, так не кажется. — Прекрати думать, что я какой-то там озабоченный отморозок, что будет лезть к тебе после того, как ты мне ясно всё дал знать. Поверь, я понял всё с одного раза, и больше мне не нужно никаких объяснений. У меня нет на тебя каких-то сторонних мыслей, я лишь выполняю просьбу твоей сестры. Раздевайся. — Зачем? — хмурит он брови, но с места не сдвигается. — За тем, что у тебя в волосах осталась ещё кровь и, наверняка, пыль со всех полов, которые ты подмёл своей головой. — Я прекрасно справлюсь и без тебя, — устало, но всё же язвит Джено. — Тебе вообще необязательно здесь быть, боже, — закатывает он глаза на секунду, — как ты ещё не можешь понять? Джемин смотрит со всем скептицизмом, что в нём есть, на то, как Джено в подтверждение своих слов корячится и снимает перед ним свою одежду, но уже лучше, чем было вчера, хотя всё так же плохо. Он остаётся в одних боксерах и принимается, стискивая зубы, сдёргивать с себя пластыри и некоторые повязки, скидывать всё на кафель. Джемин обходит его и в несколько шагов оказывается у ванны, выкручивая оба крана на полную. — Выключи. Мы после такого бассейна за воду не расплатимся. Джемин смотрит на него в упор, немного не понимая. — Джено? — Ну, что ещё? — Куда ушли все твои деньги? Он не считает, что зря спрашивает, даже когда тот поднимает на него голову со всей нарастающей злостью в глазах. — Не знаю, может, ты не видел, но я как бы не один тут! — морщится Джено. — Видишь ли, за квартиру платить надо, за интернет надо, за сад, смотри-ка, тоже надо! А ещё нужна еда и тёплые вещи малому, которые внезапно становятся маленькими будто каждый месяц. Он медленно перебирается к ванне и усаживается на бортик, опуская голову вниз. — Ещё и эти долги… ебаные… Отвернись! Джемин не успевает за этим ходом мыслей, когда слышит новую интонацию от Джено. Он обещает себе подумать над первым попозже, потому что для него это не горит такой уж проблемой как то, что сейчас Джено снова может навернуться со своей сниженной координацией. — Отвернись, да блять! Сколько можно?!.. Джемин снова закрывает глаза, начинает считать, но не доходит и до пяти, потому что его терпение почти на исходе — сказывается воспитание. — Джено, — пытается придать своему голосу он медлительности и внушаемого спокойствия, что совсем трудно, когда себя не чувствует так в действительности. — Я видел тебя, прошу прощения за выражение, на триста шестьдесят, и ты сейчас стесняешься показаться мне сбоку и чуть со спины? Повторяю, у меня нет никаких мыслей сейчас на тебя. Сейчас — это данный момент в его высказывании, но не в понимании Джено. — А что, уже покоцанные игрушки тебя не интересуют? — неожиданно выдаёт он, пытаясь перекинуть ногу через бортик ванны. — Всё, закончился эффект обожания и ещё чего-то там, что ты постоянно нёс? Джемин думает, что именно сейчас он первые понял своего брата и мотивы его действий. Он не хочет объяснять Джено, что им движет сейчас и что было вчера, потому что сам ещё не до конца может признаться себе. Но заполнить звенящую пустоту в воздухе чем-то надо. И опять в голове только его брат. — Давай, залезай… да не бойся, я держу… Он вцепляется в плечо Джено и пытается перенять на себе качание тела, которому нужно привыкнуть к воде. — Тебе неинтересно, но я снова хочу рассказать про своего брата. Джемин поворачивает ручку переключателя, а потом понимает свою ошибку, когда его самого заливает водой сверху, что совсем не попадает на Джено. — Ну, как бы лучше снять со стены. Ага, да? — Смейся-смейся. Тебе полезно сейчас. Джемин чувствует, как свитер весь заливает водой, даже когда он старается пробраться сквозь сильный поток воды. Шерстяная ткань, она тяжелит теперь ещё больше, липнет, но футболка под ней тоже. И выбора нет, он стягивает свитер через горло, чтобы тоже не способствовал раздражению его настроения. Отбрасывает куда-то на стул и тянется к лейке, которую тут же перенимает Джено, вымывая из волос слегка коричневый цвет. — Какой богатый выбор. Что используем: «Гавайи», «Ледяную свежесть» или «Хвою»? — Да какая разница, хоть антибактериальное мыло… — отвечает Джено. Джемин берёт жёлтый флакон, который одним своим видом уже веселит, и льёт его на голову, не особо жалея. Джено шипит, когда его пальцы попадают в пену, а потом опять начинает повторно шипеть на Джемина за детский шампунь, выговаривая тому, что от него теперь будет пахнуть чуть ли не мультиками. — Ты вообще понимаешь, что он нам устроит за свою собственность? — Тебе, — незаметно для себя выдаёт Джемин, когда пытается пальцами подцепить с загривка нитку от бинтов. — А с чего такая уверенность, а? Купишь ему ещё кучу таких же? — Я ему понравился. Кажется… — Ну, «кажется» ещё не понравился, так что… Ты его подарками не подкупишь, ему быстро всё надоедает. Тут надо… — Ой, прости, сорвалось. — Придурок, — отплёвывается Джено от струи воды, попавшей в лицо. — Отдай мне её. Всё, спасибо за помощь, спинку потереть не нужно. Но Джемин не выходит из ванной. Более того, он не двигается с места, оставаясь в таком же положении в готовности, если Джено ещё случайно качнёт или пошатнёт, хотя ничего такого не предвещает. Но он цепко следит за каждым его действием, уже давно выкинув из голову чуть кольнувшую фразу. Сейчас для неё не место. А потом, когда Джено уже сидит на стуле с полотенцем на бёдрах, ещё одним на плечах и другим на голове, Джемин приносит бинты, антисептик и пластыри, оставленные вчера — или сегодня утром — на кухонном столе. — Слушай, а можешь фен подогнать? Он у меня в комнате там на столе, если в этом шкафу нет. — Быстро же ты оправился, — даже удивляется Джемин. — А где гордое «я сам?» — Ну, раз ты мне тут устраиваешь типа спа в ванной, не хочу отказывать себе в удовольствии ещё немного посмотреть на прислугу. Когда мне ещё выпадет такая возможность? Джемин на это ничего не отвечает, тихо наблюдая лишь развитие какой-то второй стадии изменчивости настроений. Он открывает шкаф, на который ему указал Джено, и выуживает оттуда бежевый с чёрной рукояткой фен. Удачно, думает он, ища глазами розетку. — Вниз смотри, — услужливо подсказывает Джено, двигаясь вместо со стулом к этой самой розетке, расположившейся низко на стене. О чём, конечно же, не преминует высказаться: — Этот придурок