Локдаун

I

— Ты форда забыл… Джемин прижимает телефон к уху, пытаясь проснуться, пытаясь понять, что он сейчас вообще. Слушать не пытается, это отчего-то так сложно, когда он еле соображает, что был разбужен. Что просто спал. — Какого… — хрипит он, пытаясь не выдать «чёрта», когда имел в виду, что за «форд» ещё. — Алло? — слышит неуверенный женский голос, а потом с трудом доходит мыслями, что это всего лишь Еын. Просто Еын. Еын. Еын? И прошлый сон сносит с Джемина так, будто и не было, только тяжесть в голове оставляет после. Садится, находя себя даже не в своей кровати, а на диване в гостиной, что тоже странно. Постепенно в голову вклиниваются события прошлого дня, прошлых дней, мозг начинает нормально функционировать. — Д-да… — хрипит Джемин в трубку, пока рукой проводит по лицу, пытаясь согнать с себя тяжёлое состояние. — Да, здравствуй, Еын. — А ты где? — живо интересуется она. И Джемин задумывается. Действительно, где он. Но не находится, а головой — где? Еын не дожидается ответа, вздыхает, сама продолжает, а он лишь слушает её голос, приходя в себя и чувствуя нарастающую боль во всём теле. Спать на маленьком диване он больше не будет, это нужно запомнить. Хотя от дивана ли проблемы все? — Я тебе с утра звонила, — объясняет она, а её голос спадает в какую-то странную тоску. — Потом ещё раз через пару часов. Потом хотела ещё, но уже подумала, что мы тебе надоели и поэтому ты не отвечаешь. Прости, сейчас Сончан набрал… Он так ждал тебя… Извини, Джемин… — Стой! Подожди… Джемин её обрывает, резко повышая свой тон, но всё это неосознанно, пока он осознаёт её слова. — Подожди-подожди, Еын, — и он рукой перед собой водит, забываясь, что говорит по телефону. — Извини меня тоже, я сейчас вообще ничего не соображаю, только проснулся… дай мне пару… А теперь она перебивает его, говоря о «попозже перезвонить», снова просит прощения за беспокойство, отключается так резко, что Джемин пытается прийти в себя от этого и наскрести на какие-то мысли. Набирает номер, не желая оставлять подобное таким оборванным. — Не отключайся, пожалуйста, так быстро, — чуть смеётся он. — Ну и где ты?! И слышит это милое, но обиженное сопение от Сончана, что больше не может оставаться таким глухим. Джемин будто впервые чувствует, как буквально сносит от чувства расползающейся теплоты в его давно остывшей голове. Или душе, ему пока трудно разбираться с таким незначительным, когда он слушает быструю детскую речь со своими неисполненными обещаниями и несбыточными планами. Вину чувствует, но не такую, какая душила всегда. Он знает, что сейчас сможет всё исправить, он сумеет. — Окей! — старается придать своему голосу больше дружелюбности и лёгкости, хотя и боится, что давно забыл, как это делается. — Дай мне час, малыш, я исправлюсь. Сончан вздыхает, пряча какой-то тихий всхлип. Вот теперь точно и не-окей и всё душащее подобное, потому что в Джемине — чувство вины хуже и сильнее, чем он знал до. Сончан соглашается. Сончан даёт ему шанс. Он ждёт его. — Смотри у меня, — грозит Джемину. — Ты обещал! — Я скоро буду! Джемин выкрикивает это из ванной в пустоту квартиры на громкую связь, уже не видя, что Сончан отключился. Быстрый и холодный душ бодрит, но не так, как звенящий расстроенный детский голос в голове, когда в этой самой голове пустота мыслей на какие-либо другие мысли. Потому что его ждут. И Джемин не упустит момент, даже если потом и скажут точно так же сваливать. Сейчас ему хочется лишь одного — не отпускать это чувство, что кому-то интересен, что кому-то нужен. Остальное не важно, он не хочет вспоминать, что уже выходные, что у него есть работа, не просмотренные ещё письма, заброшенная учёба, наконец. Какие к чёрту дела, которые он делает по установленному образцу, не по желанию, а по замученному «надо». А сейчас у него впервые появляется снова какими-то добрыми отголосками радость, и он заберёт у неё сполна. Шестиминутный холодных душ, Джемин хлопает себя по щекам, чтобы хотя бы как-то сбить эту будто навечно въевшуюся помятость во всём лице, но, что есть, уже не убрать. Убирается же только он и подальше от зеркала, зачесав привычным движением волосы назад. Выуживает из шкафа очередной костюм, а потом тратит ценные минуты, глупо и пусто пялясь на то, как всё в нём отработано до автоматизма. Снова тянется к полкам, но уже в комнате брата, чтобы взять первые попавшиеся джинсы и рубашку — о, боги, даже не чёрную! Серая клетка, но Джемин думает, что всё в порядке. Сончану же не будет никакого дела… Верно же? И он снова удивляется этим мыслям, что в нём поселяются чем-то будоражащим. Сильно удивляется, поддаётся, остаётся задумчивым над тем, чего раньше не касался, на что не обращал внимания. И от этого дорога не кажется длинной, когда едет не по главной, а в объезд и по окраине. Включал какую-то музыку, заранее думая, что путь будет длинный, но оказалось — не запомнил играющее, попросту не слышал за своими громкими мыслями. И, когда оказывается уже в районе голубого цвета высоток, когда вышагивает к знакомому подъезду, вот только тогда Джемин понимает, как сплоховал. Разворачивается, быстрым шагом направляется к ближайшему супермаркету. Покупать что-то, выбирать, руками осматривать товар… как, оказывается, он всё это забыл, упростив свою жизнь до минимума с доставками, заказами в интернет-магазинах и не-тратой дорогого времени. А на деле-то что? А на деле находит это таким интересным, но, наверное, это всё потому, что он стоит и выбирает, какая из огромных коробок «Орео» с разными вкусами больше понравилась бы Сончану. В голову не приходит идеи лучше, чем взять это всё, а потом добавить и остальное, пытаясь удержать в одной руке такое большое количество товара — про корзину Джемин и не думал. Просто не думал, что ему захочется собрать многое с полок, чтобы снова увидеть эту искреннюю и честную улыбку радости на лице Сончана. Просто хочется радовать. Знает, что собой не сможет, поэтому попробует тем, что у него есть. Типа, деньгами. А когда и вышагивает лабиринтом рядов к кассе, то не может пройти мимо отдела с игрушками и не схватить какого-то большого белого медведя. Не такого, конечно, размерами каких хвастаются на фото с розами, но тоже неплохой, думает Джемин, оплачивая и сваливая всё в крафтовые пакеты. Внушительно — такая мысль не проскальзывает, но он и не жалеет о чём-либо, когда идёт в этом подступающем вечере к знакомому дому. А ещё он впервые поднимает голову, чтобы увидеть день, который мог бы и проспать, как желал все прошлые дни. Сегодня морозно, находит Джемина, выдыхая в воздух густой пар, что тут же уходит вверх. Идёт спеша, но хрустит снегом, успевает рассматривать, будто впервые, как ветви деревьев стали тоньше без инея, как блестит всё вокруг от последнего солнца и какое красивое небо. Оно на самом деле простое, с еле пробиваемого оранжевым светом горизонта через их многоэтажки переходит в розовый цвет и тоже — вверх. Красиво расползается, плавно мешается и растворяется. Тихо, спокойно и хорошо. Взрослые и не очень спешат с работы, школьники из школ и студенты со своей учёбы, а он идёт вот так вот легко, просто и подмечает детали, на которые давно, очень давно не обращал внимания. Которые не видел никогда. А из двора видно небо. Видно заходящее солнце, что красит собой город всё больше и больше. Эти светлые многоэтажки, красные в этом же районе и чисто белые, всё окрашивается плотным розово-оранжевым, будто покрывается им. Во всё небо с другой стороны валит серый и густой дым заводов, захватывает всё собой. И это красиво. Но всё это секундное, мимолётное, не такое ценное, когда он видит Сончана, подлетающего к нему с порога. Вот так раз — и обнимает, а у Джемина из головы все мысли выбивает резкой, новой, не изученной волной ошибки. Потому что… как так? Как так просто? Просто за что? Так можно было? — удивляется он, когда пытается своими ломанными движениями приобнять Сончана и сказать «привет», а потом извиниться за свою забывчивость и то, как его внезапно вырубило на сон. — А это у тебя… — заглядывает Сончан ему за спину. — А это у тебя там что? — А это тебе. И Джемин протягивает ему два пакета, а потом мгновенно спохватывается, когда понимает, что сделал. Что натворил. Сончан почти падает от веса пакетов, громко выдыхая, но выпустить из рук не может, больше удивляясь подаркам. Джемин подхватывает его, что-то высыпается из пакетов, глухо звуча по паркету. Понимает всю свою глупость, сожалеет, но не видит, чтобы Сончан как-то там выказывал расстройство. Он, удерживаемый под руки, больше заинтересован такими неважными покупками, но с такой важностью рассказывает обо всём Джемину, что тот и не может не слушать. Ему всё нравится. И Сончану, и Джемину. — Ну, чего ты там, открыл дверь?.. Привет… Джемин дослушивает мысль Сончана, яркую на голос и рассказ, а потом поднимается с корточек, чтобы увидеть Еын с полотенцем в руках. — Здравствуй, — не может он скрыть своей улыбки, так внезапно появившейся в его словах. — Проходи, — указывает она рукой. — Чего это он тут тебя держит… А это что у вас тут?! — Смотри, какой у меня зверь теперь! Сончан тут же подбегает к ней, за лапу волоча медведя по полу. Со всей улыбкой на лице и громкостью в голосе делится, что это ему его «новый и классный» друг подарил. Рассказывает, как ему нравится, а Еын уже и не слушает, поднимая взгляд на Джемина, что не находит ничего лучше, чем ладонью провести по своему затылку, а потом просто так развести руки в стороны. — Ну, хватит, — сдаётся он. — Не смотри не меня так. — Зачем так много? Ты его уже балуешь. — А что в этом плохого? — честно не понимает он. Еын лишь вздыхает, скрывая улыбку. А потом Джемин вспоминает. И удивляется ещё сильнее, как это так, что он ни разу не подумал даже. — Как он? — вмиг становится серьёзным. — Нормально, — отмахивается как от незначительного Еын. — Спит. И ест. Полный порядок, только нервы потрепал больше. Наверное, Джемин думает, так даже и лучше будет. Хорошо, что Джено не будет знать об этом маленьком приглашении. И тут же все трое чуть вздрагивают от резкого и противного звука. Будто металлом о металл. Еын как-то не особо обращает внимания, пожимает плечами и бросает, что, скорее всего, это странные соседи. Но слышно было будто совсем рядом. Сончан носится вокруг них, всё также таская за огромную лапу белого мишку и громко смеясь. — Его можно понять, — продолжает Джемин и выставляет руки, чтобы поймать кружащего Сончана, так легко принимающего игру и уворачивающегося от захватов. — Может и так, — пожимает плечами Еын. — А, может, и специально он… Давай, снимай куртку быстрей. Сончан, пригласи своего друга чай пить! И Сончан ойкает, а потом другой рукой вцепляется в ладонь Джемина, чтобы просто и без слов тянуть в кухню. Джемин кое-как сбрасывает ботинки, разделывается с курткой, тоже бросая её на ближайшую полку, потому что о какой-то там аккуратности у него и мыслей нет, когда внимание полностью захватывает Сончан. Тот увлечённо тащит за собой, тянет за руки с усилием, звонко, громко рассказывает обо всём на свете. Его день, что-то увиденное из мультфильмов, какие-то люди, что-то из научных фактов о космосе… за остальным Джемин не поспевает своими несобранными мыслями, пытаясь обдумать и то, и другое. Он не улавливает сути, но ему нравится просто так слушать, Сончан не требует ответов на всё, а просто делится, делится, делится. За столом подсовывает какие-то конфеты, заставляя есть. Действительно, строит милые глазки, и Джемин даже не сопротивляется ему ни секунды, пробуя то, что ему не нравится. Он не обращает на этого никакого внимания, голос разума давно заткнулся — настолько всё в его сознании ошарашено, сбито очарованием этого ребёнка. Джемин не задумывается больше ни о чём, полностью отдавая себя моменту, полностью участвуя в нём и чувствуя только безграничное спокойствие в противовес тому, как сидеть на месте Сончан не даёт. Они — за кухонным столом, Сончан устроил Джемина на том самом диване, точно так