Локдаун

Джено забито смотрит в поверхность приевшегося за это долгое время стеклянного стола и думает, что жизнь его ничему не учит, раз он снова между этими двумя. Находится. Это всегда трудно или просто он сам так ощущает, но родственные связи чувствует будто режут его, а не их. Джемина и Джэхёна. И если со вторым Джено вроде бы знает, как себя вести, то с первым никак не определился. Его кидает из стороны в сторону, невозможно придерживаться какого-то установленного направления и держаться, например, холодно, как с его братом, который одним своим колючим видом толкает на это. Джено вообще не планировал задерживаться тут надолго, а когда ещё и услышал голос Джэхёна, так вообще собирался развернуться и умотнуть обратно, оставив эти проклятые ключи — нашёл чисто случайно такой знакомый брелок с колечками на серебристой пластине в коробке игрушек у Сончана — как очередной повод вернуться. Как очередной повод не понимать себя, как очередной повод заходиться в раздумьях и непонятных мыслях для Джено. Поэтому он остался. И попал в самый эпицентр очага, теряясь в нём и думая, что с Еын они так никогда не ссорились. Да, бывали крики и скандалы, громкие хлопанья дверей и бросания друг в друга подушек, но не такая холодная война, какую он наблюдает сейчас. Натянутые разговоры, слова, произносимые через стиснутые зубы — всё это заставляет ощущать на себе это напряжение, ощущать в своей голове давление. Никаких повышенных тонов, никаких грубых выражений, незнающему даже не показалось бы ничего враждебного здесь, но Джено отчаянно хочет сбежать. Он сжимает в кармане эти проклятые ключи, но совсем не помнит, что здесь делает, почему сидит и слушает, выступая некой губкой, что впитывает негатив и плохую энергетику, и в роли передатчика, который не справляется с потоком информации. Джэхён, которого Джено ну совсем не хочется называть по имени, а оставить только под меткой «его старший брат», действительно давит Джемина. Напирает, приводит какие-то аргументы, оперирует сложными словами, видя свой эффект от них. Потому что он узнал что-то от Вона пару дней назад о Джемине, как понял Джено из обрывков. Что-то серьёзное, что тяжесть чувствуется абсолютно во всём, ею пропитана вся квартира. Во всём — это во взгляде Джэхёна сверху вниз и ухмылке, которая точно не предвещает ничего хорошего. Она у него злая, нехорошая, Джено знает — уходить нужно и только. Отрывается от разглядывания полировки стола и смотрит на Джемина, ничего не понимая. Ничего не понимая, потому что не узнаёт Джемина. Он знает, он уверен, что тот может ответить, но почему-то позволяет себя вот так вот добровольно растаптывать, оставляя самодовольную улыбку в превосходстве на лице Джэхёна. Ему не жаль Джемина, совсем нет. Просто он видит его таким впервые и теряется, потому что это так непохоже на него прежнего. Джено до глупого ещё верит, что то выражение беспечности и незаинтересованности его настоящее, даже не вспоминая больше о тех вечерах, когда видел Джемина у себя дома. Он как бы всё еще старается понять себя и уверить, что выбирает безразличную сторону Джемина, что только такая существует у него, чтобы не начать думать сильнее самому о нём. Потому что сколько можно ещё, если пытаются завершить всё и закончить? Джено медленно переводит взгляд на Джэхёна, который довольно длительное время пялится в экран своего телефона. Переводит, потому что улавливает что-то другое в его усмешке. Он будто отпускает всю ситуацию, будто забывает от том, как одними словами делал напряжение даже в мыслях Джено. Словно читая утреннюю ленту Фейсбука, он будничным, но ленивым голосом сообщает новости. Усмешка — раз, пара движений пальцем по экрану — два, быстрый, путающийся звук клавиш при наборе сообщения — три, усмешка — четыре. И смех — пять. — Ни за что в жизни не догадаешься, — хмыкает Джэхён, — кто приезжает в офис. Просто так. Сопровождая мистера Доума. — Кого? Джено слышит свой голос будто не от себя, настолько он отдалён. Вообще не понимает, с чего вдруг спросил, ведь ему совсем не интересно даже, просто фамилию непривычно так слышать. — Да-да, — добавляет Джэхён и закладывает руки за голову. — Энник. Но, кажется, привычно Джемину. Иначе объяснить его вцепившиеся до побеления костяшек пальцы в крышку ноутбука Джено не может. Закрывает глаза и медленно вдыхает открытым ртом. Джено вообще его впервые таким видит: глаза бегают из стороны в сторону, не за что уцепиться, кровь отлила от лица и пальцы дрожат, он их заламывает, издавая противный хруст. Экран спокойно лежащего телефона снова загорается, Джэхён дергается к нему, прочитывая новое сообщение. — Они прилетают через четыре дня, — сообщает Джэхён. — Она спрашивает, встретишь ли ты её? Что мне отве… эй! Ты куда? Джэхён почти кричит вслед вставшему Джемину на его: «Я сейчас», а у Джено противно тянет какое-то неприятное чувство внутри, которое всё сильнее начинает разрастаться с тем, какой он ловит взгляд Джэхёна. — Ну, напишу, что встретит, всё равно же побежит… — бурчит тот себе под нос, лениво набирая ответ и потом откидывая телефон на диван в сторону от себя. — Как мальчишка, ха! Как верный пёс прямо. — А кто это? — хотя глупо хотел сказать, что за других решать — нехорошо. Джено не знает, зачем спрашивает, но и остановить себя не может. Ему внезапно становится так любопытно, потому что он не то что почти, он вообще ничего не знает о Джемине. — Энник-то? — охотно отвечает