сделал тут для стиральной машины, а все остальные как-то быстро полетели. Теперь сидим вот, но чаще, конечно, на полу. Врубай это лучшее изобретение человечества. Джемин его немного не понимает, потому что фен как фен. О чём и высказывается, получая неодобрение от Джено. — Для девчонок, как всегда, самое лучшее, — объясняет Джено. — Поэтому я у неё и отжал эту штуку. То есть… нет, конечно, не отжал. Но она им совсем не пользуется, я попробовал и оказалось… типа, зачем я раньше ждал, когда они сами высохнут… Он немного сбивается, когда чувствует на своей голове осторожные и невесомые прикосновения пальцев и воздух от фена в сторону. — …когда можно не ждать. — Может, всё-таки нужно было зашить? — опять спрашивает, предлагает Джемин, рассматривая содранную кожу, хотя понимает, что это слишком тонкий слой. Но всё… же… Смотреть тяжело. — Да не, нормально всё, — у Джено в голосе спадающая громкость, а Джемин опять боится, что будет видеть перед собой то лицо, что было у него тогда, перед дверями клиники. Он пытается осторожно и чтобы не было больно, но Джено всё равно ёжится и ведёт плечами. — Дай мне, я сам. А то ты, кажется не умеешь. Щекотно потому что. — Нет, нельзя самому. — Нет, отдай. — Мы сейчас опять начнём спор по глупости? Ты этого хочешь, Джено? Не заставляй меня применять силу. Джено пытается засмеяться, но тут же давится воздухом. — Ты?! И сила? Хорошая шутка. Снова. — Знаешь, кто оказал огромное влияние на меня? — Джемин пропускает через пальцы длинные пряди. — Хотя, вернее будет сказать, кто воспитал… Мой старший брат. И в большинстве случаев его методы были, так скажем, не совсем подходящие под описание «мягкость» и «добродетель». Но это всё ближе к началу юношества, когда то, чем он иногда делился, выходило не в ту сторону. Он совсем не подходил ни на роль воспитателя, ни на роль какого-то родителя, но сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что не согласился бы ни на кого, кроме него одного. Хотя то, как он дал мне впервые попробовать сигареты, а потом сам же пытался отучить, разбивая губы в кровь… и некоторые другие моменты… не были приятными. Джено усмехается. — Ну, теперь понятно, в кого ты такой ублюдок. У тебя, наверное и детства не было, и Санты тоже не видел с подарками под ёлкой. — Санты? — на секунду отвлекается Джемин, не совсем понимая, к чему его подводит Джено. — Нет, не видел, не заказывали аниматоров. И с подарками у нас не принято под ель, родители всегда были в разъездах с работой и дома даже в праздники могли не появляться. Так вот, о брате… у меня слишком много от него, и то, что я ещё не дошёл до того, чтобы заломить тебе руки и отвести в кухню, чтобы ты не строил из себя гордеца и всё время отказывался, постоянно заходясь новой ложью… То есть, я хочу сказать тебе, что это случится, если ты продолжишь в том же духе. И я не посмотрю на то, как тебе больно. А тебе больно. И я тоже это прекрасно вижу. Как и твоя сестра, что вчера пропустила смену на работе, только чтобы ты тут не оставался один всё время. Как и твой младший брат, который, когда ты спал, постоянно подходил и спрашивал, что с тобой, как ты, когда тебе станет лучше. Он приносил свои любимые игрушки, ставил их рядом и говорил, что они тоже должны помочь тебе. А ты… Ты либо не видишь, как о тебе беспокоятся твои родные, либо не хочешь этого признавать, упиваясь своим сейчас положением? Правильно я тебя понимаю? Но единственное, что я не могу понять в твоей обозлённости на всех вокруг… Да, много что случилось плохого, это всё ужасно, и сейчас ты об этом думаешь удвоенно, если не утроенно, но как ты не понимаешь, как ты не хочешь понять, что сейчас это совсем лишнее так думать? Я бы хотел сказать, постарайся ты всё отпустить, но это так же бесполезно, как кричать и размахивать руками перед глухонемым больным. Всё внимание вокруг — тебе одному, от этого ты бежишь? Так делай всё быстрее, чтобы избавиться от тех, кто пытается тебе помочь. Принимай лекарства без пререканий, ешь без каждого представления с отказом, не веди себя так, чтобы вокруг тебя бегали и умоляли ответить, что не по душе нашему солнышку. Иди к скорейшему выздоровлению, чтобы на тебя снова перестали обращать внимание. Тебе не нравится моё присутствие тут уже второй день — я скоро уйду, как только вернётся твоя сестра с работы, потому что тоже не могу поступить так, чтобы ты сидел один в квартире. Нет, я не думаю, что ты какой-нибудь наглухо отбитый имбецил делать что-нибудь с собой. Просто ты же сейчас начнёшь о чём-нибудь думать, если не уснёшь. А так… я… мы, то есть мы хотя бы будем знать, что тебя не устраивает сегодня и на что ты срываешься. Джемин останавливается, незаметно старается выдохнуть, потому что давно он так много не говорил. Много — не по количеству слов, а по количеству фактов, которые не каждый хочет услышать. Он знает, что поступает сейчас хуже, чем его брат. Потому что он говорит. Если обиду от ударов можно забыть через пару часов, самое большее — нескольких дней, то слова, отпечатавшиеся на коже, на подкорке сознания, в памяти будет трудно вывести. Они не могут часто напоминать о себе, о них не думаешь постоянно, но воспоминания о них выскочат в самый неподходящий момент, напоминая об их создателе, о том, как он был безжалостен и давил и так на больное состояние ещё сильнее, своими ужасными методами заставлял делать что-то, принуждал. С бешено колотящимся сердцем, начавшим набирать обороты по мере того, как говорил всё больше и больше, Джемин слушает внезапную тишину, которая отчётливо ощущается даже в шуме фена. Внезапно он боится, что сильно задел Джено, когда сейчас так категорически запрещено делать. Что толку он пытался выгородить себя на фоне своего брата с его методами, когда сам будет ещё хуже, потому что освоил владение словами? — А, — внезапно тихо произносит Джено, — то есть как это без Санты? Джемин щёлкает кнопкой на ручке фена, пытаясь собраться с мыслями и понять опять Джено. Из головы слишком быстро испаряются все бывшие в ней ожидания и страхи, подготавливая почву под что-то новое, что выкинет сейчас Джено. Джемин никогда не сможет подготовиться к его многогранному настроению, будучи сам лишь напичканным фактами из немногих учебников по научной дисциплине, в которых недавно