же, как и позавчера, садясь по левую сторону. Только его усидчивость ненадолго: он приносит игрушки, приносит рисунки, показывает книжки, что-то вылепленное из пластилина, вырезанное из цветных бумаг. Бесперебойно рассказывает, как в саду делали оригами, как писали буквы, учили короткие стихотворения. Рассказывает, что не нравится. И Джемин всё слушает, находя это безумно интересным. Он многого не понимает, но нет времени об этом расстраиваться и сожалеть, когда Сончан не даёт ему и свободной минуты, поняв, что Джемин в его абсолютной власти. — Вот это да-а! — удивляется Еын, когда возвращается с двумя чашками и смотрит на то, как Джемина окружило игрушками на диване. И как он не может заставить себя не улыбаться глупо. Ему хорошо. Он искал простого счастья в людях своего возраста, а нашёл в том, кто младше на много, много лет. И даже если это ненадолго, он уже хочет подарить этому малышу столько всего интересного, всё, что тот попросит. Любое купит, только чтобы ещё раз увидеть эту улыбку радости, полную честности и ничего не таящего в мыслях. — Ты, кажется, кофе любишь… — задумчиво тянет Еын, когда ставит перед ним плоскую белую тарелку с рисом и овощами. И прищуривает глаза. — Что-то мне подсказывает, про ужин ты забыл. Мне же не кажется? Джемин не находится с отказами. Просто ещё глупее тянет губы в улыбке, закрывает рот кулаком, пытаясь как-то да скрыться, но не думает, что кому здесь это нужно. — Не кажется, — признаётся он. А Еын улыбается ему. — Так вот, — подаёт она столовые приборы. — Так вот… кофе у нас нет. Ни того, что ты покупал в те разы, ни любого другого. Просто чай. Будешь? — Буду. — Хорошо. Она тут же грозит пальцем Сончану, что вернулся с ещё какой-то кучей игрушек-машин. Говорит идти ужинать, тот кривится и противится, забирая себе коробку печенья и скрываясь обратно в других комнатах. Сбегает. А Джемин провожает его взглядом, находясь под впечатлением такой вот лёгкости. Кто знал, кто знал… Ужин проходит за разговорами, за беседами на абсолютно разные темы, и Джемин ещё больше удивляется, как с Еын, оказывается, легко. Просто — раз! — и говорят обо всём на свете. Начинает он, спрашивая про её день, дела вообще, незаметно переходят к учёбе, к работе, к упоминанию скорых экзаменов и тестов. Она рассказывает про Сончана, рассказывает про себя и Джено, а Джемин слушает и не может остановиться, мыслями на секунду только смутно — как это за пару дней так просто они сошлись? Что их объединило? И что скоро разбросает обратно. Потому что он знает себя и знает, чем всё его хорошее заканчивается. Только не хочет в этот внезапный и такой хороший вечер с солнцем в кухне думать о тяжёлом. Он просто смотрит на всё вокруг, что будто делится своим цветным настроением с ним, говоря да, можно сегодня. — И вот… — продолжает Еын воодушевлённо и возмущённо одновременно от воспоминаний. — Пришлось ему на это сказать очень и очень тихо, чтобы сваливал к чертям собачьим с места, если заказывать ничего не будет, умный такой! Посадка полная была, понимаешь? Давно такого не было, шеф в восторге, это надо видеть! — Ну, — поднимает брови Джемин, — я примерно представляю эту реакцию. Вернее… вернее, нет! Я даже знаю её наизусть. — Был, что ли, сегодня? — не понимает она. — Да нет, — отмахивается Джемин, забывая, что у него в руке вилка. Извиняется, а потом чуть склоняется к Еын. — Удивишься ли ты, если скажу, что даже знаю, в честь кого ваше название? Еын удивлённо хмурится. Тоже подаётся вперёд, руки сцепляя в замок. — Та-ак… — Джон на спор пару лет назад с моим братом разработал бизнес-план по открытию каких-то кафешек, находясь в диком угаре после пары бутылок. Честно, не знал, что они решились всё-таки на это. Я думал, это всё была одна большая шутка. На её лице рисуется тысяча эмоций, переходящих от понимания до удивления. — Джон и… — начинает она. — О, боже, только не говори!.. — Да! — скрывает он свой смех от одних только воспоминаний. — Серьёзно? — восклицает она. — Типа… — Ага, — поддакивает Джемин, ловя её настроение. — Ничего лучше своих имён они не придумали. Был вариант «Кофе у Джона», но мой брат выиграл. Или проиграл, выбирай, как нравится больше. Лично он придерживается мнения, что его подставили. С тех пор, в знак протеста, ни одну чашку кофе не выпил даже. Еын всё ещё находится в шоке. Немного смеётся. И про свой ужин даже забывает. — Охренеть! — медленно произносит она. — Мне так нравится всё это. — То, что их бредовая идея выгорела и неплохо так пошла? — подхватывает Джемин. Еын встаёт, когда слышит выключившийся электрический чайник. — И это тоже, — звенит она белыми чашками о блюдца. — Но я больше пытаюсь принять то, как мы всегда ходили рядом и не замечали друг друга. Да что там! Мы с тобой были знакомы через одного человека! Джемин тоже задумывается над этой мыслью, когда подвисает, наблюдая заученные плавные движения подачи. В её красивых и тонких руках чашка, Еын садится на стул, подгибая колени, а Джемин ещё больше расслабляется, не чувствуя себя быть обязанным и соблюдающим все те правила этикета. Здесь, кажется, плевать на это хотели, позволяя себе то, что так просто хочется. Хочется быть дома. — Слышишь? — спокойно вырывает его из мыслей Еын и кивает на двери кухни. — Притих. Точно что-то творит. Вытворяет. — А что, — удивляется Джемин, — может? Еын смеётся. — Ещё как, — и встаёт, рукой подзывая за собой. Джемин соглашается сразу, потому что становится так интересно-интересно, чем там хочет поделиться Еын. Она осторожно выходит из кухни, чуть тормозит Джемина рукой, высматривая что-то, а потом снова зовёт за собой, останавливаясь у двери в гостиную и говоря, чтобы не палился. Джемин сначала не понимает, но, когда смотрит, то мыслей вообще никаких не остаётся. Всё сменяется пустотой, которую нужно будет заполнить, или — Джемин это чувствует, — свихнётся. — Слышь, делись давай. Джено шипит на Сончана, так глупо оба тянут коробку на себя. — Да дай, — протяжности тянет Джено голосом, что Джемин никогда ещё не слышал. Такого мягкого и лёгкого. Простого. — Это моё! — противится Сончан. — Иди и возьми себе сам. — Да поделись со старшими, — напирает Джено, когда Сончан толкает его, сидящего на полу, маленькой ножкой. — Я не могу идти, видишь, я болею! И в доказательство своих слов ложится на пол, поворачивает голову, ждёт эффекта, ждёт Сончана. Ничего не получает, высовывает язык с каким-то смешным звуком «э-э» и приотворяется. — Я тебе не!.. — не поддаётся Сончан, радостно раскрывая мини-упаковку, шурша громче, будто дразня Джено. — Я тебе не повар! Иди и сам принеси. Джено подрывается с места, резко садясь, а потом так же еле слышно вздыхая от, видимо, болезненных ощущений. — Да причём тут повар? — морщится он, а потом снова тянется рукой к коробке с печеньем, за что знатно получает хлопком. — Да пожалуйста! Ну дай мне, тебе что, жалко?! Для меня — и жалко? Да я… да ты… да я тебе!.. — Это не твоё! — обрывает беззастенчиво его Сончан, не слушая даже упрашивания. — Это мне мой друг подарил, а не тебе. Потому что ты… ты таракан! Во! Джено давится воздухом, а рядом стоящая с Джемином Еын — от смеха. Она прикладывается лбом в стену, рукой закрывает рот, душа вырывающиеся смешки. И Джемину тоже становится весело, потому что Сончан… потому что Джено… — А ну иди сюда! Джено подрывается с места, но Сончан всё же резвее. Он с громкими, звонкими криками выбегает, огибая диван, из большой гостиной, а потом Джемин находит себя, что ловит малыша на руки. Поднимает, а тот, обнимая за шею, прижимается сильнее, будто прячась от Джено. Но только будто, потому что слабо соображающей головой Джемин всё же чувствует, как Сончан изворачивается и показывает язык. И Джемин смотрит на тоже оторопевшего Джено, что вылетел почти следом, но вовремя затормозил, избегая столкновения. Время как-то теряется, замирает, оно не чувствуется вообще, когда Джемин пытается в своём глухом разуме найти что-то, чтобы не молчать. Джено тоже подвисше смотрит Джемину в глаза. И всё — секунды, секунды, секунды… — Что, не болеешь уже? Еын оказывается быстрее. Но ей нет уделённого внимания, когда Джено смотрит на Джемина, держащего в своих руках Сончана. — А мне… — прочищает горло Джено. — Мне купил сладкое? Джемин будто приходит в себя, слыша, наконец этот голос. Его голос. — Прости, — хмурится Джемин от мыслей. — Я забыл о… тебе… Где-то там рядом, будто на фоне, Сончан смеётся, кричит, что так Джено и надо, Еын говорит сбавить ему громкость. Вот только тут Джемин и не понимает, к кому это больше обращено: Джено, вроде, тихо говорит. Но его громко слышит Джемин. — Как это, — хмыкает Джено, пряча свои удивлённые глаза, — обо мне — и забыл? — Извини, — вздыхает Джемин. А потом действительно приходит в себя, когда не слышит больше шума со стороны. Он осмысленно смотрит, находит замершие взгляды Еын, и понимает, что уже облажался, ничего толком не делая. Просто разговаривая с Джено. Он забыл, но не то, что нужно было. — Ну, — Джено отмирает и обходит их всех, чтобы пойти в кухню. Его голос доносится уже издалека будто: — Я, надеюсь, вы мне что-то оставили… а если нет… то я… то я вам… Его голос рвано прерывается за тем, как рассматривает на стойке цветастые упаковки, как раскрывает всё подряд и выбирает себе. И это тоже замечает Сончан. Быстро замечает, Джемин даже не смеет его держать, когда тот так резко вырывается из его рук, буквально выпрыгивает, чтобы снова истошно кричать и капризничать, злясь на Джено, что тот так нагло забирает всё себе. — Делись! — стоит на своём Джено. — Ты нечестно просишь! — обозляется тут же Сончан, не слушая даже Джено. Джемин не пытается даже справиться с собой, он потерялся, и собрать себя целым теперь сложно, когда вот так вот легко выкинуло головой в какое-то забытьё. Еын рядом кричит: «Нашёл, с кем спорить. С ребёнком!», смеётся над Джено не смеясь, а потом поворачивается с серьёзным лицом к Джемину. — Не хочешь рассказать мне ничего? — поднимает она брови, а потом смягчается, вздыхая и указывая пальцем себе за спину, на кухню. — А то этот не объяснит же толком ничего. Не признается. Ускользнёт и отоврётся мне опять. Джемин закрывает глаза, впервые не ощущая перед собой опоры. Знает, что это запоздало, знает, что нечего скрывать у него от сестры Джено, но почему-то так трудно это всё. Наверное, потому что это была обязанность Джено правильно всю правду выложить, а не так кусками, как он преподнёс ранее, когда не смог справиться со своими страхами один, среди них. Тех, кто ждал от него мужества признаться. Джемин не думает, что Еын нужны будут его мысли. Только то, что было, и то, почему они сейчас так себя ведут друг с другом. Наверное, ей кажется странным, что Джемин всё бросил и сорвался к ним, наплевав на дела вокруг. Сам он не видит уже давно своих косячных поступков, потому что впустил безбашенного Джено в свою больше не безбашенную голову. Его дикие и свободные мысли давно ждали чего-то живого, когда сами были утихомирены и спрятаны. Джемин их усыпил. — А что ты хочешь знать? — рвано он выдыхает, чувствуя только, почему-то, как горят глаза. — Хотя бы половину, — хмыкает Еын. — Наверное, у меня есть право, не находишь? Но тут же ослабляет своим тихим голосом весь накалённый воздух вокруг них двоих, добавляя, что не требует этого прямо сейчас. Потом, через пару дней, когда будет он готов, когда будет она готова узнать. Говорит, что в курсе, не её это дело, но ей надо знать хотя бы немного, чтобы понять, как себя вести с ним, с Джено, теперь. Говорит, что не может делать вид больше, что ничего не происходит. — Мой маленький мальчик подумал, справится один, а сейчас светит смешным синяком своей самостоятельности. Видишь, ему нельзя одному ещё? Здесь не сработает такое всеми любимое «приспособиться», я должна ему помогать… Сам себе разогреешь, я тебе не прислуга!!! Последнее она громко кричит в спину Джено, уходя в сторону от своих слов Джемину. — Да блин, — протяжно тянет Джено, буквально ноет, не обращая