Джэхён. — Его первая любовь, по которой с ума сходит несколько лет подряд. Не может никак отпустить. Даже сейчас убивается, смотри. Другого объяснения у меня нет тому, как он запустил себя и выгляди хреновенько который месяц. А я так надеялся, думал, что всё… Ну серьёзно, ну не найдёт же себе на голову ещё что-нибудь подобное, ну не может же он попасться так глупо во второй раз… Его «смотри» остаётся пустым, потому что Джэхён как-то стухает, теряя весь свой запал, и сам грустно смотрит застывшим взглядом в этот несчастный стол. — Мы с ним даже в этом чем-то похожи, — словно Джено тут и нет, произносит Джэхён. — Наверное, это семейное. Любить всю жизнь одного человека и быть неспособным заменить его, как ни пытайся. Не выйдет. Мы с ним что-то вроде однолюбов, ха-ха… Невесело, да. Я так плох в воспитании. Действительно, невесело. Джено уж точно. В нём что-то валится и рушится, остаётся таким холодным, когда он слышит это о Джемине. Словно оглушённый, он не понимает, не видит и не слышит, что там дальше несёт Джэхён, не хочет знать. Точно не хочет, потому что с него достаточно. Хватит, на сегодня так уж точно. Всё, что он сейчас может вычленить из своих спутанных мыслей, это то, что нужно было уходить ещё тогда, когда услышал голос Джэхёна, который никогда не предвещает ничего хорошего из их встреч. — Настолько одинаковы, что даже западаем на ненастоящих блондинок, — зачем-то продолжает Джэхён когда его никто не слушает даже. В Джено медленно, но верно поднимается чистая злость, когда он начинает слушать Джэхёна и верить ему. И пока она не нашла свой выход, он быстро находит в себе силы попрощаться и смотаться из этой квартиры, которая ещё в кошмарах ему разве что не снилась, настолько противна сейчас ему. Открывать тяжёлую и массивную дверь подъезда сродни вывалиться в снег со второго этажа. Джено из окна в снег вываливался только с первого. Повторять нет желания. Джено тоже спрашивает себя: а действительно, как можно попасться второй раз?

***

Он сидит на чёрном мягком стуле за ноутбуком, пытаясь переставить абзацы реферата Еын в скопированном из интернета тексте так, чтобы было не похоже на скопированный текст из этого самого интернета. Но ничего не выходит. Его мысли не здесь, он сам не здесь, хотя вот развалился в стуле, поджав одну ногу под себя, а другую — коленом под правую руку. Крутя стул из стороны в сторону, задумчиво грызёт ноготь на левой руке, а когда понимает, что делает, резко обрывает себя. Последний раз всматривается в буквы, которые отказываются складываться в слова — что уж говорить о целых предложениях, и бросает это дело с громким хлопком крышки мака. Его даже не заботит, что так делать вообще-то нельзя, не в кино, чтобы швыряться вещами. Джено говорит себе, что просто устал, поэтому у него ничего не получается. Четвёртый день. Четвёртый день он не находит себе места, погрязая в своих мыслях, которые отказываются вертеться вокруг всего, но только не Джемина. Кроме него. И от него Джено сходит с ума. Он злится, безмерно злится, не понимая сам себя. Задумывается, когда успокоится, но признаётся себе, что ему даже это нравится. Ненавидеть Джемина. В ненависти его мозги становятся на место, и он способен ясно воспринимать своё отношение к нему. По крайней мере это то, что он понял за последние дни, блуждая мыслями вокруг играющих слов Джэхёна в голове. Ненависть больше не слепая, он понимает, за что злится на Джемина. За обман. За использование. За замену. Изначально Джено был прав, он убеждается в этом, и слова Джэхёна подтверждают его мысли. За какие-то мнимые слова, за какую-то очередную ложь, которой у самого Джено достаточно. За спутанные мысли и чувства, за пробуждение эмоций, которые он давно убил, как был уверен. О, как он был уверен! За то, что взбаламутил, всю его жизнь перевернул вверх дном — Джено же так долго приводил себя в порядок. Он злится. Но не до агрессии, лишь чистая ненависть в его мыслях, иногда выходящая в бешеные, глупые поступки. Прямо как сейчас, когда он срывается, подскакивает со стула и бьёт со всей силой в подушку от дивана, которая крепкая из-за плотной обивки и поролона. Возможно, ему совсем немного не хватает зала у Доёна, но когда вспоминает обо всём этом, то сразу стушёвывается. Потому что это больше не его. В такие моменты воспоминаниями всплывают разговоры взрослых дядек из общей раздевалки о том, где один смеётся на другим, что он оставляет увлечения. «Так значит, ты теперь у нас семейный, да, Ким?» — поинтересовался насмешливо тогда один, а Джено не понял: что плохого в семье? Ответы, как всегда, приходят к нему запоздало. Совсем ненужными, лишь как подведение итога, потому что он проходит этот опыт. Но сейчас, расстёгивая куртку и кидая её на полку, он молится, чтобы поскорее к нему пришло это самое осознание, потому что больше не может выдерживать тягость своих же мыслей, оседающих ноющим весом в голове. Он пытается спокойно поставить пакеты из магазина на стол, но выходит не очень. — Чё ты мне кидаешь, я не собака! — тут же взвинчивается Еын, к которой откатывается банка с консервированным горошком. — Он сейчас с ней, — словно не Еын, а в куда-то в пустоту говорит Джено, игнорируя поступающие возмущения. Пару дней назад он не выдержал и рассказал Еын про ту девушку Джемина, надеясь на сочувствие (взаимную ненависть и обиду) со стороны сестры, но ничего из этого. Она как будто не слушала его, оставалась при своём же