нашёл новый интерес за неимением других. — Что? — тупо переспрашивает он, не успевая перестроить себя. — Как это без Санты на Рождество? — повторяет Джено. — Даже у нас он всегда был, когда родился Сончан. Чонин тоже был безгранично занят со своими проектами и чертежами, но он находил время на своего ребёнка. И даже на нас с Еын. Я не поверю, что ваши родители со всеми возможностями, которые точно у них есть, пропускали самый важный праздник в году, который создан специально для того, чтобы под конец уходящего года объединить семьи, помирить всех. Скорее всего, ты был мелким и просто ничего не помнишь, потому что, ну, не может быть так. Один раз-то точно должен был быть. Джемин пялится на затылок перед собой и не успевает подумать, как хорошо, что Джено сидит спиной к нему. Потому что он не выдержит его пытливых глаз. Если бы он сейчас повернулся, посмотрел ими, такими чёрными, но не светящими темнотой, а чем-то другим, необъяснимым… Если бы он повернулся, то поймал Джемина на позорной слабости, которой поддаётся, потому что не может не слушать Джено. Не может не думать над его словами, не может не пропускать через себя, не может не делить на составляющие, чтобы осознавать каждое отдельно. — Я всё помню, — вырывается у него, когда он слишком резко выдёргивает вилку из розетки и начинает складывать провод по тем следам, что на нём есть. Почему-то он думает, что Джено не решится переделывать эти следы от производителя, что кое-как сложил и запихал в упаковку. — Подай мне антисептик и бинты, нужно быстрее всё обработать. — Нет, подожди, — Джено передаёт ему ножницы, а потом уже бинты с антисептическим раствором. — Серьёзно, что ли? Ты сейчас серьёзно? Не гонишь? Вот вообще, что ли, ни разу? Это что, получается, тебе надо показать, что такое настоящее Рождество… Он неожиданно шипит и ойкает, когда чувствует, как щиплет кожу, но и это не останавливает его от вопросов, где он приходит к выводу, что всё-таки не верит Джемину. О чём и говорит. А Джемин в который раз задумывается над тем, какая у Джено психика, заботится о нём и не подпускает близко к моментам, которые ещё тяжело принять. Доктор Ван бы тоже опять удивился, думает он. — Почему ты уехал? — Захотелось острых ощущений выживания в неизвестной местности. Настоящую причину, Джемин думает, что никогда не расскажет Джено и похоронит её вместе с собой. Ему точно не нужно знать всего того, что за ней скрывается. И за ней тоже. — Ага, опять гонишь. Ну, ладно… Да больно, блин! Хватит лить, заматывай давай уже, я спать хочу. — Подожди ещё, спина осталась. Там на лопатках надо хотя бы пластыри наклеить, что ли… Джемин задумывается опять, полностью сосредотачиваясь на том, как правильнее поступить. — У меня закрадываются сомнения, что не хватит на сегодня пластырей. — А, может, ты их по одному лепить будешь? Не думал, что так экономнее? — По одному никак, маленькие же. — И так сойдёт, — отмахивается Джено. — Я спать хочу, давай потом остальное? Джемин качает головой. — Остались лицо, руки и колени, — задумчиво тянет он, вспоминая картинками, в какую сторону правильно класть бинт, когда смотрит на разбитый локоть. — В принципе, ты можешь и спать, я справлюсь без твоих замечаний. — Ага, чтобы ты пялился на меня спящего? — сощуривает глаза Джено, так ещё и ни разу не зевнув. — А вдруг я буду храпеть? — Ни разу ещё такого не было, — не задумываясь над смыслом, выдаёт просто Джемин, потому что его мысли заняты сейчас более важными деталями. — Что с синяками делать будем? И понимает, что спрашивает будто в пустоту, потому что такие малейшие пустяки не интересуют Джено. Кажется, по его мнению, что важны только крупные раны, которые точно болят и с которыми точно нужно что-то решать, ну, а синяки на то и синяки, чтобы самим проходить. — Ну уж нет, давай сейчас, сейчас… — стушёвывается Джено, и будто его плечи опускаются ещё ниже под ответом. — И давно ты научился перебинтовывать? — Вчера, — слишком быстро бросает, не задумываясь, чем, думает, и выдаёт себя. — Погуглил, посмотрел, попробовал. — Ага, на мне… — недоверчиво бросает Джено. — Ну, и без тебя бы мне не пришлось и изучать такого. — А я думал, тоже брат научил. Ну, знаешь там, первые велосипеды, ролики, разбитые колени, летние лыжи, всё такое прочее… Джено смотрит вниз, где на полу сидит Джемин и накладывает на его колено подушечку из бинта, а потом начинает вокруг колена обматывать слои с торчащими чуть белыми нитями. — Только не говори, что и это не знаешь, что такое. — Нет, почему же, — Джемин медленно разрезает ленту бинта надвое. — Знаю. Только я в детстве плаванием больше занимался. И бегом. — Ты опять меня не понял. Я сейчас про то, как вообще учат кататься на всём таком… Джемин завязывает последние узлы на повязке и смотрит на другое колено, которое побито меньше, но тоже кровит. — Когда сгибаешь, больно? — спрашивает он, берясь под колено двумя руками и немного сам надавливает. — Не особо. — Но всё же болит, да? — Конечно, блять, оно будет болеть! Я же не просто так ёбнулся, а со всем размахом. Со всем представлением… — Вернёшься туда? — и Джемин всматривается в его лицо. — Ещё раз? — Нет, конечно! Заебало меня всё это, больше неинтересно. — А раньше падать было интересно? — Дурак, что ли?! — А если я сделаю так? Джемин поднимает голову вверх и чуть сильнее сдавливает его колено. — А, а, а, хватит, хватит… — сдаётся Джено. — Ну, типа, кому такое интересно в здравом уме? Нет, конечно, подобные моменты бывают всегда, но тогда им не уделяешь особое внимание, там просто упал и встал, пошёл дальше. Когда только начинаешь заниматься, конечно, неприятно, очень неприятно, но потом это всё уже неважно, потому что ты чему-то да научился. Мне тоже пару лет так казалось, до того казалось, был так ослеплён всем этим, что не замечал ничего вокруг. Нравилось, что получается. Но как-то потом всё покатилось по пизде, я даже не понял, когда всё это началось. Мне с каждым разом было всё нуднее и нуднее идти на тренировку, ничего не радовало, даже наоборот, больше отнимало силы. Вот где-то в том моменте до меня начало доходить, что я больше ничего из этого не хочу и это всё не моё. Но продолжал. Больше, конечно, по инерции и по какой-то привычке… что ли… А потом объявился этот Доён снова, и как-то всё