внимания ни на кого и никого не стесняясь. — Ну, Е-е, ну, пожалуйста… Смотри, я же этот самый… временно недееспособный. — Ты у меня сейчас станешь просто нифига не способным. Еын, кажется, медленно приходит в себя от подобного заявления, не находясь долго со словами. У Джемина тоже в голове сплошная пустота с такими нецензурными словами не своим голосом, что мешаются с находящей лёгкой весёлостью. И только входит в кухню, как тут же к нему подбегает Сончан, обнимая руками за талию, пытается обхватить, головой утыкается куда-то в рубашку, а потом острым подбородком в живот. — Скажи ему, — смотрит жалобно Сончан своими глазами в его. — Скажи, что это моё. Я не буду с ним делиться, он меня дразнит. А потом уже другим голосом, будто деланным, добавляет громче. — Он меня обижает. — Не сочиняй! — тут же отмахивается Джено в его сторону, на секунду прерываясь от споров с Еын. А Джемин снова стоит перед огромным выбором, где он не знает, как правильно поступить. Вот удивление — даже на совещании вместе с братом был по работе, был синхронным переводчиком, разбирался с проводкой в машине, учился опять же на брате ставить уколы, но… Но тут он ничего не может. Это всё для него ново, он никогда не видел подобного, ему сложно сориентироваться и поймать ту единственную волну, чтобы принять чью-то сторону, когда смутно лишь догадывается — не сможет. Нужно что-то другое, а он пока не знает, как явственно проявить это предчувствие мыслей. И это настолько захватывает волнением его будто ожившие чувства, он совсем забывает, что в этом доме — чужой всем. Потому что третий день, а ему никто не намекнул об этом, кроме собственно маняще-твердящих мыслей прошлых опытов и сожалений. — Я не сочиняю! Джемин снова подхватывает Сончана, поднимает на руки, всматриваясь в такие большие и честные глаза ребёнка. Он верит им, как когда-то до поверил в него Сончан, хотя и не знает тот ещё этого. Он просто показал, просто не оттолкнул. — Это ты всё сочиняешь! — обиженно и раздражённо выкрикивает Сончан, прижимаясь к Джемину и укладывая свою голову ему на плечо. — Тише, малыш, — чуть похлопывает он Сончана по спине. — Я тебе верю. А у твоего брата просто сейчас немного болит голова, поэтому хулиганит так. Он скоро выздоровеет и перестанет так плохо себя вести. Подожди, пожалуйста, немного. — А она у него, что, вечно, что ли, болит? — удивляется Сончан, так резко подаваясь, чтобы снова смотреть в глаза. Сильно, думает Джемин. У самого все мысли вылетают только от того, как Сончан так чётко спрашивает. Ответить он не знает что. Голова пустая на слова, но полная мыслей, что никак не вырисовываются чётче. Но и Сончан уже остывает, он не требует ответов. Его «давай всё съедим, чтобы Джено ничего не осталось» мешается и теряется с тем, как Еын снова зовёт их пить чай. — Пойдём? — спрашивает Джемин у Сончана, заглядывая ему в глаза. И тот чуть отстраняется, а Джемин чисто на рефлексах будто крепче перехватывает его, боится, что выпустит из рук, хотя Сончан так обхватил его ногами… Что даже странно думать на подобные мысли. Но Джемин думает. — Ага, — даже воодушевляется Сончан, радуется, предвкушая. — Джено ничего не получит. Джемин чуть смеётся от услышанного, не находится с тем, как бы сказать, что ни к чему жадничать, но Сончан порывается, чтобы выпутаться из рук и уже бежать в кухню. Забирается с ногами на диван, толкает Джено, который подобного, кажется, и не ожидал. Чуть проливает стакан с водой на себя, чуть шипит. — Да чё ты делаешь! И снова тот голос, что Джемин ни разу не слышал от него. Наверное, это домашний Джено. Наверное, Джемину здесь не место, по он упрямо идёт и садится на то место, где Сончан хлопает ему. И сразу же попадает под маленькие ручки, что снова обхватывают его за талию. — Мне тоже чай! — звонко и громко говорит Сончан. Еын удивляется. — А ты, что, сегодня его полюбил? Сончан широко улыбается, говорит: «Ага» и смеётся. Получает свою чашку со светлым-светлым цветом чай, тёплый, не горячий. Отпивает чуть, но всё равно больше внимания уделяет конфетам, а Джемин снова не может не удивиться. Но уже с некоторой боязнью. Спрашивает, нормально ли это, не много ли это. И получает ответ одновременно и от Еын и от Джено: пусть, говорит она, сегодня можно, добавляет он. Дальше время не ощущается, дальше во времени лишь растворение. Приятное. Джемин пьёт чёрный и крепкий чай, который не помнит, чтобы когда-то вообще любил, но ему до этого нет сейчас никакого дела. Сончан опять препирается с Джено, поддаётся уговорам Джемина поделиться, но делает снова это по своему. Делится фантиками. Еын не может остановился смеяться, говорит, что у Джено сейчас лицо — на миллион. На миллион офигевших человек. — Кстати, — начинает она, делая себе вторую чашку чая, — я сегодня заходила в учебную часть. И обводит всех присутствующих таким взглядом, ждёт реакции. — Ну! — тянет она. — Что неинтересно? А вот и зря! У меня просто крутая новость. Лично я целый день в себя приходила от этого. — Да говори уже, — закатывает глаза Джено. — А я, может, специально тяну, — усмехается она. — Тебя позлить хочу. — А я-то тут причём? — не понимает Джено. — Ой, ну я даже не знаю, — притворно и медленно говорит она. — А может потому, что ты маленький дурачок?! И, больше не обращая внимания на возмущения Джено, рассказывает, что тоже зашла узнать, сколько заплатить ей за семестр с задолженностями, но каково же было её удивление, когда сказали, что всё оплачено. Всё. — Понимаешь, — взмахивает она рукой на эмоциях, смотря на заставшего Джено, — он ещё восемнадцатого февраля всё оплатил. Прикинь! Восемнадцатого! Джемин смотрит, как Джено будто тускнеет. Смотрит в стол, к своему любимому чаю больше не тянется. И молчит. А Джемин тоже вспоминает, что это за число. Было. И что было после. — Я чуть с ума не сошла, когда поняла, что свои денюжки любимые мне не придётся тратить, — восклицает Еын и чуть толкает Джено в плечо. — Почему ты не заходил узнать? — Боялся, что они мне пизды дадут, — отшучивается еле слышно Джено, а потом замолкает, когда на него шикает Еын. — В любом случае, — продолжает она, — всё круче некуда. Выздоровеешь, сразу полетишь всё отрабатывать. И Джемин слышит такой слабый, тише прежнего, но уверенный голос Джено. — Я туда не вернусь. — Чё сказал? — Еын нервно смеётся. — Я туда не вернусь, — более твёрдо повторяет Джено, сжимая руку в кулак. — Я хочу к своим. Туда, в нашу старую. Помнишь? — Туда ехать почти час, — хмурится Еын. — Дурак, что ли? И она реально старая и дурацкая. А эта всё же круче… Джено поднимает голову и смотрит упрямо сестре в глаза. — Я хочу к своим друзьям. К Чонло хочу. Неизвестное имя не колет. Колет простое и незаметное «хочу». — А тебя мне мало, что ли? — отмахивается Еын. — С ними интереснее, — тоже лениво бросает Джено. Еын, кажется, внезапно это распаляет. — Так ты, да? — вскидывается резко она, но тут же бросает короткий взгляд на Джемина и так же резко стихает. — Ну и делай ты, что хочешь. Мне плевать. — И сделаю. — Ну и делай. — Ну и сделаю. — Де… Всё, отвали!.. Джемин, будешь ещё чай? И Джемин не сразу понимает, что она обращается к нему. Ответить, что-то сказать, как-то отказаться он не успевает, смотрит на Еын, что принимается снова греметь чашками, делать чай. Льёт медленно горячую воду и возвращается на своё место, будто какая-то другая. Тихая. И белую чашку на блюдце забирает себе, просит Сончана дать ей какую-нибудь конфету, и он покорно отдаёт ей все. И Еын как-то сдаётся будто, чуть усмехаясь этому. А потом замирает взглядом на руках Джемина. — А, Джемин… — задумчиво тянет она, смотря всё так же неотрывно. — А где твои красивые часы? Он не совсем понимает её, почему спрашивает, ведь те всегда на… левой… На левой, усмехается Джемин, даже не замечая, как глупо и долго пялится на пустое место, на голое запястья, где ничего нет. А он даже не заметил, не почувствовал будто. Что, конечно же странно, потому что за столько лет привык к тому, как не ощущала кожа даже их — он же не мог вот так взять и забыть. Так думает, всё ещё бессмысленно спрашивая себя, хотя знает ответ. Ему давно плевать на эти часы. — В ванной, наверное, с утра оставил, — не задумываясь больше, бросает он легко. Незаинтересованно. — А, — догадывается Еын. — Так ты их забрал всё-таки? А то я вчера положила их у зеркала, а сказать тебе забыла… Ты же меня совсем не слушал, а только Сончана. Джемин не хотел хмуриться, но, наверное, это вышло само собой. Еын будто читает его эмоции. И мысли. — Не брал, что ли? Она поднимает брови вверх, её взгляд быстро становится сожалеющим. А потом и голос. — Как же так… — прикладывает она руку ко лбу. — Я же помню, что увидела их вот здесь, на этом столе, когда убирала мусор. Я их ещё, точно помню, достала, сразу поняла, что они твои. Говорила себе напомнить, отдать. Джемин, я точно помню, что положила их на зеркало! Я не могла смахнуть их в мусорный пакет!.. И она так быстро расстраивается, её плечи поникают, а рука опускает чашку, что неровно ударяется звоном о блюдце. Она быстро извиняется, извиняется, говорит снова, что не могла так сглупить и случайно выбросить. Хватается за голову, неверяще произносит, что не могла не заметить. И Джемин сам отмирает, не слушая больше её извинений и слов. Они не нужны ему. А нужно если лишь то, чтобы она перестала так винить себя. Говорит, пытается достучаться до неё, что ему нет никакого дела до каких-то там чёртовых — несчастливых — часов, что не нужно больше этих сожалений. И она, вроде как, утихает. Верит. — Я, может, — чуть наклоняется он к ней ближе через стол и переходит на почти шёпот, — наоборот, даже рад, что они потерялись. Сам не мог избавиться. А так… всё сложилось просто прекрасно. — Но я поищу ещё их, — стоит на своём Еын, а к её побледневшему лицу начинает возвращаться цвет. — Наверное, я случайно задела, когда убирала куртку Сончана в шкаф, и они упали куда-нибудь в ящик. Или лежат на видном месте… — Брось! — не выдерживает Джемин. Еын тоже. — Ну не могли же они просто так взять и исчезнуть! — Сончан, наверное, взял. Поиграть. И Джемин с Еын поворачиваются на такой полный спокойствия и расслабленности голос Джено. Сидит, смотрит перед собой, разрывает легко упаковку с каким-то цветастым и фигурным мармеладом. — Я не брал! — тут же реагирует Сончан. — Это ты брал! Я видел!!! — Да ладно, — смягчается Джено. — Признавайся, где спрятал. Мы ругаться не будем. Лучше сразу всё рассказать, чтобы никто не… И он рукой слабо взмахивает, будто обводя стол и показывая, что подразумевает. Чтобы никто не ссорился. — Да я не брал! Не брал!!! — Ты брал, — повышает голос медленно голос Джено. — Давай, говори, где они… — Закрой свой рот! — неожиданно для себя сам срывается на рык Джемин и больше не смотрит на Джено. — Не кричи на него. Сончан рядом злится. Очень злится, буквально за секунду вскипает. Сжимает кулачок, показывает его Джено, а у самого губы дрожат. Он замахивается рукой, но тут же просто и резко сползает под стол, выбирается и выбегает из кухни. Джемин тут же — за ним. Не смотрит ни на кого, ему не важны больше ни Еын, ни Джено. Он ищет Сончана. Забегает в гостиную, осматривает даже за шторами, но ничего. Устремляется в ту комнату, с игрушками, потому что что-то ему подсказывает, что малыш бы забрался туда. И это знакомое чувство не подводит его. Он входит будто снова наощупь, больная память услужливо подсовывает такие ненужные воспоминания, так не вовремя делающие тёмные пятна перед глазами. Но он упрямо всё игнорирует, когда обострившимся взглядом выхватывает чуть заметно шевелящиеся шторы. Конечно, все прячутся в них, даже сам себя помнит, когда… В голове обрывками голос Джеф… нет, нет, никаких Джеффри, Джемин гонит от себя навязчивые воспоминания. Тогда ещё Джэхён. И он повторяет его слова, которые помнит даже, как звучали мягко. Всё повторяется, Джемин пытается не потеряться. — Ну же, малыш, — тихо и осторожно произносит он, пытаясь наступать даже не тяжело. — Малыш? Кое-как