мнении, когда Джено пытался ей донести совсем обратное. И не один раз. И если первые его такие монологи она с умным видом терпела, то на последующие уже закатывала глаза или не обращала особого внимания. Она будто всё ещё продолжала поддерживать то затишье, что длилось несколько недель. Делала странный вид, ни разу не упоминая Джемина в своём прошедшем дне. Джено поворачивается к Еын, пытаясь уловить в ней хоть что-то, но натыкается лишь на взгляд в стену со смешно поджатыми губами, к которым она приложила ручку колпачком наоборот. — А-ага… — и возвращается обратно к листу с распечатанными тестами, а это всё, что он получает от неё. Джено понимает, что они друзья, поэтому у Еын ноль реакции на такой вот момент из жизни Джемина. — И всё, ничего не скажешь больше? — он всё ещё пытается найти к себе намёк на поддержку. — А что-то должна? — удивляется она. — Ну, как бы да, — напирает Джено. — Ну, как бы не хочу, — лениво, насколько позволяет её голос, произносит Еын, что уже тянет на притворство. — Охлади своё недо, Джено. — Чё? Он правда пытается понять Еын, но иногда — всегда — с провалом, потому что где-то вдалеке для него маячит мысль, что она будто знает всё наперёд. Иначе её спокойствие и безразличие не может объяснить. — Ничё, — копирует она его. — Достал ты меня уже со своей ревностью, вот чё! — Я с чем?! — давится воздухом Джено от подобного заявления. Еын резко бросает распечатанные листы на кухонный стол, потом ручку и смотрит со всей внимательностью на Джено. И Джено немного стушёвывается под этим взглядом, потому что задницей чувствует, сейчас она начнёт промывать ему мозги с какой-нибудь очередной умной брехнёй, до которой сам дойдёт ещё нескоро. Немного обидно осознавать, что в их семье его обделили способностью мгновенно думать в верном направлении, и завидно, что досталось это именно Еын, которая отыгрывается на брате по полной. Готовится морально быть растоптанным, где-то там отдалённо игнорирует мысль, что можно вообще-то не поддаваться. Готовится несколько секунд, которые переходят незаметно в минуты, в несколько минут, а она уже с какой-то меняющейся грустью на своём лице смотрит на Джено и вздыхает. — Джено, ты слишком много думаешь и надумываешь в последнее время, — говорит, наконец, Еын. — Просто расслабься и отпусти всё. Ты же хуже себе только делаешь тем, что не можешь принять свою реальность. — Я ничего не понял из того, что ты сейчас нагнала. — Тогда ответь мне, — начинает она. — Ты так часто говорил мне, что Джемину здесь не место вообще, а теперь сквозишь противной ненавистью даже к воздуху. Что тебе надо вообще? — Мне ничего не надо, — наверное, быстрее, чем нужно, отвечает Джено. — Тогда прекрати это, — просто говорит Еын. — Ты ревнуешь. — Я? — удивляется Джено. — С чего бы это? Нет! И тут же исправляется, когда слышит свой голос чуть ли не визжащим: — Нет, — более спокойно и уверенно произносит он. — Ты — да, — как отрезает Еын. — Прими уже себя и успокойся. Правда, это уже бесит, это ненормально. Как и то, что ты даже не разговариваешь с ним, только гавкаешь. — Не было такого. И я нормально разговариваю. Она смотрит на него в упор. — И знаешь, — уже раздражённо говорит Еын, — это он пришёл, когда ты валялся с разбитым еблом. И это он помог тебе лечением. И я так и ни разу не услышала, чтобы ты за это ему хотя бы «спасибо» сказал. — Я не просил его приходить. — Зато я просила, — не выдерживает и срывается Еын. — И это тоже мне стоило больших усилий, а ты ничего не понимаешь. То, что мы теперь друзья, это тебя так бесит? — Какие из вас друзья, не смеши меня, — но Джено усмехается. — Ты вообще его видела? Мне кажется, что нет, потому что не понимаешь, что ему тут не место, как и нам в его жизни. И сообразив, исправляется: — Вам. — Ты думаешь, — начинает медленно и с расстановками Еын, — что мы не можем с ним быть просто друзьями? — Да, — уверенно отвечает Джено, веря лишь только в свою упёртость, которая не пожелает его отпускать проигравшим. Смотрит точно так же уверенно и с вызовом в глаза Еын, смотрит долго, показывая, что от своих слов не отступится, хотя ему важны не они уже, а чтобы хотя бы раз его сестра услышала. Услышала какую-нибудь глупость от него, если вообще ни на что не образает внимания. Но Еын лишь тянет разочарованное и невзрачное «м-да». — Съебался отсюда, — неожиданно повышает она голос и рукой даже машет. — Ты мне мешаешь думать со своей плохой энергетикой. Не знаю, иди печенья покушай, одуванчиков понюхай на полянке, посиди там, подумай над своим поведением. Ёбнутый на угол. И крутит пальцем у виска. Джено пропускает мимо слишком большой поток слов в свой адрес и вспоминает, что у него вообще-то пакеты не разобраны, а Еын ими точно сейчас не будет заниматься. Поэтому он посвящает всего себя раскладыванию по полочкам в холодильнике продуктов и по шкафам, думая только о том, что что-то не так. А когда заканчивает, сворачивая аккуратно по швам бумажный пакет, чтобы места меньше занимал в уже мусорном пакете, то понимает, что в квартире сплошная тишина. Это настораживает, и Джено снова отвлекает сестру, которая с первого раз даже не слышит его вопроса. Или игнорирует специально, но он гонит такие предположения прочь. — Тебе не кажется, что как-то тихо? — повторяет Джено. — Где Сончан? — С Джемином, — следует незамедлительно лёгкий ответ. Джено снова чувствует себя дураком, да к тому же оглушённым дураком. И не понимает, специально