опять завертелось. Джемин заканчивает с последней повязкой и, чуть хлопнув себя по бёдрам, поднимается во весь свой рост. — С основным закончили. Теперь — обед. — Вот только готовить мне не нужно, а то я знаю тебя, выкинешь ещё что-нибудь… Яйцо Бенедикт на завтрак. — Нет, я не умею, — со всей простотой и честностью отвечает ему Джемин, собирая в корзину рваные упаковки из-под пластырей. — И уже обед. — Да ладно! — Джено отрывается от своего и так медленно натягивания спортивных штанов и какого-то растянутого джемпера, взятых из стопки чистой одежды с полки. — А ещё что ты не умеешь? Джемин действительно над этим задумывается, пытаясь выудить из своей памяти, которая будто назло ему отказывается правильно функционировать на такие вещи в моменты, полные неожиданностей. Он замечает свой свитер, небрежно закинутый им самим в другой конец ванны и который теперь в его руках стекает тяжёлыми ручьями. И вроде бы это легко, вот так взять его поперёк, скрутить и выжать из него воду, но шерсть скользит и некоторыми ворсинками липнет пальцами, не давая правильно сделать это. — О-о, не отвечай, я знаю, — комментирует Джено эти действия. — Включи машинку и поставь на отжим. — Чего? Где? — Вот этот шкаф открывай. Да нет же! Ниже дверь… Вот, да, она… Ну, розетка ты знаешь где, дальше всё просто, проблем не будет. Джемин вытягивает шнур и включает в розетку, сразу же попадая под шквал осуждений от Джено. — Хватит! Я и забыл, что с техникой безопасности в домах ты не дружишь! И он вытаскивает из розетки шнур, придерживая двумя пальцами, и на это у него уходит в два раза больше времени с его ослабленными пальцами. — Да что не так опять? — А то, — чуть машет он вилкой перед носом, — что здесь лучше сначала положить шмотки, засыпать порошок, потом уже включать питание и выбирать опции. — Ты, кажется, говорил про отжим?.. — Да ладно уже, лучше стирать. Джено забирает из его рук свитер, кряхтит своё чуть ли не фирменное «ебать, он тяжёлый» и запихивает в стиральную машину, хлопая круглой дверцей. Под его пальцами мелодичный звук кнопок, Джемин как-то застывше на это смотрит. — Порошок там же, дай мне, — тянет руку Джено, не оборачиваясь, а когда это делает, то добавляет: — И не жёлтый, он для детских вещей. В оранжевой упаковке. — Тебе необязательно было тратить на это время, — Джемин смотрит на их искривлённое отражение в круглом стекле. — И уже давно время повторного приёма таблеток. — Ну, хотя бы что-то сделаю, чтобы ты меня крысой неблагодарной не звал снова, — усмехается Джено. — Будешь пахнуть ароматом лесной свежести по десятипроцентной скидке. Он вцепляется пальцами в угол машины, пытаясь подняться из неудобного положения, в котором совершенно точно не должен был оказываться. Джемин поздно это соображает, но перехватывает его за талию, чтобы ослабить вес. — А ты всё не оставляешь попыток полапать меня? — Перестать видеть то, чего нет. — Ну, тогда руки убери от меня. — Ты упадёшь. — Я упаду скорее из-за всей этой воды, что ты оставил своей шерстяной тряпкой. — Это не шерстяная тряпка, как ты выразился, это «Том Форд»… Хотя… неважно уже… — Что? — чуть повышает голос Джено. — Ты тоже это читаешь? И, наверное, складируешь издания? Сказать, что Джемин удивлён, не сказать ничего. — То есть как это «издания»? Его вторая книга, как он сообщал в каком-то интервью, выйдет в свет только к концу этого года. — Какие книги, ало? Я про журналы. Знаешь, такие с важными тётеньками и дяденьками на обложке, а ещё плотные глянцевые сто шестнадцать страничек, которыми летом москитов классно отбивать прямо налету. — Может, «Форбс»? — поправляет Джемин, догадываясь. — Может, — пожимает плечами Джено. — Мне как-то без разницы, я их всё равно ненавижу. И вообще, мы с Еын ими шкафы подпираем. Если интересно, можешь половину этой макулатуры после Чонина забрать, она нам не нужна. Джено открывает одну дверцу с верхних шкафов, и Джемин видит полностью забитое пространство, светящее корешками с названиями. Он вытягивает один наугад, и разочарованно узнаёт его — такой у него тоже есть. — Кстати, одна весёлая история, — кивает головой Джено на журналы. — У него была какая-то чёрная книженция почти на четыре сотни страниц и тоже с похожим названием, ему то ли кто-то важный из другой страны подарил, то ли сам где-то гонялся по магазинам за ней, не суть. А суть то, как он он очень страдал, когда перестал видеть её на своём рабочем столе, потому что окрестил её каким-то талисманом или что-то в этом роде. Буквально не мог рисовать по своим бумажкам, с ума сходил. Джено выуживает откуда-то из-за задней стенки этого большого и многофункционального шкафа что-то толстое, что потеряло свой оригинальный вид по поцарапанной коже и лохматящимся ниткам, но Джемину буквально начинает сносить крышу, когда в этих очертаниях у него по памяти восстанавливается тот самый образ, что он тоже видел на сайте элитных книг в кожаном переплете. Он вспоминает, как хотел сделать одну такую из редкого издания подарком отцу, но последние в тираже буквально пропали перед его носом. — В общем, это была наша с сестрой ну просто самая гениальная месть в своей простоте для него, — стучит он разбитыми костяшками по жёсткости, а потом вспоминает и еле слышно шипит от боли. — Он задрал нас с одной танцевальной студией своего друга, постоянно туда отправлял, совал, как только мог, отвозил после школы, потому что, видите ли, это же его друг, надо помогать, сука. Ну, мы и отыгрались на этой подставке под чай. Вернее, нет, тогда мы просто её спрятали и всё, а сейчас по страничкам можно и в кошачий лоток насыпать, и место, где дует под окнами заткнуть, и много чего другого. Дай только волю фантазии. Джемин безвольно тянется к тому, что лежит мёртвым грузом в руках Джено, умершее, потерявшее всю свою уникальность. Он, кажется, чувствует что-то отдалённо напоминающее сильнейшую боль под рёбрами, когда смотрит на то, что тоже когда-то так жаждал не столько из-за содержания, хотя и это тоже, но сколько из-за редкого дизайна. Он неверяще проводит пальцами по тому, что так хотел увидеть воочию, но досталось только в таком виде. — Ой, — улыбается Джено бесстыдно ему. — Я немножко забыл, что ты тоже повёрнутый на этих бесполезных вещах. — Вы двое… вы просто монстры, — он всё