пробирается через игрушки на полу, чуть легче, но всё же ощутимо — через свои мысли. Не пытается выстроить схему в голову, как ему быть, просто идёт. Осторожно убирает плотную ткань, Сончан тут же резко задёргивает обратно. — Малыш, — снова осторожно и мягко просит Джемин и берётся за штору. Сончан больше не закрывается, стоит, голову в плечи вжимает, губы дрожат, лицо краснеет. От всего Сончана жарко. Рвано дышит, злится одновременно и пытается не выдать как-то себя, но Джемин видит его покрасневшие и мокрые глаза. И он больше не спрашивает, опускается на колени, притягивает к себе Сончана, гладит по голове и плечам, говорит, что всё хорошо. — Я не брал, — снова через зубы произносит Сончан, чуть всхлипывая. — Я верю тебе, — обнимает его Джемин. — Я верю тебе. Сончан снова всхлипывает, и Джемин прижимает его к себе крепче, обнимает. Не задумывается, даже в свою рубашку будто прячет. А от ощущения, что футболку что-то горячит, ему становится больно. — Ну же, малыш, почему плачешь? — заглядывает он в глаза Сончану. Сончан хмурит своё лицо и упрямо молчит. Джемин не знает, что делать, перед глазами больше не мелькают свои воспоминания, когда его самого, маленького, успокаивал так давно брат. Вспомнить ничего не может, найти подходящего — тоже. И поэтому просто бессмысленно перечисляет, что, может быть, они пойдут поиграть вместе. — Что ты хочешь сделать? — гладит он по голове Сончана, проводит по длинным волосам, а потом чуть взъерошивает, улыбаясь сам. — Ты говорил про рисунки, помнишь, вчера? Обещал мне свою коллекцию показать. Забыл? А я хочу посмотреть. А ещё говорил, что конструктор будем собирать. И Сончан сдаётся, шмыгая носом. — Башню надо построить, — силясь, произносит он, и снова заходится в тихом плаче. — Вы… вы-высокую… х-хочу. Джемин проводит по его мягким щекам пальцем, вытирая детские слёзки. — Пойдём, — улыбается, когда самому тяжело такое видеть, — значит, сделаем высокую-превысокую. Выше всех. Построим такую, какую никто не видел. Хочешь? — Хочу. — А всё ещё грустишь? — Не получается у меня. Джемин знает, что актёр из него никудышный, особенно в таком состоянии, когда будто руки трясёт, но упрямо делает вид, как задумался. Берётся за свой подбородок, хмыкает, а потом выставляет палец вверх с пришедшей идеей. Надеется, что не выглядит слишком, но особо не задумывается над этим. Спрашивает, может, Сончана на руках тогда донести, а получает в ответ, что тот хочет на шее. И Джемин очень удивляется, пытаясь вспомнить, представить, как это вообще. Сончан тут же приободряется, рукавом вытирает глаза, чуть шмыгает носом, но уже сам тянет Джемина за руку к кровати. Говорит сесть, а потом сам так ловко взбирается на его плечи, что Джемин и заметить не успевает, только охнуть от внезапной тяжести. Но, оказывается, что встать — вот самое тяжёлое. Его ведёт в сторону, он пытается выровнять вес, обещая себе, что вернётся к тренировкам. А через пару минут шлёт свои обещания куда подальше, потому что привыкает к смеющемуся Сончану, справляется с ним. Держит за ноги, Сончан обхватывает его за шею, говорит что-то громкое на ухо. Будто совсем не пугается высоты, ни того, как Джемин чувствует себя чуть неуверенно. Но и это только потому, что боится вот так вот — и с чужим ребёнком. То, что он вообще впервые с детьми, этот момент отошёл на второй план, когда за пару дней будто узнал всего Сончана. Стал слишком очарован этим малышом. Таким солнечным малышом, только где вот его жёлтая толстовка? Постепенно привыкает к нему, уже спокойно чувствует себя, крепко держит, но не до напрягшихся мышц, что сводила неправильно приложенная сила. Джемин ногой отодвигает игрушки, словно путь себе расчищает, Сончан ещё громче подначивает, смеётся, командует ему к телевизору, потому что вдруг передумал и захотел смотреть мультфильмы. — Побей Джено, — говорит он на ухо Джемину, но всё равно это так громко. И Джемин останавливается, не доходя до гостиной каких-то пару шагов. Они напротив кухни, на них синхронно подворачивают головы Еын и Джено, так преспокойно держащие белые чашки в руках. Ну и как на подобное отвечать? Джемин видит, как много, если не всё, здесь неправильное, но как-то вмешиваться у него тоже нет права. — Его уже побили, — уходит в сторону он. — Я хочу ещё. Врать хорошо, думает Джемин, но не ребёнку. Врать, думает он, лучший здесь выход. — Окей, — воодушевлённо соглашается. — Но чуть позже. Его уже побили, разве ты не заметил? — Я думал, это Мистер Фантастик Блэк, — чуть становится менее звучным голос у Сончана. — Он всегда так делает. Джемин не понимает, но уже улыбается. — Кто? — переспрашивает он удивлённо. — Это наша кошка, — подхватывает радостно Сончан. — Но Джено говорит, что это только его кот и больше ничей. Говорит, надо его кормить и ухаживать на ним, чтобы он был чьим-то. — У вас есть кошка? — ещё сильнее удивляется Джемин, потому что не видел ни разу ни намёка на что-то… он даже не знает, какие должны быть они, но всё равно не видел. Сончан склоняется к его уху и снова говорит громко. До внезапной дрожи по шее от неожиданной резкой смены. — Конечно есть! — тянет он Джемина случайно за волосы. — У всех есть. — У меня нет, — признаётся ему Джемин. Они входят в гостиную, и Джемин держит путь к дивану. Где сразу же Сончан перетягивает его, и они вместе падает на подушки. Джемин тут же спохватывается, боится, что что-то там могло да случиться, но видит только Сончана, который проваливается в мягкость, пытается-пытается выбраться, но больше смеётся. И Джемин не знает, от чего. — Ну, — резко останавливается Сончан и еле садится, вытягиваемый за ногу. — У тебя, наверное, собака есть. Огромная-преогромная! Джемин удивлённо хмыкает. — У моего брата есть, — кивает он головой. — Такая большая и… А потом не понимает, что это, не понимает сам себя, но будто откуда-то знает это движение. Он говорит каким-то мягко-устрашающим голосом «чёрная-чёрная» и будто бодает лбом вставшего Сончана на подушки. Тот плюхается обратно, ещё громче смеясь. И когда Джемин слышит его радость, то не задумывается уже над собой. Все его цели сосредоточиваются на том, чтобы это маленькое солнышко улыбалось всегда. С большим не получилось. — А, может, у тебя рыбки есть? — снова предполагает Сончан и на отрицательное покачивание головой снова добавляет варианты: — Черепашки? Хомячки? Котята… а, было… Попугай?! Что-о, тоже нет? Чё, ястреб, что ли?.. А-а! Я понял!!! У тебя, такого крутого, наверное, рысь! Огро-о-мная… Рысь! Во-от такая! И Сончан руками разводит в стороны, показывая размер. Размер выходит меньше метра, Джемин улыбается, думая, что даже с такой рысью бы он не справился — с животными не в ладах. Не получается как-то. Сончан незаметно подсовывает ему пульт от телевизора, включив уже сам какой-то онлайн-кинотеатр. И подсаживается ближе, головой утыкаясь куда-то в бок. Под руку. — Я, когда маленький был… — вдруг делится Джемин, хотя обещал же себе ничего не вытаскивать из прошлого. — Так вот, меня учили кататься на лошадях. Сончан тут же отрывается от него, перестаёт жаться и уже даже на колени заползает, чтобы заглядывать в глаза. Очень и очень близко, Джемин отстраняется, хотя давно поборол в себе эту неспособность не смотреть прямо. И с Сончаном как-то не получается больше скрываться под честностью. — Ого-о! — открывает рот Сончан, громко удивляясь, а потом чуть расстроенно тянет: — Я тоже так хочу… Джемин чуть по лбу себя не хлопает, только воздух рвано, но не слышно втягивает в себя. Как он мог так проколоться? И теперь опять лишь изворачиваться, изворачиваться, изворачиваться… Перед любым другим человеком — да запросто и без доли сожалений, но не перед этим ребёнком, полным такой чистоты разума, честности и радости, которая до сих пор в нём есть, не подпортилось от жизни, в которой остался. И Джемин снова видит в нём себя, такого же одного и оставленного. Вот только к нему потом подошёл Джэхён, стал и другом и настоящим братом. Показал многое. И Джемин так резко, так ясно понимает, что это шанс, что кидает ему жизнь. Он хочет хотя бы немного вернуть кому-то. — Спросишь разрешения у сестры, я покажу тебе. Сончан поднимает опустившую голову, а его лицо будто светлеет от вырисовывающейся улыбки. — Правда?! — очень громко кричит он и даже подпрыгивает на месте. На месте, где сидел. Джемин чуть шипит от того, как тот попадает ему по мышцам ног, но это всё ничего. — Только не сегодня, — чуть пытается он намекнуть, чтобы Сончан держал это в секрете. Пока что. — В выходной. Или через неделю. — А почему через неделю? — поджимает губы Сончан. — Мне, э-э… домой нужно будет… На самолёте. Туда и обратно. И руками показывает какой-то «вжух», Сончан смеётся, прикрывает ладошками рот и говорит, что он не маленький. Говорит, что знает, что такое самолёт, и тоже уже летал на нём. Джемин на секунду заминается, но будто перестраивается. — А зачем тебе домой? — снова бесконечный поток вопросов от Сончана, которые не кажутся навязчивыми. Он просто интересуется. — К родителям нужно. — Они тоже в командировке? — поворачивается он к Джемину, заглядывая с интересом в глаза. — А ты не скучаешь по своим родителям? — Ну-у… — тянет Джемин и даже головой указывает куда-то в сторону, пытаясь найти ответ больше для себя. Что-то честное помимо привычного «нет». — Я уже большой, у меня своя жизнь. Сончан тянет будто понятливое «а-а». — А я каждый день жду, когда папа приедет с работы, — просто рассказывает он. Джемин чувствует будто падение куда-то в темноту, куда-то в пропасть, но через такую долгую секунду промаргивается и находит, что всё так же спокойно сидит на месте. — Он перед самолётом говорил, что, когда вернётся, мы пойдём с ним в кино, — продолжает тем временем Сончан, нисколько не показывая своего хотя бы чуть упавшего настроения, только вздыхает громко. — И много-много попкорна купим! Но его так долго нет, там, наверное, уже премьера прошла… А дома смотреть неинтересно. Без него так скучно! Папа меня никогда не ругал, а Еын и Джено только это и делают. Мой папа — самый классный! Он не продолжает, мигом теряя интерес, а Джемин сильно задумывается. Сильнее лишь обрывает себя, чтобы не размышлять об услышанном, а оставить на далёкое «потом». Не знает, что на такое отвечать, не знает, нужно ли или лучше просто услышать и отпустить. Но сейчас он лишь переводит тему, делая голос не таким поникшим. — А ещё вот это вот убрать надо. И показывает свой палец, где уже давно поплыла надпись. Всё-таки Юта был прав, это не навечно. Сончан сильно хватает его за руку, за палец, подносит к своему лицу, так усердно рассматривая и хмурясь временами. Вертит так и сяк, поворачивает, а потом и выворачивает, отпуская. И важно говорит: — А я, когда рисовал татуировки ручкой, — рассматривает он серьёзно, — мне потом Еын стирала жидкостью для снятия лака. И говорила, что в следующий раз по попе надаёт, если я изрисуюсь весь. Я могу тебе принести эту штуку, чтобы смыть, но тогда придётся просить разрешения. А она будет гавкать и спрашивать, для чего. И тогда уже тебе по попе даст за то, что ты рисуешь на себе. Внезапно Джемину кажется, что он давно так не улыбался широко, что до глаз, чуть влажных в уголках глаз. — Она настоящая, — промаргивается он и говорит, но его голос всё ещё хранит воспоминания некоторой весёлости. Сончан хмурится, его брови так мило в изгибе показывают непонимание. — Чё, правда, что ли? — тянет он голосом чуть пониже. — Правда, — кивает Джемин, снова глупо улыбаясь. — А ну, — хватает он снова за палец, — дай-ка я ещё раз посмотрю. И своими пальцами трёт, растирает кожу, делая только лёгкие розовые пятна. — Хм-м, — выдаёт Сончан с видом знатока. И потом снова: — Хм! Хм-м… А давай посмотрим, что по ТВ-каналам? Сам выходит из прошлого приложения, щёлкает по каким-то каналам, яркие и рисованные картинки сменяют друг друга с быстротой молнии, оставаясь набором вырванных и услышанных фраз. Наконец, находит то, что, кажется, ему ранее знакомое, он