ли Еын его так доводит? Стоит с несколько минут, честно пытаясь сообразить, что сейчас произошло, что она вообще сказала. — В каком это смысле, — хмыкает, — с Джемином? — В прямом. — Ты отпустила его с ним и к ней? И это ты меня называешь глупым? Джено взрывается. Он совершенно ничего не понимает, голова от резко нахлынувшей злости отказывается правильно работать, затуманивает разум до действительной потери очертаемости кухни перед глазами. Он кричит ей, какие они друзья, что она уже совсем не следит за их младшим братом и отпускает с «кем попало», спрашивает, неужели она настолько «устала», что ей лишь бы сплавить ребёнка, который и рад лишнюю минуту быть с Джемином. Интересуется, где её голова, когда чувствует, как своя уже начинает кружиться от слишком быстро накатившей перемены настроения, от захлестнувших эмоций, что вредят ему, отзываясь дрожью в руках. Джено какой-то малой частью себя, будто со стороны, думает, почему она в последнее время такая спокойная. Словно поменялись местами: теперь Джено доводит себя до ненужных криков и помутнением башки, а Еын принимает все удары. — Послушай, — она встаёт со стула, глухо скрипнувшего по паркету, подходит и кладёт руки на плечи Джено. — Не знаю, с чего ты взял, что Джемин с кем-то там сейчас тусуется, но полчаса назад он позвонил и спросил меня, можно ли ему приехать повидаться с Сончаном. Еын надавливает на его плечи и разворачивает к окну. — Я буду думать, — понижает она свой голос, — что ты решил прогуляться до самого дальнего супермаркета за кошачьим кормом дешевле на один цент. Иначе объяснить то, что ты не увидел их на площадке в нашем дворе, я не могу. Закоренелая усталость наваливается на Джено всего, когда он снова считает, сколько раз успел выставить себя дураком и сколько ещё раз будет лажать. Осознание глупости своего поведения сдавливает его виски в сплошную боль, а желание куда-нибудь уйти, чтобы о нём все забыли, растёт в геометрической прогрессии. — Правда, Джено, иди поспи. Но он упрямо остаётся стоять напротив окна, выглядывая там как Джемин уворачивается от летящих в него снежков от Сончана, как убегает, как возвращается обратно, подхватывая на руки ребёнка и кружа. Джено отчётливо слышит детский смех в квартире, пока не понимает, что так долго смотрел на грязный снег двора, что потерялся в нём и не заметил, как эти двое вернулись домой. — Почему ты не в аэропорту? — он старательно избегает срывающееся «почему ты не с ней?». Джемин не отвечает, делая вид, что безмерно занят расстёгиванием замка на правом ботинке Сончана, но Джено-то знает… Знает и думает, что это всего лишь отвод. Джемин справляется с сапожком, снимает его, ставит оба рядом на полку. Потом помогает с затянувшимся узлом на завязках капюшона, а после раскладывает по местам в шкафу детскую верхнюю одежду. Разобравшись со всем, он поворачивается к Джено, устало, но всё так же уверенно смотря ему в глаза. Словно спрашивает безмолвно, почему это он должен быть где-то там… — Я не возвращаюсь к тем, кто ушёл от меня, — понимает без тех слов Джено. — Но ты же приходишь ко мне. — А разве ты когда-нибудь меня звал? Ставшее за последние дни таким родным чувство ничтожества и ошибки всего своего существования приветливо машет ручкой Джено, которого начинает тут же тошнить от самого себя. От своей глупости, от своей неспособности совладать со своими мыслями и эмоциями, возможно, ещё чувствами, но он себя опять не понимает и не может чётко описать всё то, что творится в его голове. Запутанность, что преследует его уже который месяц, даёт знать о себе в самый неподходящий момент, выставляет дураком перед Джемином. Перед Джемином, стоящим с Джено рядом, но так далеко. «В развитии», не проносится, горит красной строкой в мыслях Джено. Чувствовать себя таким глупым, просто смотря на такое спокойное и ничего не выражающее лицо Джемина, не в новинку, но всё равно обидно и больно каждый раз. Ему никогда не догнать его, не стать похожим, не быть под стать, чтобы выдержать даже простой разговор. Джено ещё с минуту стоит, глядя в глаза напротив, пытаясь одновременно понять, что он делает: ищет какой-нибудь колкий ответ или негласно принимает свою неправоту. И бесполезно молчит, не предпринимая никаких действий. Смотрит на то, как Джемин, тихо и разочарованно вздохнув, уходит от него, направляясь в кухню. Слышит, как Джемин громко и шутливо зовёт Сончана, будто ищет в прятках. Как заходит в другие комнаты, а выходит уже с повисшим на одной ноге довольно хихикающим ребёнком. Слышит, как он что-то ему говорит тем самым голосом, который предназначен только для маленьких, теми самыми словами, что никогда не скажут взрослым. И смотрит на то, как сажает Сончана на плечи, чтобы тот громко смеялся, когда был выше Еын. Совсем как дома. Он. Он совсем как дома. Даже больше дома, чем Джено в своём собственном. Он чувствует боль нестерпимой тоски в груди, что сдавливает уже и горло. Снова пытается себя сдерживать, и пока выходит неплохо. Но только пока. Потому что через пару минут понимает, что лучше бы была сегодня его смена на работе — видеть эту радость, где он не принимает участия, где ему нет места и где он точно не сможет принести хоть долю хорошего настроения им троим, отравляет его. Заставляет снова принять то, что он неисправный и бракованный для них. Стоять в прихожей и думать, что если сейчас уйти, то никто не заметит даже, — открывается для Джено новой правдой.