ещё не может поверить свои глазам, когда между его пальцев немного осыпается золотое покрытие с нижнего обреза блока. В неожиданно сохранившемся авантитуле он видит несколько продавливаний под цветными линиями карандашей в ломанных движениях детской руки. — Согласись, круто же! — усмехается Джено. — Каждый раз, когда вырываем по страничке, получаем невероятные ощущения. Наверное, с куклами вуду так же. Вот у нас только только его дорогая книжка. — Подарочное издание в кожаном переплёте, исключительно ручная работа переплётной крышки, прошивка шёлковыми нитями… Десять тысяч идей и откровений величайших людей мира… Ладно, три сотни евро, Джено, но пятьсот девяносто один оригинальный экземпляр на весь мир, Джено… Что вы наделали?.. — Кайф! — уже смеётся Джено. — Обязательно передам сестрёнке, что она гениальна в своих идеях. Мы гениальны! А теперь пошли есть, ты мне так настроение поднял, я в полнейшем восторге, дай страничку вырву из серединки!.. Да отдай, у нас салфеток нет. Джемин не понимает, зачем пытается защитить ту малую часть оставшихся страниц, что уже давно ему не нужны. Конечно, был разочарован, когда не успел приобрести, но в действительности — это всего лишь книга, как выражается Джено. Но и вот так вот бросить всё ещё не может. Он с сожалением листает сохранившиеся листы по первой букве из алфавита и, незаметно для себя, считывает выражение, над которым прилеплен прозрачный стикер-закладка. Курсив под словами Майка Майерса говорит: «Дурачимся мы в естественном состоянии, а серьёзными нам приходится быть до тех пор, пока не появится возможность дурачиться». — Можно я заберу себе эту страницу? — Да сколько твоей душе угодно забирай! — легко машет рукой Джено, а потом снова сдавленно шипит. — Только всё же немножко нам оставь. — Нет-нет, я только эту возьму. Спасибо. Джено заглядывает ему через плечо в книгу. — Абсурд? — читает он по заголовку. — Ну и выбор у тебя, конечно. Хотя не спорю, там и правда иногда есть интересные мысли, если в них начать смотреть. Иногда так и забываешься, когда стоишь и читаешь. — Иногда? — переспрашивает Джемин, всматриваясь в его склонившееся над книгой лицо. — Автор отобрал десять тысяч лучших мыслей и идей. Тут совершенно точно больше, чем просто «иногда». Джено ему не верит. — Да? А как ты тогда объяснишь мне вот это? Он прочерчивает линию своим тонким пальцем под высказыванием. — Вот что это значит: «Я поплыву на остров Ка-Тру и привезу оттуда новых зверей, насекомых и птиц. Вот таких… оно-кача, припа и пру, неркла и нерда, а также сирсакера!»? Что за доктор Сьюз? Или это действительно подходит по отбору в колонку «Абсурд»? — Я не уверен, — тянет Джемин, — что тоже могу объяснить это высказывание, но больше похоже на цитату из каких-то его книжек. Доктор Сьюз — это псевдоним Теодора Гайзеля, американского детского писателя и мультипликатора. Завоевав в середине века сердца американских детей, он продолжает пользоваться популярностью и по сей день. По его книгам учатся читать, а книгу «Места, куда ты пойдешь» дарят почти каждому американскому ребёнку на школьный выпускной вечер. А про странные названия… Он прищуривает один глаз и смотрит куда-то перед собой, пытаясь вспомнить, что давно потерялось. — Про странные названия… Могу ошибаться, но вроде бы его детство прошло в непосредственной близости от зоопарка, и он целыми днями проводил за рисованием его обитателей — разнообразных животных. Изменял их до неузнаваемости. Мать писателя, девичью фамилию которой Сьюз, выбрал в качестве своего псевдонима… Что? Джемин прерывается, когда чувствует на себе пытливый взгляд. — Знаешь, — неуверенно начинает Джено, смотря на него, — мне даже жаль тебя становится в такие моменты. — Ты сейчас к чему клонишь? — настораживается Джемин. — Столько всего знать… У тебя походу вся жизнь ушла на эти бесполезные знания. Или детство. Да! Да я уверен, что у тебя друзей не было, которые бы тебе не дали вообще столько бессмысленной фигни выучить. Если бы Джено знал, какое он успел заиметь влияние на Джемина, он бы возрадовался. — Ты не знаешь, что говоришь. — Да не, я-то как раз знаю. А вот ты мне всё что-то рассказываешь и рассказываешь. Все твои люди — выдумки и подделки. И всё у тебя поддельные места. — Не нарывайся. — Не нарываться на что? — напирает Джено. — На то, что я терпеть не могу, когда мне сочиняют прямо в лицо? — Что у тебя опять начало болеть, что ты находишь выход в язвительности? Пойдём, выжрем весь метамизол натрия? — Имя. — Что «имя»? — Назови мне хотя бы одно имя, чтобы я тебе поверил. — Я здесь не для того, чтобы рассказывать тебе своё прошлое. Пойдём, тебе нужно пообедать. — Я никуда не пойду, пока ты мне не ответишь, и я не смогу убедиться в том, что ты мне не врёшь. Джемин сжимает и разжимает пальцы в кулаки. Головой, головой он понимает, что Джено просто пытается вывести его из себя, играясь с ним, но пробудившимися в неспокойствии эмоциями… Здесь ему трудно совладать с собой, здесь ему теперь нужно больше, чем минута, чтобы собрать себя, потому что Джено умеет так просто резать. Не словами, а откликом, который они вызывают в Джемине. Он не думает, что это душа, он не знает, что это такое. — Ты так часто врал другим, что больше не можешь никому верить? — Возможно… но и ты бы ответил, если бы у тебя был ответ. Но, — Джено наклоняется ближе, — у тебя его нет. — Энник, — закрывает он глаза, когда сдаётся, потому что всё ещё способен понимать, кому здесь нужна помощь. И потому что понимает, как его снова использует Джено, как находит своё успокоение во всех этих постановочных издёвках. Потому что ему давно уже пора поесть, принять лекарства и лечь спать, чтобы не травмироваться сильнее не только физически, а Джемин забылся за разговорами, сам отвлёкся и терял драгоценные минуты за какой-то там бесполезной книжкой. — Что «энник»? — нагло и громко переспрашивает Джено. — Девочка Энник. Прекрасная девочка по имени Энник с самыми красивыми светлыми волосами. Прошло так много времени, он не верил, что сможет когда-нибудь произнести так, чтобы ничего не вспоминать. — Ага, — закатывает глаза Джено и обходит его, задевая плечом. — Ну, так я и думал. Ну, и где твоя сейчас прекрасная девочка Энник? Он останавливается в дверном проёме и поворачивает