пересказывает сюжет, снова устраивается ближе к Джемину, сам поднимая правую руку и залезая будто под неё. И Джемин не может даже пошевелиться, но не от удивления — хотя и этого в его голове слишком много. Он не понимает, как Сончан вот так вот просто пошёл к нему. Но не поддаётся больше этой мысли, она звенит тенью в его голове, в реальности же Сончан тыкает на все сцены мультфильма подряд и говорит так приказываемо «смотреть». И Джемин смотрит. Чувствуя лишь какое-то накатывающее и умиротворённое спокойствие, даже когда Сончан ему в ухо кричит смотреть-смотреть-смотреть… А потом всё как-то незаметно успокаивается, утихает, спадает на нет, но перед закрытыми глазами носятся картинки и мысли, что надо что-то сделать. Проигрываемыми воспоминаниями — то, что было. Джемин не понимает, но будто думает о чём-то, всё так же держа Сончана на плечах, а ногой отталкивая в сторону какие-то мягкие и маленькие игрушки, какие-то машинки и какие-то другие яркие, но непонятные вещи. Правая рука горит от теплоты, но это так хорошо, что он даже и не думает о том, как решить проблему. Ему всё нравится. И резко открывает глаза, когда чувствует, как что-то давящее и тяжёлое пропадает с него. Смотрит на Джено, что так близко-близко перед лицом, и ничего не понимает, резко подбираясь на локтях. — Нихрена их вырубило на три часа… — слышит Джемин голос Еын со стороны, будто так далеко, но в то же время так близко. — О, проснулся!.. Это ты его разбудил! Джено, ты такой лох. — Сама лох! — огрызается Джено тут же. — Заткни свой рот… щас сама а то его будешь будить и на кровать нести. — Всё-всё! Молчу-молчу!.. Обижунька… Джено уже с другой стороны, громко и раздражённо вздыхает, и Джемин вконец просыпается. Словно обдаёт волной ужаса, когда находит себя снова в месте, где случайно уснул. Чуть не взвывает, порядком так устав от своей этой вот… называть не хочет, потому что нет у него правильных слов сейчас. Чувствует, как его руку поднимают, кладут на спинку дивана, и тогда снова будто бы просыпается, садясь совсем ровно. Джено кряхтит, подтаскивает к себе мычащего во сне Сончана, развалившегося звёздочкой. И тогда уже Джемин подскакивает. — Тебе нельзя тяжёлое, — вспоминает он и чуть оттесняет Джено, чтобы снова самому поднять ребёнка. Который, будто бы, опять стал тяжелее. Или это от внезапного сна всё собственное тело стало будто бы не своим, отказывается работать, отказывается подчиняться, соображать вообще. Но Джемин подхватывает Сончана на руки и спрашивает того, на кого первым упал взгляд. — Куда? Еын пальцем указывает на Джено. И Джено тут же вспыхивает, споря, почему это к нему. — Да потому что ты ничего не делаешь, — наезжает на него Еын, действительно опасно приближаясь. — А я спать хочу. И вообще! Мне завтра рано вставать, а ты дома сидишь. Так что… утихни! И тут же сменяет свой голос на мягкий, обращаясь к Джемину: — Вот туда его переложи, пожалуйста, — рукой указывает на дверь левее. Джемин смотрит на эту дверь, потом медленно идёт с Сончаном на руках к комнате Джено, вспоминая их обрывки разговоров. Смотрели мультфильмы, кажется, впервые с тишиной больше минуты, а потом Сончан, увлечённый каким-то мелкими игрушками, так беззаботно, так просто произнёс: «А часы твои у Джено», что Джемин до сих прокручивает эту мысль, чуть хмурясь. Но не потому что ему важна эта вещь, совсем нет. Он не знает, как ему быть. Сончан так спокойно рассказал ему, что видел, как Джено прятал их под подушку на своей кровати, видел, как тот их рассматривает каждый раз долго-долго. Говорил, что можно зайти и посмотреть — они точно на этом месте будут. Спрашивал, верит ли ему Джемин, и вот этот вот момент стал слишком сложным для Джемина. Потому что он видел, как Сончан ему, не скрываясь, говорит, и вряд ли в этом возрасте он освоил это «искусство» красиво лгать. Но, с другой стороны, Джемин же так отчётливо знал, что Джено ничего не нужно от него. Он не смог дать ясного ответа, а сейчас, сдаваясь такой скрытой глубоко-глубоко мысли «а что, если…», пока никого нет в комнате, укладывает Сончана, а рукой лезет под подушку, конечно же, ничего там не находя. Джемин лишь мысленно усмехается, выходя из комнаты. Наврал он только сам себе здесь и никто больше. И тут же натыкается на Еын. Он смотрит по привычке на свою руку, но забывает, что часов на ней давно нет. Времени он не видит. Не знает. — Я, пожалуй, поеду, — начинает, но прерывает сам себя под тем, как Еын раздражённо вздыхает. — Поздно уже… — Нет, — просто бросает она. — Да-а?.. — тянет Джемин, ничего не понимая. — Джено! — чуть кричит она в сторону. — Объясни ему. Он, походу, не понял. Джено тут же выходит из кухни, перекидывая через плечо полотенце. — Ну? — коротко интересуется он. — Уезжать собрался. Ночью. На машине. Они смотрят друг на друга всего пару секунд, Джемин ничего не успевает поймать и понять. — А, — коротко кивает Джено, а потом рукой указывает на шкаф. — Значит так… Там постельное, вот есть кровать в гостевой, ну, там, где ещё завалено игрушками всё, а в гостиной диван. Выбирай. Ванная — ты знаешь, где. Я всё, спать, короче, пошёл. А теперь Джемин пытается засмеяться нервно, потому что понять Еын и Джено, когда они говорят вместе и дополняют друг за другом — что-то из сложно-невозможного. — Слушай, друг. Еын кладёт на плечо Джемину свою тёплую руку, совсем привлекая его внимание и заставляя оторваться от тупого разглядывания пустого места, где ещё недавно стоял Джено перед ним. — Понимаешь, — выдыхает она и продолжает с нажимом, — мы не уважаем больше, когда от нас уезжают поздно ночью. Просто ночью. Мы не хотим больше повторения… Так что ты остаёшься тут. Наступит утро, поедешь, куда угодно. Но сейчас — нет. Мы запрещаем тебе. — Я и спать-то не хочу, — предпринимает он последние попытки отказаться. — Выспался уже. — Не спи, — пожимает плечами Еын. — В гостиной телевизор, ноутбук, в кухне — полный холодильник. Делай, что хочешь, но не уезжай до утра. И сама будто стихает, теряет всю свою собранность. — Пойми, пожалуйста. Пойми нас здесь. Джемин знает, что на самом деле бы ничего не случилось, если бы он уехал. Но травмировать их больше не хочет, не собой и не когда для них это что-то серьёзное. Над чужими страхами он не желает смеяться и не принимать их. Поэтому он просто кивает ей, говоря, больше убеждая, что у него, так-то, есть чем заняться. И Еын улыбается ему, снова хлопая по плечу так, будто тот самый весельчак из кино. Желает ему спокойной ночи, он эхом будто повторяет за ней, всё ещё не в состоянии прийти в себя от сложившейся ситуации. Словно всё не его. Но упрямо идёт в гостиную, на тот самый диван, на ходу доставая телефон из кармана джинсов. Проверяет почту, проверяет личные сообщения. Брат отписался, оказывается, ещё с утра, что в квартире не появится пару дней точно, потому что встретился со старыми друзьями, и как-то внезапно они всей собравшейся компанией купили билеты в соседний город на горнолыжный курорт. Джемин даже присвистывает, печатая ответ, почему его не позвал. И глупо стирает, потому что дочитывает сообщение, где было упомянуто — не хотел будить. Интересно, думает Джемин, смотря на полумесяц перед именем брата и последующим has notifications silenced. Проводит влево. И неинтересно — хмыкает тут же, — замечая новые картинки в сообщениях. Кажется, кто-то дал его личный номер, и этот кто-то — точно Джэхён. Потому что другого объяснения тому, что Ким Чону интересуется, не терял ли Джемин свой пропуск в последнее время, и, вообще, как ему вариант, чтобы всё было, как карты в телефоне. Джемин оставляет ответ на утро. Или на любое другое время, когда ему захочется говорить о работе — то есть, примерно никогда. И тут же приободряется, потому что мастер из студии ответил, наконец. Извиняется за эту задержку, пишет, что по старой дружбе найдёт Джемину время даже ночью. Но только со следующей недели — всё забито, кого-то забивает, кому-то забивает… рукав. «Смешной ты», — усмехается про себя Джемин и печатает ответ, что поздравляет его с многолетней и многочисленной дружбой. А потом удивляется ещё больше, меньше чем через минуту когда высвечивается входящий по фейстайму. Неожиданно, думает, и отвечает, сбавляя громкость. — Здарова, малой, — орут Джемину в ответ, светя красной клеткой одежды, банданой в каких-то крестах, приспущенной на подбородок чёрной маской с такими же чёрными перчатками, и тут же отбегают от экрана. — Сорри, малой, за работой, понимаешь. Занятой я. — Ты забивной, — тихо посмеивается Джемин, но неуслышанным не остаётся. — Остришь всё, малой, — грозит ему машинкой в руке. — Сколько раз просил, по имени называй меня. Одно неуважение, ай-ай, мы с Джэхёном тебя не воспитывали так. — Накамото! — старается быть серьёзным Джемин, но улыбка всё равно ползёт против его воли. — Ты ничего так не попутал? Ты кошку свою приручить не можешь десять лет, что про меня несёшь вечно? На экране картинка, как тот подкатывает на стуле, держа локти на серебристых подлокотниках. — Имя, мистер Джейден! — строго проговаривает по слогам, задирая подбородок. — Требую называть меня по имени. — Плохо слышу твой английский, Накамото, — смеётся Джемин. — Хам! — Ладно-ладно, — утихает Джемин, давя в себе смешки. — Не обижайся, Юта, я же любя. Юта попадается. — Вообще-то правильно будет… — хмыкает он, тут же выставляя руку в каком-то мнимом рэперском жесте. — Пацаны, не обижайтесь, я любя. Джемин закатывает глаза, сам нехило откатываясь воспоминаниями. Возможно, он по стране, где вырос, скучает только именно из-за Юты. — Как ты там, малой, не замёрз? На какое число записать малого Дже? Джемин не может злиться больше, совсем ничего не осталось из его прошлого отрицания. Наверное, и вправду либо вырос, либо слишком не хватает ему этой компании здесь. — Через неделю буду у вас, — говорит он. — Что бить будешь? — приободряется Юта. — Может, всё-таки спинку, а? Ну, Джей, давай, чё ты как маленький у меня, а! У меня до сих пор тот скетч со змеями лежит, храню, никому не показываю, дорожу, держу для тебя. Думаю, может, осчастливишь старика на старости лет… Джемин даже давится воздухом от подобного заявления. Сам заявляет, что Юте до старика — только парочка смены цвета волос, чтобы сразу, чтобы до седого. Юту это не пронимает, отвлекается на кого-то входящего в студию, вмиг серьёзничает, говорит что-то неразборчивое на своём родном, а потом снова звонко прокатывается по паркету — и к экрану. — Спешишь? — догадывается Джемин. — Ну, мой перерыв к концу подходит, — Юта щёлкает зажигалкой. — Вот, даже покурить не успеваю. Так что там у тебя? Снова на пальчиках бьём? — Сводим. — Да ну! — Юта не верит будто. — Неужели я дождался?! Боже, хвала андеграунду… Я все свои творения люблю как детей, но этого твоего урода вот ненавижу. И руки складывает в молящемся жесте, склоняя голову. — Ну-ну, Юта, — чуть наклоняет голову Джемин. — Что же ты так? — А я тебе говорил, что через пару лет прибежишь ко мне же избавляться от неё. Говорил тебе, никто не бьёт бывших… То есть, ну, ты понял меня. — Понял-понял, — усмехается Джемин, прикрывая глаза рукой. — Признаю, ты был прав, а я был дурак дураком. Доволен теперь? Но Юта лишь сильнее всматривается в экран. — А блестяшку свою где потерял? Джемин сначала не понимает, а потом снова глупо смотрит на руку, никак не в силах привыкнуть, что все почему-то обращают внимание на эту маленькую вещь. — Потерял… — повторяет он. А потом и более осмысленно. — Да, потерял. Где-то. А где — не хочу знать. Юта как-то сочувственно хмыкает, говорит, что ему жаль, что крутая вещь была, красивая была. Джемин его сожалений не разделяет. Они обговаривают с несколько минут пару деталей, пару рабочих моментов, согласовывают время, договариваются ещё и посидеть после. И Джемин усмехается, вспоминая, что до этого Юта будет устраивать ему целую экскурсию по фото или эскизам своих работ. Но сейчас тот лишь ещё раз спрашивает, ничего ли не надумал Джемин нового набить — хорошего, по пониманию