***

На полочке у зеркала в ванной неодиноко разбросаны тушь и помада для губ, и Джено снова ловит себя на мысли о том, что когда-то говорил уже себе это: зачем девчонки красятся в ванной, если освещение ни к чёрту. Он тупо пялится на упавший тонкий чёрный, думая, когда это сестра снова начала краситься. А она начала. Он видел посвежевший цвет лица, будто ярче и чётче контуры, даже блеск на скулах от хайлайтера и в уголках глаз. И он вроде бы радуется, что у неё снова появилось желание «наводить красоту», но с другой стороны не может понять, что на неё повлияло вернуться к себе прошлой. Это высшей степени эгоизм, но Джено сходит с ума и от зависти, осознавая, что у неё если не всё, то многое под описанием сейчас «хорошо», а у него — где-то под последним делением шкалы. На дне. Он почти не разговаривает с ней, максимум — десять слов в день. Ссылается на занятость, на работу, на усталость, притворяется иногда, давит на заёбанность, чтобы никто не приставал. В особенности он. Джемин. Джено избегает его с того самого дня, с того самого неудавшегося разговора, надеясь, что его неловкость и ошибка растворится в воздухе, но как только он его видит на пороге своей, то есть, их квартиры, сразу вспоминает, как облажался. В этом на самом деле нет ничего такого; обычное человеческое общение, состоящее из повторяющегося недопонимания и ложных, ошибочных предубеждений, но Джено не перестаёт заходиться в самоунижении от таких случаев теперь. И, как смешно, всё связано только с Джемином. Этот момент — колоссальный — не даёт спокойствия Джено, потому что он всегда не уделял никому такого внимания, не задерживался долго на мысли, что обидел кого-то или причинил вред. Джемин и тут особенный, выделился, везде первый; у Джено скрипят зубы. И сводит челюсть, когда он влетает в кухню, думая, что там никого, потому что из-за закрытой двери совсем нет света, но доносится звук работающего телевизора из-за другой. Застывает в дверях, смотря на то, как Еын смеётся с Джемина, который с усердием пытается покрасить ей ногти. У него руки трясёт, маленькую кисточку ведёт в сторону, пачкает кожу белым лаком, но он упорно пытается со своим «сейчас-сейчас», когда Еын пытается отобрать и сделать всё сама. Джемин не отдаёт ей, отводя руку в сторону, а она по инерции ещё тянется через стол. У Джено что-то мелькает похожее в памяти, будто было уже такое, он чётко видит перед собой, какое у Джемина сейчас лицо, настолько всё знакомо. Они его раздражают. Выбешивают. Потому что веселятся без повода, потому что могут. А Джено не может. Он вернулся домой буквально пару минут назад, уставший, проголодавшийся за весь рабочий день, и всё, что ему хочется, это чашка очень горячего и крепкого чая с каким-нибудь простецкими сэндвичами, просто что угодно, лишь бы заполнить чувство странной пустоты, не отпускающей его, как только в их квартире появляется Джемин. Не то чтобы Джено страдал от недостатка внимания раньше, наоборот, даже желал его. Но сейчас, когда он у своих же родных становится незаметнее тумбочки, немного бьёт по остаткам скудного самолюбия. Джемин поворачивается на вошедшего Джено, прежнюю весёлость и смех будто смывает с его лица. Он прочищает горло, коротко здоровается и, не получив ответа, отворачивается обратно к Еын. Повисшее быстро непонятное и неловкое молчание так же быстро прерывает она, спрашивая в шутку, не хочет ли он «чисто пацанский маникюр», раз сидит сейчас в белой футболке и чёрных джинсах, один вид которых просит такое дополнение по её словами. Джемин шутки её не оценивает, либо пропускает весь смысл. — Что? — переспрашивает заторможено он. — А, н-нет, спасибо, пожалуй, откажусь. — Жаль, тебе бы пошло, — немного стихает Еын. — Джено, кстати, делал так пару раз. Ну, пока его за гаражами не от… А, ой, нельзя же говорить, это была наша тайна. — Не гони, — сразу вскидывается Джено, только уловив упоминание себя, а всё остальное позже и не целым. — Да ну, уже не помнишь, что ли? — удивляется Еын. — Не поверю! Она звонко смеётся, а Джено это только сильнее выводит из себя. Он чувствует, что его терпению приходит конец, малейший повод — и он сорвётся. Потому что ему хочется накричать на неё, на её спокойствие, на её хорошее настроение и улыбки без повода. И совсем немного за то, что из-за неё здесь находится Джемин. — Отъебись, блять, — цедит Джено сквозь стиснутые зубы, потому что где-то своим больным разумом понимает, что она совсем не виновата в его заёбах и трудностях с пониманием этой… жизни. — Блять! Сука! Он пытался ещё и молчать, потому что в руках чайник с кипящей водой. Но не вышло, не получилось. Крышка как-то внезапно открылась, хотя он был уверен, что плотно закрыл, даже отчётливо слышал, как хлопнула. Но прямо сейчас трясёт рукой, стараясь унять жгучую боль в пальцах, которые будто разрывает. Но это всё мгновенно, сходит почти на нет, как он только подставляет руку под струю холодной воды. Сходит на нет на коже, но на самом деле уходит в его виски, заполняющиеся давлением от всей этой ситуации. Еын сразу же подскакивает к нему, старясь заглянуть на повреждения, и самым что ни на есть своим заботливым голосом, полным жалости и сострадания, спрашивает, в порядке ли Джено. Это становится отправной точкой. Или всё-таки вывел из себя обжигающий кипяток? — Блять, да когда ты уже отстанешь от меня со своей ебанной заботой?! — не сдерживается Джено, боль в пальцах выводит из себя. — Заебала! Просто. Нахуй. Оставь меня в покое. Он не думал кричать, но чем больше говорит, тем больше повышается в нём громкость