голову, сразу же добавляя: — Я, может, и много чего недоговаривал или приукрашал, или вовсе заменял, но я хотя бы не выдумал что-то, чего не существует, чтобы не казаться совсем… Джено прикладывает палец к виску и пару раз беззвучно стучит им. Джемин вспоминает, что он тоже человек, и ему никто не может запретить вести себя не как безэмоциональная машина. Он сдаётся. Он впивается взглядом в Джено, который выглядит не совсем понимающим действия Джемина, смотря безучастно на слишком резкие и рваные движения. Щёлкает застёжкой, расслабляя нагревшийся от его кожи металлический браслет, что норовит сползти змейкой по выпирающим костям руки. Джено одними губами читает показываемую ему издалека гравировку на задней крышке, а потом переводит — и опять вслух. — Мэйд виз лав фром Энник… ух ты, как мило, — кривит он лицо. — И что же это значит? — Ничего, — пусто отвечает Джемин. — Это просто Oyster Perpetual и ничего больше. Простая сталь, сорок один миллиметр, оснастка рифлёным безелем и чёрный циферблат. Сколько мне ещё раз повторить, что нужно поесть? Док писал мне, что у тебя с этим тоже проблемы. — «С любовью», — всё не может остановиться Джено. Больше, он наоборот заходится в этом, заостряя всё своё внимание. — Дай посмотреть, мне интересно. — Отдам. За столом. Джемин не выставляет руку вперёд со свисающими вниз часами только потому, что знает — Джено обязательно потянется, когда ему совершенно точно нельзя. Лишних движений нельзя. Вместо этого он напирает, находит на него, заставляя собой подвинуться оторопевшего Джено. На кухонном столе всё такой же бардак из некоторых отрытых и закрытых упаковок, но это последнее, что его будет беспокоить. С того момента, как они с Джено ушли первыми из квартиры, особо ничего не изменилось тут, но в сравнении с прошлой ночью кухня выглядит обычной кухней. Без каких-либо прикрас, что виделись ему в искажённом искусственном свете. — Что ты будешь? — он сдвигает на край стола пустые упаковки, которые всё равно падают на пол. — Осталось немного мака и какие-то сладости. Маловато, но можно заказать ещё, только подождать придётся… — Не нужно. Просто поставь чайник. Джено встаёт и направляется к холодильнику, а Джемин после включения чайника наблюдает за тем, как тот что-то сооружает, вытаскивая квадратики сыра из бигмаков и размещая их поверх нарезного багета. Джемин тупо смотрит на несколько «экземпляров» и больше не хочет ничего не понимать, когда Джено ставит две белых чашки, отодвигая ими бумажный мусор в сторону, образуя подобие когда-то бывшего тут порядка. — Кофе у нас нет, а если бы и был, тебе бы не понравился. Так что чай и сэндвичи. Еда богов. В чашки летит по чайному пакетику, Джемин спохватывается и заливает их подоспевшим кипятком. Джено двигает ближе к столу стул, а сам размещается на диванчике, вытягивая ноги вперёд. Потом для успокоения совести спрашивает, вдруг Джемин хотел тоже на мягкое и тёплое, а если и хотел, то пусть умещается на маленькой другой стороне. — Так отчаянно звать пожрать, чтобы потом сидеть и следить за мной… Не прикольно. Так что давай… Тоже… Отсутствие манер и мозгов, первое, что думает Джемин. Про себя. Когда они с Джено выкладывают багет на блюдца из-под чашек и едят в тишине. Джемин с трудом понимает, что и сам забыл про все обеды-ужины и завтраки, потому что для него всё ещё продолжается вчерашний день из-за пропуска сна. О котором тоже только вспоминает, но сожалений как-то не находит в себе. Его больше отвлекает Джено, задаваясь сомнениями, что если Джемин любит крепкий кофе, то почему вытаскивает чайный пакетик из чашки. И на его ответ, что ровным счётом ничего не изменится, чай не заварится ни больше ни меньше оттого, что он там будет плавать, Джено было открывает рот, но тут же замалкивает, думая что-то своё или всё же оставаясь при своём мнении, которое не хочется портить. — А, если, как ты сказал, что это «Форд», то, наверное, нельзя было бросать в машинку, да? — внезапно спрашивает он, водя пальцем по столу через какую-то бумажку. Джемин тоже слышит протяжный электронный писк из ванной комнаты. — Не бери в голову, — отмахивается он. — Это всего лишь вещь. Вещи появляются и отслуживают свой срок, кто-то раньше, а кто-то позже. Их не нужно жалеть. И уж тем более приписывать им какое-то значение. — А если это воспоминания? — Воспоминаний много. Ты на каждое будешь беречь безделушку? — Надо будет — буду беречь. — Значит, пока ещё не было? Джено выдаёт какое-то непонятное и неоднозначное движение пальцами. — Ты мне обещал, кстати… Джемин помнит. Поэтому вытаскивает небрежно из кармана то, чем раньше ещё дорожил, думая, что это связывает его с какой-то прошлой и хорошей жизнью. Он смотрит на то, как Джено щурится, разглядывая продавленную и бесцветную гравировку в обычной надписи обычными буквами, которые каждый может увидеть в книжках. Он смотрит на часы в тонких пальцах Джено, с какой-то радостной пустотой понимая, что больше ничего не чувствует. К ним. К вещи. И это будто новая жизнь.

***

— Ты же в другой комнате, зачем пишешь? — пытается понять всё Джемин и успокоить что-то ожившее учащённым ритмом сердце, когда открывает с размаху дверь в комнату Джено. Он же знает, привык, что Джено ни за что не позовёт его, но всё равно повёлся как дурак на немногословное «мне нужна помощь» в сообщении. Внезапно, и тысяча одних мыслей за другой, с чего бы ему писать, если можно крикнуть, но вдруг и сказать не получается, поэтому пишет. А если пишет, то неспроста же… И много других «но» в воспалённой и отяжелевшей вмиг голове Джемина, когда он остался будто бы один в чужой квартире, после того, как сам же отправил Джено спать. — Уснуть не могу. Руки на груди поверх одеяла, взгляд под потолок, совершенно не уставший голос для того, у кого точно должен быть. — Расскажи мне что-нибудь, потому что ты идеально рассказываешь, чтобы усыплять. Как собак. — Помнится, ты говорил, будто бы всё это бесполезное… — Джемин скрещивает руки на груди и прислоняется плечом к проёму. — Люблю слушать что-то умным голосом, — в ответ просто бросает Джено. — Это как носить шапку — вдруг там мозги, и нужно беречь. Джемин входит в комнату и усаживается на стул у кровати. — Твои ассоциации — это что-то. — Ага, я знаю. А теперь расскажи что-нибудь, способное