Юты. И Джемин честно задумывается, вечно помня одно короткое выражение, что он случайно сказал. И сам себе качает головой — больше никаких. Возможно, он хотел бы, чтобы это было напоминанием, но всё же лучше не надо. А после, когда Юта коротко прощается и говорит не забывать его, Джемин ещё долго сидит, пялясь в задвинутые шторы. Медленно встаёт, чтобы выключить освещение, медленно возвращается на этот облюбованный диван. Никаких намёков хотя бы просто на подремать — знает, что уснуть может только когда почувствует полное спокойствие и в своей кровати. Нехотя открывает рабочую почту и сразу же кривит лицом. Буквы не складываются в слова, пойманные слова не складываются в предложения, а те, корявые в своём построении, не хотят пониматься уставшим разумом. И Джемин просто бездумно перечитывает одни и те же строчки текста к приложенному файлу в письме, совершенно ничего не понимая. Смотрит и смотрит, чувствуя лишь то, как его собственные мозги словно застывают, поддаваясь этой темноте вокруг с еле различимыми очертаниями комнаты. Телефон в руке, и Джемин не находит ничего лучше, чем просто устало откинуть забитую забитыми мыслями голову на спинку дивана. И закрывает глаза на секунду. Всего лишь на секунду. Так думает. — Джено, верни мой фен! — Да я не брал! — Сделайте мне какао! — Ты брал. А теперь отдавай. — Где положила, там и ищи. — А ты можешь не орать, тут как бы спят… Джемин вконец открывает глаза, так тяжело просыпаясь. И тут же закрывает обратно, потому что пытается снова собрать себя. Находит лишь то, как ему жарко. Невыносимо жарко. Вокруг так же темно, не разбирает больше голоса из-за закрытых других дверей, не вслушивается, так плохо ощущая себя после пробуждения. Не потому что чувствует себя разбитым. Он чувствует только то, что готов всё отдать, лишь бы вернуться обратно в этот сон, пусть и такой жаркий, но такой забирающий всего. Потому что подобного давно не было, потому что сейчас он чувствует себя отдохнувшим, потому что… Просто неожиданно хорошо. Но и задерживаться в этой квартире, где до невозможности странно ему так спится, дольше нельзя. Просто некрасиво уже. И поэтому он сбрасывает с себя тяжёлый плед, потом и ещё один, вовсе удивляясь, откуда на нём это. Идёт дальше по воспоминаниям и даже не находит, чтобы просто ложился на диван, на… А, нет, подушка, даже незнакомая, привычно валяется на полу. Надеется лишь, поднимая её обратно, что не доставило это кому-то неудобств. — Да быстрее ищи! Слышит всё ближе и ближе голос Еын, а потом и её фигуру, медленно и будто на пробу входящую. — Ой, — шёпотом произносит она. — Мы тебя разбудили? Извини, пожалуйста… Можно, я войду?.. Я просто этот дурацкий фен потеряла, и опаздываю, и… много чего, короче. Она вздыхает громко и входит неслышными мягкими шагами в гостиную. И Джемин зависает, смотря на её… тапочки? В виде тигра? Находит это очень… очень красивым и милым. — В прихожей видел на крючке, — выдаёт он больше удивляясь не тому, что помнит, а своему голосу, такому низкому ото сна. Немного боится, что, наверное, испугает её этим. — Да?! — громко восклицает Еын. — Ну, Сончан, ну получит у меня. Сообразить ничего не успевает, сказать и как-то отовраться, что это он, он сам повесил, а не малыш, не успевает. Еын молнией убегает обратно, а потом снова возвращается, руками цепляясь за арку в стене. — Завтрак на плите или в холодильнике, прости, я не успеваю, малого надо завести в сад. Джено снова дрыхнет, говорит, всю ночь не спал, так что ты сам себе положи. Выбирай, что хочешь, короче. Джемин морщится, но это как-то даже помогает ему собраться с мыслями. Резко встаёт, кое-как сворачивает пледы, составляет подушки, находит свой телефон — почему-то на спинке дивана — и тоже быстрым шагом покидает гостиную, направляясь прямиком в ванную. Что, будто наудачу, пустует. И Джемин тоже по-быстрому, кое-как приводит себя в порядок, хотя и не верит, что своё помятое лицо вернёт в ближайшее время в более менее нормальный вид. Когда выходит, прикрывая за собой дверь, то в прихожей сталкивается с Еын, что наспех мотает шарф Сончану поверх капюшона желтой толстовки. Джемин улыбается ему, подмигивает. Сончан в ответ так же, повторяя неумело. — А как же фен? — удивляется Джемин, протягивая руку, чтобы достать знакомую белую куртку. — Я думал, ты дольше по времени будешь. Она одновременно мотает свой шарф и пытается попасть ногой в длинные сапоги. Джемин тут же подходит к ней со спины, помогая надеть куртку. — Я тоже думала, что ты дольше завтракать будешь, — принимает она его помощь. — Джено вот любит сидеть, как в ресторане. Говорит, в жизни так мало хороших вещей, говорит, от яичницы балдеет. Или как там… я не помню уже, чё он петушился. Джемин замечает свои ботинки, так аккуратно стоящие на полке, и снова не может не удивиться. Но зависать от этого нет времени. — Спасибо большое, — и сам повторяет, как ранее Еын. Только куртку не надевает, просто в руках остаётся она. — Но не люблю есть по утрам. Еын даже отвлекается от своего разглядывания в зеркало. — Это как так? — на её лице сплошное удивление. — Так нельзя же. Ты чего… А ты куда? — Всё, готовы? — не слушает он её, нащупывая ключи в кармане. — Подвезу вас. Ты же, вроде, опаздываешь? И Еын при упоминании тут же спохватывается, толкая застывшего снеговиком Сончана к двери, открывает замки, поторапливая всех. И нисколько не противится, как делал это раньше Джено. Джемин узнаёт, где здесь детский сад — совсем недалеко выглядывает оранжевым зданием через парочку домов. Он провожает их, держа Сончана за руку и поднимая его, чтобы перенести через обледенелые участки снега. Еын рассказывает ему, как сейчас он узнает всю сущность адского места, похуже, чем школы. Джемин не совсем понимает, обращённый всем вниманием, чтобы придержать Еын и Сончану двери, а потом и смотреть, как она снимает с него куртку и вручает маленький рюкзачок, что незаметный был до этого. Передаёт ребёнка в руки здешнего работника, что встречал. И потом Джемин сам даже пробует запихнуть эту зимнюю куртку в шкафчик под тихий свой смех, под чуть громче — от Еын. Она показывает ему, как это делается, что куртку надо свернуть прежде, что ботинки — составить аккуратно. И когда они выходят — замечает, ловит обрывки перешёптываний, не оборачивается только. Еын же идёт, смотря только вперёд. — Не обращай внимания, — говорит она через пару шагов. — Эти тётки такие стрёмные, им бы лишь пообсуждать таких, как мы с Джено. А теперь увидели тебя, такого крутого, вообще башку им порвало от зависти. — От чего? — Джемина пробирает на смех от услышанного. Теперь Еын, будто сбрасывая с себя какую-то осторожность, легко оборачивается к нему, забегает чуть перед ним и идёт спиной. — Ага, — смеётся она. — Если сейчас обернёшься, то увидишь ту самую, в красном, бабкиного стиля, пальто. Ну, та, которая ещё сказала, что я, типа, подцепила тебя и сама выгляжу как… — Стой-стой! — перебивает её Джемин, не давая произнести то слово, что до сих пор горит в нём невысказанным возмущением. Очень хочется вернуться и сказать обратное. — Дуры, что с них взять? — легко и беззаботно отвечает Еын, взмахивая волосами, и Джемин только сейчас видит мокрые пряди. Внезапно думает, что Джено, если бы это увидел, точно был бы против. Или даже не так. Он был бы рассержен. Воображаемый настрой так легко передаётся и Джемину, и поэтому он без лишних слов подхватывает Еын под локоть, сам надевает капюшон и заставляет идти быстрее. — Ой-ой, а сам-то… вообще на улице одевался! — закатывает она глаза и улыбается, снимая этот самый капюшон в машине. — Что, Джено и тебя заставил следить за мной? И Джемин с какой-то свистящей пустотой в голове понимает, что он даже не видел с утра Джено. Что не успел даже подумать о нём, когда их разделяли лишь пара стен. — На работу? — переводит Джемин тему и заводит машину. — На учёбу, вообще-то, — хмыкает весело Еын. — Ну… — смотрит он сосредоточенно на дорогу, выезжая. — На учёбу, так на учёбу. — А ты? А он понимает, что совсем забыл. Позволил себе слишком расслабиться ещё давно, прекрасно зная, что Юкхэй прикроет его задницу. Вот к подобному привык — надо будет что-то тому взамен подогнать. — У нас сегодня совмещённая тренировка, — вспоминает Еын. — Приходи, вместе побегаем. И Джемин соглашается. Потому что почему бы и нет? Час дороги как-то слишком незаметно пролетает, когда они оба увлечены разговорами — и снова, внезапно, тысячи тем, которые им интересны. Еын включает какое-то радио, немного подпевает знакомым трекам, больше смеясь. И Джемин даже сам пару раз пробует, когда они стоят в коротких пробках. На первый звонок Еын так и опаздывает, но какого-либо сожаления он не находит на её лице. Она коротко с ним прощается, напоминая, чтобы приходил на тренировку, потому что ей скучно одной. Добавляет, если Джемин, конечно, не против. И он отвечает, что придёт. Заезжает домой, по пути на первом этаже взяв с собой кофе. Принимает холодный и бодрящий душ, хотя впервые не находит в этом необходимости — такая неожиданная встряска в ещё больше неожиданном утре сделали своё дело. До назначенного времени в расписании остаётся ещё пара часов, он заполняет их тем, что узнаёт, какие предметы прогулял последние дни и что ему отрабатывать, а на что можно со спокойной душой положить большой и огромный… О чём можно просто позабыть. Хватает спортивную сумку, хватает сумку с ноутбуком — и всё в машину. За четверть часа доезжает до офиса, к брату, которого на месте так и не находит. Забирает оставленные для него на столе бумаги, забирает какие-то пометки на стикерах с номерами. Отдельной запиской и именно Джемину — как он считывает, — чтобы захватил стопку резюме у секретаря. Вздыхает, совсем не понимая этого момента. Нет, не про резюме, а про задумку брата, чтобы изменить здание внутри до неузнаваемости. Так-то да, снова ищет оправдания ему Джемин, понять и можно — теперь милый сердцу братец будет долго тут работать, старается сделать всё для своего комфорта, но сколько средств будет затрачено… Джемин снова вымученно вздыхает, хотя и ясно дал понять, что дальше отбора работников, инженеров, архитекторов — кто там ещё? — дальше он не пойдёт. Вот только от быстрого взгляда по страничкам себя сдержать не может. Ничего его не цепляет, кроме того, что одних Кимов он увидел с полдюжины. Маленькие фото в правом верхнем игнорирует, слишком устал от новых лиц. Становится сразу как-то неинтересно, и Джемин откладывает это дело на потом — времени ещё достаточно. А вот до обещания Еын уже нет. Поэтому он быстрее вываливается из офиса, с кем-то по пути прощаясь, а с кем-то, наоборот, только здороваясь. Доруливает до физкультурного корпуса, безмерно радует Юкхэя своим появлением и тут же разбивает его большое и бескорыстное сердце тем, что в тренажёрку сегодня с ним не пойдёт, компанию не составит. Две бутылки воды только забирает у него под удивлённый взгляд с потерянным на минуты даром речи. И этими минутами Джемин пользуется, сбегая по лестнице вниз, чтобы в зале встретиться с Еын. Которая будто и лицом светлеет, только завидев его. Машет рукой, и Джемин сам уже улыбается, потому что ему внезапно так приятен этот простой жест. Они пробегают парочку кругов, не особо соблюдая правила, больше разговаривают, перекидываются шутками. Еын тут же ему так легко рассказывает, что их с чего-то вдвоём обсуждают так, будто никогда не видели, и Джемин снова удивляется, потому что ничего такого не заметил. Не замечал ранее. — Да и и не видел, — смеётся она, — как твой капитан Вон Юкхэй тебе третий раз уже рукой со второго этажа машет, когда мы пробегаем под ним. Вот… смотри! И Джемин поднимает голову, действительно, замечая Юкхэя. Машет ему в ответ, сцепляет руки — и над головой его поддерживающий жест. Юкхэй же отвечает весьма неприлично, напрягая всего пару мышц одним пальцем на левой руке, чем безмерно веселит Еын. — Клоуны, — несильно толкает она Джемина в плечо. — Вы такие клёвые дядьки! Познакомишь нас?