из-за накатывающей злости. — Мне похуй! — теряет Джено контроль. — Понимаешь? Просто по…хуй… Говорит и смотрит, как её обычно пустое лицо на такие моменты вдруг обрисовывается невозможной обидой и грустью во всей её сжавшейся фигуре. — …что ты там жалеешь. Просто завали… Договорить он не успевает, потому что весь воздух выбивает из него от того, как резко его разворачивает за предплечье Джемин. Руку теперь не только жжёт под кожей, но и скручивает от боли будто во всех суставах и натянувших мышцах. — Обороты-то сбавь, — встряхивает он жёстко его. — Ты как с сестрой разговариваешь, себя слышишь? — А пошёл ты! — сгибается он под тем, как Джемин так сильно выворачивает его руку. — Джено… — медленно начинает Джемин. — Что Джено? — кидает он ему, злобно зыркая из-под неудобного положения. — Что? Давай, расскажи мне. Просвети, ты уже у нас тут самый умный. Понимаешь больше всех. Помощник… Джемин надавливает сильнее на его руку, молча выслушивая то, как корчится от боли Джено. Еын смотрит на это со всей разочарованностью в своих больших и грустных глазах, не пытаясь даже остановить Джемина. — Знаешь что? — словно выкидывает слова Джено. — Катись ты и она нахрен, идите оба в куда подальше со своей заботой, раз вы тут самые умные и много знающие. Достали. Оба. Он еле вырывается, ощущая на себе пальцы, которые будто пропороли или прижали его мышцы насквозь. «Поужинал называется», — зло проносится в его голове, когда пытается попасть нечувствующей рукой в куртку. — Куда ты собрался? — Еын вылетает за ним из кухни. — Вернись. Джено, вернись обратно! — Отдохнуть, — огрызается Джено. — От вас двоих. Возможно, они и не слышали последнее, что он сказал, потому что хлопает дверью так, что в подъезде трясутся вверху торчащие провода и сыпется что-то оттуда же. Но Джено совершенно не заботит, потому что он пускается прочь по лестнице все семь этажей, желая лишь найти выход своей раздражённости, которая заполняет все его мозги. За подъездной дверью встречает свежий и морозный вечер, лающая собака и усталость во всём теле от себя же самого. Он непонимающе стоит у подъезда, даже не пытается отойти в сторону, когда какой-то пожилой мужчина старается обойти его, чтобы попасть в дом. Одаривает недовольным вздохом и взглядом из-под чёрного головного убора, названия которому Джено не знает и не желает знать. Дед ещё с полминуты что-то бурчит про «несносную молодёжь», когда копается в кармане в поисках ключей. Джено поворачивается, чтобы и его звонко и с душой послать под аккомпанемент звенящего домофона, но натыкается лишь на спокойно выходящего из дверей Джемина. Нахохлившийся, руки в карманах, он ёжится от попадающих ему по открытой шее капель с кондиционеров. Оглядывается по сторонам, игнорируя Джено, с самым невозмутимым видом достаёт из кармана отливающую золотыми буквами чёрную пачку с каким-то то ли гербом, то ли львом, и невзрачную зажигалку, которая ну совсем не вяжется с ним. Щёлк-щёлк пару раз дешёвкой. — Как вернёшься домой… — последний щёлк для яркого огонька. — Чтобы извинился перед сестрой. И самозабвенно закуривает. Джено недолго смотрит. В нём поднимается злость побольше, чем была до этого, потому что он ненавидит сигареты. Его выбешивает Джемин. До такой степени, что за пару больших шагов оказывается слишком близко, вырывает пачку из руки, изо рта тлеющую сигарету. И если вторая просто с отвращением отправляется в урну, но мимо, то первую ждёт участь похуже. Джено по одной ломает сигареты, упиваясь тем, как они красиво разлетаются наверняка невероятно дорогущим табаком по воздуху сквозь его пальцы. Но то, как безразлично на это его представление смотрит Джемин из-под своих полуприкрытых глаз, его раззадоривает лишь больше. Пару минут назад было лишь желание как-то навредить себе, чтобы выбить всю озлобленность на сестру. Теперь он хочет отыграться на Джемине. — Почему ты продолжаешь курить это дерьмо? — старается не повышать голос Джено, но выходит не очень. — Не я ли тебе тысячу раз говорил, как это вредно для человека? Надламывает ещё одну. Крошит. — Не один же ты волнуешься, — кивает Джено на свои действия притворно просто. Неожиданно для себя это добавил, не до конца понимая, что он вообще имел в виду: своё волнение или обеспокоенность за Джемина. Которое уж точно не должно быть у Джено. Он же всего лишь просто-напросто не переносит сигаретный дым. Он так притворяется для себя. — Иногда я завидую тому, насколько ты эмоциональный, — Джемин своим безразличным взглядом будто выжигает пальцы Джено, как могла бы сделать это зажжённая сигарета. — Иногда — не иногда. Джено не задумывается над его словами совсем-совсем. Он слышал, что Джемин что-то говорил, но не слушал. Он смотрел на него и пытался понять себя. — Знал бы ты, как я хочу набить твоё лицо с этой придурочной самоуверенностью, — почти на одном дыхании произносит Джено, чувствуя, как зачесались руки, ничем больше не занятые. Джемин вскидывает голову, уверенно смотря на него. И вот только сейчас Джено так ясно понимает слова Джэхёна об их схожести. И это точно не в интересах. Это в выражении себя и своих мыслей. То, что Джено видел несколько раз ранее от Джэхёна — это самодовольство и самоуверенность во вздёрнутом подбородке, выгибание бровей, растягиваемые, сильные и колкие слова, бросаемые метко, негромко, но прицельно. Буквально копия. — Ну, так действуй, — наклоняет Джемин голову к плечу и скучающе смотрит прямо в Джено. — Я же вижу, как ты хочешь сорваться на мне. Так бей. Пробуй и пытайся. Джено слушает его, с ужасом понимая, что