меня усыпить, потому что я уже не выдерживаю того, как она болит. Это сводит с ума, когда не можешь заснуть, а я засыпаю всегда нормально. И теперь вот это всё меня бесит. — Так понимаю, — вздыхает, — спрашивать, что, у тебя нет смысла, верно? Правда, я и сам не могу что-то просто так взять и вытащить из головы, обычно этому сопутствуют какие-то детали из разговоров. Джено, словно не слыша его, продолжает говорить в потолок. — И свитер нужно будет из машинки вытащить и на сушилку. Но это если не жалко. Пара секунд, пара ветвей мыслей, серая шерсть, книги и спутавшая их буква «ф». — Знаешь, внезапно я вспомнил тут кое-что… — немного приободряется Джемин. — Но не думаю, что тебе это сейчас понравится. Да и вообще когда-либо. — Без разницы, — выдыхает Джено мучившую его усталость. Давай. Я всё равно вряд ли что смогу понять, а так хотя бы послушаю твои, как всегда, умные мысли. Или просто вычитанные где-то и заимствованные… В любом случае, я их не знаю, но слушать иногда умею, шапки же ношу. Джемин не может на это сдержать улыбки, вспоминая того самого Джено, что… — То есть, я хотел сказать, что слушаю хорошо… хороший слушатель, вот. — Хорошо-хорошо, хороший слушатель. Слушай… Так, а с чего же начать-то лучше?.. Больше обращается вслух к себе Джемин, хотя раньше никогда не наблюдал за собой такого. — С середины. — У моего коллеги по работе есть подписка на журнал Out, — наконец, находится со словами Джемин. — И как-то он мне кинул один старый выпуск прямо на стол, сбивая эффектно стопку печатных листов. Говорит, вот тут тот самый мужик, его шмотки я на тебе видел, смотри, что пишут. Мне тогда было некогда читать статейки из подобного рода журналов, так что остался он пылиться на полке, где каждый подходил и смотрел на разворот, когда я сам не успевал. Но однажды я случайно его положил в кейс с другими бумагами, а в пробке вспомнил о нём. Двойное интервью Тома Форда и Ричарда Бакли было довольно длинным, но черт возьми, оно того стоило! Честное слово, ни один журналист, специализирующийся исключительно на слёзовыжимательных лавстори, не расскажет это так, как сделали они сами. Либо для меня так показалось, потому что до этого ничего подобного мне в руки не попадало. Сам Форд упоминает, что он интроверт, а Бакли — экстраверт, что и видно на двух частях: если первый рассказывает всё детально, добавляя свои эмоции и чувства в слова, то второй весело преподносит их первую и последующие встречи. И, конечно, лёгкое и радостное легче читать, чем текст, выстроенный из перенесённого жизненного опыта в сочетании с мыслями, которые он не постеснялся всё-таки дать, хотя и по прошествии многих лет. Но всё же… в памяти остаются его слова от общей картины после прочтения. Однако свою личную жизнь он никогда не афишировал, впрочем, и не скрывал — лучшая тактика для известной персоны. Так что до поры до времени эта сторона его жизни оставалась для всех если не тайной, то уж точно историей без подробностей… Спишь? — Не-а. Я слушаю. Джено с закрытыми глазами и натягивает на себя ещё сильнее одеяло. — И в своей первой книге он описал свою эпохальную работу в «Гуччи» и «Сен Лоран» с девяносто четвёртого по две тысячи четвёртый год, отразив на страницах гедонизм десятилетия, но… это всё не то, не то… — А что «то»? — Я думаю, — медленно тянет Джемин. — Хотя казалось, история такая большая, а выцепить примечательного, от которого могу отталкиваться, не получается. — О, — безэмоционально тянет Джено, уже теряясь в подступающем сне, но продолжает говорить. — Я знаю такое. Бывало. Он переворачивается набок, утопая щекой в мягкой подушке. — Ещё два фильма снял… — вспоминает Джемин. — Второй я не смотрел, как-то нет желания, но первый… Первый… Это то, что занесено в классику уже. Это сказка о прерванной любви, об отстранённости, которая так свойственна человеческой природе, и о том, как важны и значительны в жизни человека мелкие, незначительные события и моменты. Я хотел бы так же сильно тебе предложить, посоветовать его посмотреть, но так же сильно понимаю, что просто-напросто нельзя. Слишком тяжёлая картина для тебя, ты не вынесешь и пятнадцати минут, так что лучше просто опустить. — В смысле я и не вынесу? — вяло бормочет Джено, никак не проваливаясь в сон, а плавая где-то на поверхности сознания. Но и это ненадолго, ещё каких-то пара минут, и тот заберёт его. — Очень даже вынесу. Но ты это… начал про интрвю… интер… инт… вью… Короче, вот про это, — зевает, — и рассказывай. А то ходишь, ходишь, ходишь и ходишь вокруг… Я же так усну без самого интересного. Цитаты где? Джемин ждёт ещё с несколько минут, смотря на то, как его дыхание выравнивается, убеждая в том, что Джено уже спит. — Какая разница, какого пола люди, если они до сих пор смотрят друг на друга так же, как и тогда, тридцать пять лет назад, и до сих пор каждой ночью перед сном, в конце каждого письма или звонка говорят друг другу… Ты просил цитату? Вот слова Форда, которые я помню наизусть: «Всякий раз, когда ты думаешь, что влюблён, ты должен сказать это. Всякий раз, когда тебе хочется поцеловать чьи-то руки, ты должен это сделать». Знаешь, что они говорят друг другу? Джемин поправляет ему одеяло, закрывая концом выглядывающую ногу. — «Думаю, я люблю тебя». Действительно красиво, что слова, что одежда. И добавляет, копируя: — Согласись же. Он замолкает и тут же выходит из комнаты, не разрешая себе даже смотреть больше, потому что знает, как бы это не понравилось Джено. Неожиданно его в квартире встречает даже не пустота, гуляющая по большим комнатам, а подступающий вечер, что так мягко и незаметно ложится опять на крыши, заглядывая в каждые окна квартир и домов в этом районе города. Джемин один среди этого пространства, что точно больше его квартиры, но даже это не давит на него, потому что в каждом уголке, что он успел высмотреть за более чем двадцать часов здесь, он видит то, что не даёт забыть. Квартира не пустует, в ней живут, а на стенах рисунки, пластилин и линии от цветных фломастеров. По одному такому рисунку, что не соревнующийся с мастерством, но упорство отточенных линий подкупляет, он проводит пальцами, оставляя на них чуть цвета от карандаша, но это совсем его не волнует. Наоборот, ему нравится то, что он видит. Он не восхищается, он