II

Каких-то пара дней, и Джемин находит, что они с Еын всё ещё общаются. Пересекаются на учёбе — оказывается, у них достаточно общих предметов, которые он ранее успешно пропускал, заваливаясь только на тесты и прочие лабораторные. Узнаёт её смены, заходит в кофейню, чтобы неизменно взять один и тот же кофе, одну чашку, оставить чаевые. И однажды даже с Джоном пересёкся, весьма удивившись встретить того не в своей квартире. Трудно, но он будто понимает, что начинает замечать и жизнь вокруг себя, хотя был всегда уверен до этого, что всё видел, что всё знает. А как оказалось, был непроходимым идиотом, сосредоточенным только на мраке в своей голове. Но и тот никуда не уходит, просто отодвигается на задний план днём, когда мысли заняты чем угодно, но только не самокопанием и саморазрушением. С удивлением находил, что с Еын даже пару раз за разговорами забывал покурить, весьма увлечённый. Его дни снова наполнялись давно забытым приподнятым настроением, когда вечером от внезапной усталости просто валился в кровать, забываясь беспробудным сном без каких-либо видений. Ему нравилось. А Джено воспоминаниями в его голову возвращался всё меньше и меньше. За те три дня, что он его не видел, слышал только мельком из слов Еын, мысли Джемина будто и сами утихли. И он стал верить, что в этот раз у него всё получится. Что он сможет. Что больше не попадётся, как было с ней на такие долгие года. Джемин заполнял свою голову не только работой, но больше и хорошим, что начинал видеть в приходящей весне. — Здравствуй, — расслабленно произносит он через пару коротких гудков. Еын на том конце тоже звонко отвечает ему такое мягкое её красивым голосом «привет-привет». Джемин слушает, выезжая из-за поворота школьной территории и сразу — на красный свет. Ждёт. И, что ж… время действительно есть поговорить. — Хотел узнать, — начинает заученное за эти дни, — как он там. Лучше? И будто рядом видит, перед собой будто, как Еын закатывает глаза. Джемин словно выучил. — Ой, да нормально всё с ним, — отмахивается она. — Балдеет по полной на своём больничном. А ты лучше бы меня спросил, как у меня дела. Не хочешь? — Как у тебя дела? — улыбается он и не скрывается даже больше. И Еын будто вспыхивает. — А никак! — почти выкрикивает она в телефон. — Стою, как замёрзший столб, жду этот дебильный автобус, который на остановке раз в сто лет появляется. Ещё и малой на глаза боссу попался, мне влетело только так. А сейчас стоит, на собаку чью-то гавкает, меня уже хозяин достал, говорит, успокойте своего ребёнка. Нет, ну ты представляешь! Шавку тогда пусть свою спрячет в карман и не доводит моего ребёнка! — Кто гавкает? — не сразу въезжает Джемин, кажется, прослушав за началом движения что-то важное. — Джон гавкает? Хотя тут не удивлюсь, он может… как-то раз мы… — Да какой ещё, нахрен, Джон?! — не выдерживает Еын. — Я про Сончана. И тут до Джемина доходит. Дожидается, доезжает до поворота, но теперь не в сторону своего дома. А держит путь к кофейне и рядом находившейся остановке. — Ой, ладно, давай, — тут же спохватывается Еын. — Наш подошёл… — Так, стойте на месте! — быстро говорит он, будто это поможет. — Я буду через пару минут. И ему так нравится, что Еын не делает этих глупых «ну, не надо», «да ладно тебе» и всё в этом духе. Ему нравится, что она принимает и понимает всё. А ещё его так веселит, когда слышит в трубку, как она командует Сончану не лезть в автобус и не пугать бедную собаку до её пути. Доезжает и правда до них быстро, собаки только не видит. Выходит из машины сам, чтобы помочь усадить Сончана, а потом понимает свою главную ошибку, когда пристёгивает его. — Тебе, наверное, лучше будет с ним сесть, — говорит он Еын и останавливает её, направившуюся к переднему. — Опасно без кресла. — Да блин! — Еын взвывает. — Опять эти кресла! Ненавижу их, блин. — Я тоже! — подаёт радостный голос Сончан. — Ты вообще молчи, — переходит она на более лёгкий и шутливый тон, когда садится рядом, снимает ему капюшон и куртку расстёгивает. Джемин убеждается, что дела — порядок, и только тогда усаживается на своё место. — Вы домой? — задаёт он вопрос, хотя и знает ответ. Вот только Сончан громко перебивает было научавшую говорить Еын. — Хочу в Бургер Кинг! Есть хочу! Хочу колу, огромный стакан, хочу миллион литров и миллион бургеров. Я та-а-какой голодный! — Дома поешь, — устало прикладывает ко лбу руку Еын. — Это долго, — тянет протяжно Сончан. — А я сейчас хочу! Джемин немного не понимает, где тут поблизости вышеупомянутый, переспрашивает Сончана, а тот в ответ так радостно тыкает в окно, показывая со своей стороны на виднеющуюся вдалеке воздушную фигуру. Где-то фоном Еын снова вздыхает, взывает, откидываясь головой на сидение. — Ну можно?! — тут же принимается клянчить Сончан и ручки даже складывает, ладошки. — Можно, можно, можно? Ну-у, пожалуйста-а! — Да, Еын, — тоже подхватывает Джемин. — Может, можно? Она от удивления даже голову резко поднимает, смотря на него в упор. — Джемин! Ты должен был бороться со злом, а не примкнуть к нему! А… да что с вас… Делайте, что хотите. Она откидывается головой на сиденье, а Джемин, оборачиваясь, протягивает ладонь, где Сончан тут же даёт ему звонкое «пять» своей ладошкой. Чем ближе Джемин подъезжает к зданию, тем громче Сончан напевает, что хочет корону, ту самую, картонную. Еын на него шикает, будто привычно, но лениво и бесполезно, чтобы не шумел, пытается объяснить, что у всех был длинный день, они с работы. Пытается поумерить пыл и настроение Сончана, и Джемин тут же перебивает её. Говорит, что пусть ребёнок делает то, что хочет. Хочет шуметь, хочет веселиться — он ни разу не запретит ему. Потому что это правда. Потому что он помнит, как ограничивали его, устанавливая правила, и он не желает повторения подобного никому. Особенно Сончану. — Счёт поделим, — без улыбки, будто угрожает Еын. — Началось! Джемин шутливо закатывает глаза и тут же получает обиженный тычок в плечо. Ему плевать на эти деньги, они не его — так и говорит Еын. И, возможно, если она снова поступит, как днями ранее, он снова засунет их в какую-нибудь куртку в их прихожей, как проделал с теми, что она вернула за все те лекарства. — В смысле — не твои? — хмурится она, болтая стакан со льдом, и Джемин тут же понимает, насколько неправильно выразился. — Отца, — дёргает он бровями. — Трачу его деньги только так. Так сказать, беру всё. В качестве компенсации. Еын громко хмыкает, понимая его на том самом уровне. — Daddy issues… Что он тебе сделал? — Придумал. Случайно. — Бывает. Джемин сводит всё к шутке, обещает ей рассказать в менее весёлой обстановке, очень так надеясь, что Еын просто забудет про этот момент и никогда не вспомнит. Нет, Джемину нисколько не жалко — ему просто не интересно. А, когда в первую очередь, потерял сам интерес к себе, то не факт, что кто-то опередит его в поисках. — Кстати, — протягивает он перегнутый пополам лист из внутреннего кармана. — Как ты и просила. Теперь-то я не забыл. Док сказал следить за ним, чтобы витамины не забывал принимать. И овощи с фруктами. Еын приободряется. Радостно и громко благодарит его, говорит, что он лучший. — А то Джено точно забыл о ней, — бросает она, тут же убирая справку в сумку. — Спорим, он даже и не подумал о ней, совсем так расслабившись. Не надо было делать ему такой подарок, а надо было впихнуть освобождение от физры на две недели. Ты такой добрый, я не могу. — Ну-ну, — начинает было он, пытаясь сказать, что год — это круто. — Что «ну»? — кажется, она его не поняла. — Ты реально слишком много для него делаешь. А знаешь, что никто не ценит того, что много? Последнее отчего-то сильно колет и забирается будто навсегда в его мысли, желая вечно напоминать о себе. Еын сказала так просто, бросила, но словами сильными. И Джемин за эти дни заметил в ней это, такое тяжёлое. Что она всегда говорит непринуждённо, что всегда всё словно бросает, выпаливает, выкидывает из себя. Её слова бьют, но так это правильно. Джемину нравятся такие люди. Они не скрываются, говорят прямо, не нравится — объясни, а не убегай. Какие же они всё-таки разные с Джено, хотя во внешности часто мелькает что-то общее. А Сончан просто в восторге. От всего. Его желания исполняют, его слушают, ему разрешают, и Джемин видит это искреннее счастье. Он просто смотрит, смотрит, стараясь конкретно не зависать, потому что внезапно ему так спокойно становится, когда этот малыш светится как солнышко. И не может отпустить это слово, чтобы не приписать его Сончану. Говорить немного боится, всё-таки совсем чужой им, этой семье. Но в мыслях — не избавиться. — Блин… — мнётся Еын, переступая с ноги на ногу и смотря вдаль. — Так темно уже. И ехать обратно так долго. Она как-то поникше отводит от себя руки Сончана, что всё ещё навеселе пытается ей впихнуть утянутые картонные короны. Джемин слишком быстро её понимает, вспоминая те самые слова, когда она запретила ему покидать их квартиру. И он не думает ни о чём, когда говорит, что его квартира в пятнадцати минутах. Предлагает остаться у него, совсем не задумываясь над своими словами. Но задумывается Еын, кусая губы, и всё так же хмурится, смотря куда-то вдаль. Она говорит, что это будет немного странным, говорит, что Джено, что он, он, он… И не договаривает, когда Сончан трясёт её за руки, уже упрашивая во всю «к Джемину в гости». Джемин не настаивает, запоздало осознавая свою, наверное, глупую идею, но говорит, что совсем не против, что, никакого неудобства они вдвоём ему не доставят, как искала слабые отговорки Еын. Он видел, что она сама не особо старалась, но не мог давить на них. Зато мог Сончан. И Джемин тоже решил подыграть, когда она делала вид, вздыхая, поднимая свой взгляд на него, что, вот, ничего не поделаешь с такими упрашиваниями. — Когда ты сказал, что у тебя большая квартира, — осторожно начинает Еын, чуть проходя вперёд, — я даже подумала, что точно больше нашей. А тут… ты… просто серьёзно? Джемин бросает ключи на полку. В его мыслях запоздало — что он совсем привык к своему «бардаку», надеется, чтобы на вид не попала какая бутылка. — Для меня большая она. — Но красиво, — тут же говорит Еын, рассматривая