даже не может занести руку, не может поднять, когда вот он, бери и вали в снег. Не может и всё. Но Джемин произносит ещё и ещё слова, подгоняя его к действиям, которые не может исполнить Джено. И не потому что жаль его, не потому что слаб и устал. Он думает, что это из-за сестры, что она точно расстроится, если узнает, что он сделал с их другом семьи. Потому что они как бы с Еын друзья. Один лишь Джено никто. — Ну, что же ты, Джено? Так хочешь и не получаешь… Джемин лезет рукой во внутренний карман, достаёт ещё одну пачку, только уже серебристую. — Ай-яй… яй, — заканчивает он глухо, зажимая между зубами сигарету. — Ограничивать себя тоже в какой-то степени вредит здоровью, знал? Или отказ… Он не договаривает, пошатываясь от такого внезапного удара в челюсть, но равновесие не теряет. Пытается устоять на ногах, но Джено толкает его в снег, туда, где в летнее время соседка на маленьком клочке земли за железной оградкой разводит цветы и сплошную зелень. Сейчас ни земли, ни ограды, лишь горы тающего и грязного весеннего снега, прикрытые неожиданно в это время новым. Джено снова бьёт, не находя сопротивления и блока, но всё ещё сдерживает себя, потому что он не хочет свёрнутой шеи под собой. Хочет ещё пару раз ударить, но понимает опрометчивость своих ранних действий: выпавший ранее снег слишком мягкий, он пухом поднимается под тем, как вдавливает Джемина собой Джено. Больно не получится. Получится лишь до ссадин. Джено хочет его сильнее приложить, чтобы выбить хотя бы на сегодня всё его нахальство и наглость, но видит, что Джемину совершенно без разницы на него. Тот даже пытается улыбнуться разбитой губой, откидывая голову назад в пушистый снег, мягко цепляющийся за его чёрные волосы. Джено рвёт крышу, но он больше не позволяет себе бить. Потому что да, сестра. Она самая. Он поднимается, становясь во весь рост и смотря на Джемина, который продолжает лежать. Ещё немного и начнёт снежного ангелочка делать руками. Наверное. — Вставай, — раздражённо бросает Джено. — Заболеешь. Меня за тебя Еын убьёт. — Нет, — просто говорит Джемин, и в следующую секунду Джено оказывается утянутым за руку в этот холодный снег. Его слишком раздражает беспечность Джемина ко всему. Он не понимает, как так легко можно относиться к жизни, как можно забивать на себя и своё здоровье, потому что лично для Джено это является одной из важных вещей. Не болеешь — не тратишь даже не денег, а просто нервов, всё просто. Но, кажется, не в случае Джемина, у которого уже снег зашёл в расстёгнутую куртку, а футболка покрывается пятнами от растаявшего под теплотой тела. Разгорячённого тела, Джено даже за полметра ощущает это. И это же одновременно злит его, заставляя ударить ещё раз. Он так глупо чувствует себя, заставляя взрослого человека одеться, что становится до обидного смешно от себя же самого. — Как, оказывается, хорошо вот так просто лежать в снегу и смотреть в облака. Джено рвано хватает ртом холодный вечерний воздух, пребывает в мощнейшем шоке, слыша такое самым расслабленным голосом от Джемина. — Ты придурок? — медленно произносит Джено, приходя в себя. — Сейчас ночь уже, какие облака, ты д… Джено бесится ещё сильнее, снимает с себя шапку и пытается натянуть Джемину на голову, не обращая внимания на протесты. Внезапно к нему приходит осознание, почему Джемин был так уверен, когда буквально заставлял его ударить себя. Джемин не боится Джено. Совсем. Нисколько. Потому что Джено уставший и поэтому Джемин с лёгкостью его переворачивает, подминая под себя и засовывая несчастную шапку ему под выглядывающий капюшон толстовки, не упуская возможности тоже пару раз проехаться кулаком по лицу, прижимая в снег. Который до ужаса холодный и уже колючий старый, что обжигает похуже ударов. — Мне не холодно, — цедит Джемин. — А тебе эта штука нужна сильнее. В таком случае Еын тоже мне свернёт шею за тебя. В Джено будто снова появляются откуда-то силы, когда он видит, что Джемин наглухо отбитый. Другого объяснения его поведению у него нет. Как и своему тоже, когда он толкает его на спину, садясь на него и целясь в щёку кулаком. И вдруг для него словно всё замирает. Он останавливается с занесённой рукой для удара, находит себя сидящим на хоть и узких, но крепких бёдрах. Осознание резко подкатывает к нему, заставляя растерять весь запал и отвернуться в стеснении в другую сторону, смотря на мигающий фонарь. Джено как-то глупо слезает с Джемина и падает на задницу в снег, который быстренько тает на его джинсах. Снег, он везде. Будто в декабре. В обуви, под курткой, в штанах, на шее и волосах, даже кое-где на лице. И это только Джено нашёл на себе. В сторону Джемина смотреть не особо хочется, но не замечать его не получается: их ноги соприкасаются. Джемин ещё с каких-то пару минут расслаблено лежит, а потом резко поднимается, будто Джено совсем не причинил ему вреда. — Пора серьёзно поговорить. Поднимается на ноги, как щенка подхватывает под локоть враз уставшего Джено и ведёт, но совсем не в сторону подъезда. Быстро и небрежно, в нём больше нет никакой такой приевшейся лёгкости в движениях, сколько Джено наблюдал дома. Настоящий Джемин. Настоящий Джемин, который выводит его к гаражам, к подобию парковки. Толкает к своей машине, пищит ключами, которые, наверное, чудо, что не утонули в снеге. — Садись, — кидает он Джено, замершему у двери, а потом, не получая ответа, проговаривает через стиснутые зубы: — Садись в грёбанную машину, Джено. Но Джено как-то отдалённо его слышит, понимает, что тот говорит, понимает, что это всё — ему, Джено, но