завидует. Но не успевает полностью поддаться этому завлекающему в омут ощущению, потому что его словно пробуждает посторонний звук. Дверной замок, ключ, в проход протискивается в толстой куртке, еле двигаясь и радостно шмыгая носом, Сончан, а за ним Еын. И будто в прихожей снова проснулась жизнь, потому что голоса, голоса, разговоры… Джемин шикает на них и говорит, чтобы тише, потому что разбудят. Понимающее «а-а», интерес, как прошёл день с двух сторон, помощь в снятии белой куртки, а потом и маленькой синей, которая всё-таки сложная ещё для него. Это «ещё» голосом Еын такое простое, но делающее внезапно нехорошо в его груди. Он собирается к себе, уже держа в руках свою джинсовку, что точно даже в его понимании ещё слишком рановато, Еын упрашивает выпить с ней чай, Сончан поддакивает. Отказ, который не отказ, но всего на полчаса, потому что он понимает, что уже достаточно задержался. Ещё полчаса, потому что Сончан слишком радостен и рассказывает много и вперемешку, но больше, конечно, задаёт вопросов, на которые хочется отвечать. Потому что у Джемина так много слов, так много ответов, которые, кажется, будто и ждали того, кто согласится слушать и говорить с ним. Прощание в дверях и просьба Еын заходить ещё, на которую Джемин отвечает, что да, обязательно, а про себя: «Когда». — Стой, стой! Подожди! Меня подожди! Джемин резко оборачивается, ещё даже не зная, что это ему. Звонкий голос, который до сих пор звенит в его голове, он не хочет отпускать, потому что та радость, то настроение, что дарит он, несравнимо ни с чем. Ново для него. — Это тебе! Сончан протягивает ему маленький белый прямоугольник с ромашкой, за контуры которой выходят острые линии жёлтого карандаша на белые лепестки, а зелёного — на пару листочков от стебелька. — Приходи ещё, — уверенно произносит Сончан. — Обязательно приходи. Я тебе в следующий раз покажу свою космическую базу, а ты мне поможешь достроить ракету, потому что я один не могу. А ещё у меня есть коллекция маленьких котёнков… то есть котят, ну, во-о-т таких маленьких из шоколадных яиц. Я, знаешь, как их долго собирал? Так что приходи, у меня много игрушек, но мне одному скучно… Ты придёшь? Джемин присаживается перед ним на корточки, смотря в такие ясные и светлые карие глаза. Вернее, светлые по-другому. — А можно? Сончан взмахивает руками, что сначала читается возмущением, потом — радостью, а после вообще новым букетом эмоций, которые ещё не до конца понятны Джемину. — Конечно! — восклицает он, не справляясь со всеми мыслями, скачущими в этой детской головке. — Конечно, можно! Я же тебя приглашаю, и никто мне не сможет запретить. Мы же друзья теперь, надеюсь, ты помнишь об этом? Так что приходи! Можешь даже сегодня вечером. Сончан чуть приближается, стараясь говорить тише. Будто верит, что его громкого шёпота не слышит Еын. — Но только не поздно, — понижает он голос. — Потому что они меня спать отправляют и телевизор не дают смотреть. Но ты всё равно приходи. — Сейчас уже вечер. — Тогда завтра, — всё равно не отчаивается Сончан. — Я буду ждать тебя, и приготовлю новые раскраски, и карандаши все найду, из-под кровати достану. Такую красоту сделаем, ура! Ура! Ура! Внезапно Сончан подлетает к нему и обнимает за шею, крепко вцепляясь со всей детской силой, что в нём есть. Джемин от неожиданности обхватывает рядом с собой маленькое тельце руками, потому что первая мысль — что упадёт. Со второй мыслью он понимает что делает, и ему впервые — опять — тяжело где-то под рёбрами, нет, больше. Это чужеродное чувство больше, он будто повсюду, в голове, в сердце, в руках… Он не понимает, как это, но совсем не хочет больше думать, что-то выискивать, распознавать. Он просто отдаётся моменту, который впервые с ним случается, и получает безграничное тепло. Просто закрывает глаза в неожиданном спокойствии, настоящего которого так давно не хватало ему. — Ну, всё, всё, ты его сейчас задушишь. Сончан, отпусти, не висни на нём! Джемин, смотри, что он делает! Голос Еын такой далёкий, но он вытаскивает его в реальность. Хочется ответить до банального простое «ну и что», но Джемин понимает, что нет у него такой возможности. — Короче! — отлипает от него Сончан и упирается руками в свои бока. — Ты, я и новые мультфильмы, я тебе завтра покажу! Всё! Жду! — Хорошо, — кивает головой Джемин. — Понял. Приеду, обязательно приеду. Давай пять. Сончан даёт ему сильное «пять», настолько сильное, что в первый раз просто промахивается мимо большой ладони перед собой. А когда получается со второго раза, он опять радостно подпрыгивает и убегает в другую комнату, откуда слышна какая-то мелодичная и звонкая заставка, на которую невольно интересуется Джемин, поднимаясь по весь рост и вглядываясь в закрытую дверь, не разбудит ли это Джено. Еын смеётся и говорит, что он обычно под такое и засыпает. — Без тебя бы я не справилась, — тихо проговаривает она. — Спасибо, что приехал. — Я не мог не приехать. Её последний вопрос остаётся без ответа. А потом, уже после, открывая дверь своей квартиры, он не находит в себе силы проходить дальше в комнаты. Так и прислоняется к стене у шкафов, сползая спиной вниз и зарываясь пальцами в волосы, потому что в его опустевшую голову за весь путь обратно до дома слишком резко нахлынули все мысли прошедшего дня. Не сегодняшнего, а вчерашнего. Тяжело, слишком тяжело, и ему не понятно, как они справляются со всем этим, когда чувствует, что сам бы и дня не выдержал в таком. Он один, а их трое, и это намного сложнее. Но только надеется, что то, что их больше, не даст им окончательно пропасть, а будет их спасением, ведь преимущество в количестве. Постепенно и мысли начинают немного проясняться, когда он проводит по лицу, будто снимает паутину того сложнейшего утра в его жизни. Окончательно всю тяжесть смывает холодная вода, и тогда он понимает, что его рукам отчего-то легче. Вернее, одной руке. Но обдумать это не успевает, ссылаясь на отвлечение холодным душем и тем, как сон буквально сносит его с ног, валит на диван — до кровати не доходит даже. Последнее дело, что он не может просто так оставить сейчас, — Джемин заказывает на сайте прозрачный силиконовый чехол на телефон. Потому что отсек для фото в бумажнике — бесполезное дело; все карты, все купюры в телефоне.