найти в себе силы что-то делать больше не может. К нему медленно, но верно приходит осознание себя — оказывается, надо было самому пару раз приложиться о холод. И, уже не кажется таким нелепым в своей сущности метод набить рожу, чтобы вправить мозги. Неожиданно. Ничего от прежнего Джемина, он закатывает глаза, подходя к Джено и открывая перед ним дверь, а потом грубо толкает в машину, на что тот даже не обижается, с каким-то упоениям находя то, что только это ему сейчас нужно, чтобы действительно вправить оставшиеся, отмороженные мозги. На переднем сидении — привычном, как проносится в его мыслях неуловимо, — он всматривается в свои колени, краем глаза подмечая, как скованно Джемин усаживается на своё место, громко хлопая дверью. — Что, отошёл? — деловито интересуется он у лобового стекла. — Чёрт, всё-таки ты мне разбил губы… Спасибо, что не зубы, я бы не вынес снова сходить со скобками. У меня терпение не вечное. Он трогает себя зачем-то за подбородок, пару раз шевеля челюстью в одну сторону и в другую, хотя мог просто посмотреть в зеркало. Джено чувствует себя никак, потому что разумом он уже пребывает во внезапно проснувшихся и ворвавшихся в его разум воспоминаниях одного вечера. Только тогда была какая-то музыка, а теперь тишина, но и она приятная сейчас, потому что Джено чувствует, что его голову больше ничего не сдавливает. В висках больше нет тяжести, а затылок не хочется разнести о первую попавшуюся поверхность. Пустота, но такая свободная. — Знаешь, — начинает наконец Джемин после минутной заминки, которая нужна была им обоим. Джено не хочет знать, что там «знаешь», но всё равно слушает. Слушает, как Джемин говорит, что всё видит и всё замечает. Что знает, как его раздражает собой и только собой одним. Говорит, что понимает, за что Джено с ним так, говорит, что хочет всё исправить, говорит, что хочет с ним быть если не друзьями, то хотя бы хорошими знакомыми. Согласен даже на просто знакомых. Говорит, хотел как лучше, чтобы уйти и не напоминать, но тишина на том конце провода убивает. Говорит, без наших привет, без наших пока выходит не очень. Рассказывает, что ему нравится общество Еын, что впервые чувствует, что нашёл настоящего друга, понимающего друга. Делится, как без ума от Сончана, словно тот ему тоже младший братишка, которого у него никогда не было и уже не будет, на что Джено невпопад открывает рот и вставляет, что уже пришло время своих детей. В шутку. Джемин на секунду теряется, сбиваясь с мысли, а потом тихонько смеётся и выдаёт отчётливое, явное «нет», отворачиваясь от Джено к окну. Они сидят в полнейшей темноте наступающего вечера, уже очертания друг друга видны словно рваными пикселями, но Джено находит в себе смелость не отвести взгляда от вычерченного острого профиля Джемина, пока тот отвлечён каким-то своими мыслями. Вокруг сплошной белый, но больше, конечно, грязный снег, лёд, замёрзшие лужи, а Джено лишь видит с грохотом обрушившуюся лавину камней, стремительно несущуюся вниз в его голове и разбивающуюся о действительность. О воспоминания. Его воспоминания их дней. — Послушай, — наконец подаёт голос Джемин, — я по-настоящему хочу с ва… с ними лишь хороших отношений. Мне правда безумно нравится проводить время с ними. Особенно с Сончаном. Я раньше никогда бы и не подумал, что мне будет так интересно играть с ребёнком. Когда он мне рассказывает своё видение мира, которое только формируется, я не могу перестать слушать, потому что это такая добрая душа… Не то что мы. Грустно усмехается. — И… я и забыл, — продолжает Джемин, — что простая дружба с девушками может быть лучше, чем с теми, кого я думал, что называю лучшими друзьями. Я не мог и догадываться, что среди них, Еын и Сончана, найду тех, кто примет меня любым, совсем не за то, кто я, кем являюсь и кем был раньше. Джено совсем, абсолютно, совершенно без разницы, что ему там рассказывает Джемин. Он не слушает, потому что его будто лавиной сносит, и смотрит лишь он на губы Джемина. И хочет, нереально хочет, чтобы тот его целовал. Как тогда, как в те разы. Вот так глупо и не в подходящий момент Джено понимает больше без страха, что ему бы хотелось. — Но в то же время я вижу, как ты всегда будешь против меня, против всего того, что я делаю. И не делаю. Я хотел бы сказать — так хотел, — что хочу, действительно хочу как никогда быть и тебе другом. Но я вижу твою… неприязнь, эм… да. Неприязнь. Но знай, что уйти от них я уже не смогу. Я не хочу навязываться, не хочу надоедать тебе больше, чем есть, поэтому… Постараюсь сделать так, чтобы мы меньше пересекались. Если тебя устроит это… Джено? Джено? У Джено в мыслях губы Джемина на себе. Он не видит, как сейчас тот ждёт от него ответа, он видит его горячие руки на своей шее. Но уже не в этой реальности. В прошедшей, которую не вернуть. В этой же Джемин не может достучаться до подвисшего Джено. Эта машина сводит с ума тем, что до сих пор может вскрыть детально то, что в ней было. Что они вдвоём делали, как делали. О чём говорили и как долго, честно. Как смеялись и как делились своим прошлым. — Джено? — неуверенно зовёт Джемин его и, наверняка, что-то уже успев сообразить, еле заметно вздыхает с немного кровящей губой. — Ладно, посиди, подумай. Тебе, наверное, это нужно. Еын говорит, что принимает меня любым, но я помню тебя. Поэтому решение за тобой. Кидает ему ключи, выходя из машины. А перед глазами Джено тот тёмный вечер, когда Джемин, прижимая к себе и только к себе, целовал его на кухне со всей их последней нежностью, на которую они вдвоём были способны. Были.