парочку абстрактных и монохромных картин на стене. — Он тебе уже телек включает, надеюсь, ты не против, потому что я это остановить не смогу. Джемин прячет свою ползущую против воли улыбку за тем, как вешает белую куртку Еын на плечики. Он и не подумал бы быть чему-то против. — На самом деле это квартира моего старшего брата, — признаётся он. — Дизайн-проект разрабатывала Розанна, его невеста, пару лет назад. Они думали, что смогут жить вместе, но снова рассорились. Снова что-то не сложилось. Поэтому пока тут я, а они всё ещё думают. — Снова? — удивляется Еын. И Джемина несёт. Он рассказывает ей, не думая даже, так просто рассказывает сложную историю отношений своего брата и его невесты. И вдвоём одновременно делают латте маккиато Сончану, что снова «состроил глазки», намекая, что хочет перекусить. Вернее, делает Джемин, а Еын просто стоит рядом, смотря на него и говоря, где и что у него «западает» в движениях. — Шеф учил? — интересуется она, держа Джемина за руку, чтобы не был так резок. — Этот узор его самый-самый. Но иногда мне кажется, что только его он и знает. — А-ага… — медленно отвечает Джемин, когда пытается справиться с рисунком. — Не доучил, кстати. Сказал, что это нихрена не моё. — Не переживай! — тут же тихо, но оживлённо бросает Еын. — Я тоже так ничему и не научилась. Но главное, чтобы папа-босс этого не понял. Может, на внешний вид у тебя пока и слабо выходит, но на вкус остаётся всё круто. И кивает на Сончана, что с таким удовольствием уже пьёт, удобно устроившись в кресле и во всю следя за сюжетом какого-то мультфильма. А Джемин забывшись, расслабившись, так легко бросает, что Джено один раз тоже не заметил вовсе. Но сказал, что на вкус нормально. — Конечно, — чуть смеясь, хмыкает Еын и взмахивает рукой, — вы же встречались… То есть… типа, он же был тут? Джемин не задумывается даже как-то особо, просто бросает, что на той, левой стороне, всегда спал Джено, что брал себе мягкие подушки и что… А потом понимает, что понесло, снесло, унесло в воспоминания, перед глазами слепыми пятнами темнеет собственная же спальня, когда в мыслях снова гуляет Джено. Джемин не хотел, не желал вспоминать сегодня, не тогда, когда в его квартире другие люди, но теперь не может справиться с собой. Его сводит с ума, он боится, что сейчас не справится с собой, нужно что-то делать, нужно… — Мда-а, — тянет медленно Еын и отворачивается в другую сторону. — Неловко вышло… неловко-то как… да… А Джемин думает. Неловко? Не знает, он не ощущает это так. Он ощущает удушение, но это только от самого себя, от своей, как всегда, неспособности справиться со своим же прошлым, которым живёт. Его больная зависимость, которая — и страх, и боль, и слёзы. Его душит и убивает каждую ночь от неправильности всего себя, он не видит этому конца, не видит выхода, не верит, что закончится это когда-нибудь. Может, ему жизнь давала в декабре шанс, а он так глупо снова не понял и проигнорировал? — То есть… — Еын смотрит куда угодно, но не в глаза. — Извини… извини, но это так смешно. Правда, прости. Просто Джено… А он же, наоборот, смотрит только на неё. На всю неё. Ищет будто невидимое. — Прости ещё раз, Джемин, — она кидает на него короткий взгляд. — Просто… понимаешь, мы же брат и сестра, всегда жили вместе и, типа, я никогда не видела, чтобы он с кем-то встречался, он никогда и не рассказывал ни о чём. И это всё толкает лишь к одному — что я знаю только его одну сторону, не смея даже думать по-другому. Мне казалось, подобного не существует. Мне казалось, он маленький такой ещё… А тут… вон оно как. Еын садится на диван, он немного идёт за ней, чтобы стоять рядом и слушать, словно находясь не здесь. Его дом, его крепость больше не его. Ничего не спасает, когда в голове непорядок. — Казалось, — она проводит ногтем по своему колену, царапает стрелки на брюках. — Казалось, что в его мыслях только учёба, какие-то тренировки, желание смотреть сериалы и больше ничего. А тут так много всего, я думала, он дурачок маленький и несмышлёныш, а он вот как… Извини, мне до сих пор трудно понять и осознать это. И она смотрит на него, сметая обратно всю свою тяжесть слов, сменяясь улыбчивой лёгкостью. — Я на твою кровать не сяду, — смеётся она. — Надеюсь, постельное сменил? Вот только Джемину не помогает. Впервые от слов Еын ничего не отпускает. Джено воспоминаний, Джено его мыслей — образ — не желает отпускать, когда реальный Джено только так мечтает об этом. Наверное. Так кажется Джемину, он уже поверил в это, когда Джено в последние дни был внезапно так немногословен, но мягок и улыбчив. А когда наоборот — тогда вот Джемин не верил, слепо прикрываясь мнимостью со всеми своими возможностями. Но Джемин всегда помнит, как с Джено любым ему было хорошо. И спокойно, даже когда тот дурил только так и смеялся, не смеясь по-настоящему. — И вы… типа… — Еын мнётся и голос её становится тихо ломаным. — Там… ну… целовались, да? Джемин себя не слышит, но знает, что отвечает «да». — И… дальше? — Да. Еын выдыхает от удивления. Поднимает брови и смотрит в никуда. — Наверное, это не моё дело, — жмурится она. — Наверное, я неправильно делаю, что лезу в эти ваши… отношения? Извини, что спросила. — Всё в порядке, — ровно отвечает он, чувствуя, что внезапно его ничего не держит. — Ты можешь узнать мою сторону. Его видение спросишь сама. Еын усмехается. — Не думаю я, — хмыкает она, — что Джено найдёт в себе силы не то что рассказать, а просто признаться. Он слишком много думает. Но не о том он думает. Джемин закрывает глаза, чуть улыбаясь. Еын замечает и это. — Что, тоже заметил это? — Заметил, — соглашается, признаётся Джемин. — Это… мило? Ему и… идёт… И сам себя только обрывает, ошибочно понимая, как пошёл не туда. Обещал себе, говорил и заставлял не вспоминать, но ещё ни разу к цели своей не приблизился даже близко. — Это так дико, — шёпотом произносит Еын. — То есть… не могу до сих поверить, хотя как бы догадывалась. Но сейчас не могу. Не верю, что Джено может быть таким… Внезапная усталость заполняет все его мысли, но не тело. Кажется, сейчас всё пойдёт к одному моменту, к которому всегда идёт. Неприятие двух людей, что могут… А, нет, обрывает себя Джемин. Ничего больше они не могут, не смогут и не могли бы. Никогда. Другие — да. Но не он. Джено вообще никогда ничего не надо было, поэтому ему сейчас легко и хорошо, он не сжирает себе мозги, не чувствует всепоглощающей вины и ошибок за не то что свои действия, а просто за своё существование. А Джемин чувствовал… знал всегда это. Ему не говорили, но намекнули об этом, казалось бы, люди, что должны были быть самыми родными в этом мире. И их намёк лишь показал то, что всегда он был один, даже когда окружён людьми — семьёй и друзьями. — Каким? — устало произносит Джемин, принимая уже осуждения на свой счёт, потому что всё к этому ведёт. Но Еын просто спокойна. И он не понимает, теряясь в этой реальности, которая идёт по разрыву его шаблона. — Ну, — ведёт она одним плечом так, будто ей холодно. — Добрым?.. Нет-нет, не то, не то… Раньше, ещё бы пару лет назад так и было, я бы даже не нашла сомнений, но… Она вздыхает резко, закрывает глаза и возвращается совсем другой. Руки сцепляет в замок, а потом смотрит на свои пальцы. — Он такой раньше милый был, — тихо произносит она. — С глазами такими весёлыми, смешной. И сейчас смешной, только шутки у него все злые. А он колючий-колючий такой, смотрит так нехорошо… взгляд у него острый и обозлённый. И, знаешь… Она снова вздыхает, будто собирается. Поднимает голову и смотрит только на Джемина. — Я тогда, когда вас увидела, подумала, что у вас всё, ну, серьёзно, — и снова отворачивается, наклоняя голову. — Почему-то я думала, что ты его вернёшь. Того Джено, что я знала раньше. Моего хорошего, доброго и милого Джено… Я так скучаю по нему, ты не представляешь. А он и знать не может, думая лишь, что я дурочка, которая ничего не понимает. Он думает, что его никто не понимает, но он ещё ни разу не говорил, чтобы его понять. Не просил. Как всегда. Джемин почти открывает рот, чтобы выпалить, что Джено же всегда с ней, что ей не нужно цепляться за воспоминания прошлого, хорошего прошлого, но… И от себя же громко смеётся в своих мыслях. Потому что как он может что-то там советовать, когда сам страдает подобным? Когда сам живёт этим, не умеет избавляться. И лжёт, что пытался. — Он хороший, — отвечает Джемин то, что знает. — Для тебя сейчас, может и так. Но я знаю его другого. И мне сложно принять то, как он так резко изменился. Я будто уживаюсь с ним последнее время, никакого взаимопонимания на самом деле нет, я его не чувствую. А со стороны кажется, какие мы «вместе и навсегда». Она тут же невесело усмехается и добавляет, что соседка одна вечно говорит, какие они, типа, сплочённые. Вдвоём и дружно доводят её. — А доводит она сама себя своими выдумками дебильными, — хмыкает Еын, но совсем скучно. — Видит только то, что хочет. И я, думает Джемин, и я так делаю. Вот только больше сам себе он помочь не может. — Извини меня, — но в её сторону не может найти сил смотреть. — Если я тебе расскажу то, что у нас было, ты точно как минимум захочешь тоже набить мне морду и ни секунды больше не задержишься в этой квартире. Он слышит, как Еын усмехается. И не понимает ничего, когда она говорит своё «а я знаю». Зачем-то порывается ей доказать, что она его не услышала. — Да нет, — щёлкает она языком. — Это ты меня не услышал. И Джено тогда. Вы оба. Это в ваших головах слишком много всего, в моей же с мнениями о вас двоих — было пусто. Поэтому я сразу поняла всё, я умею понимать с первого раза, я не люблю, когда мне повторяют. Понимаешь? Слышишь? От услышанного у Джемина всё холодеет внутри, хотя знает, что на его лице не рисуется ничего — на это у него нет сил. И, кажется, не было давно. — Тогда почему ты ещё здесь? — сам не верит в то, что спрашивает. — Может, потому, что у меня есть своё мнение? — поднимает она брови. И он сдаётся, ничего не отвечая Еын. Нет у него слов для неё больше. Не сейчас так точно. Другие есть, лишние есть, а нужного он не найдёт больше. — Джемин, — строго зовёт она к себе и даже по дивану рукой хлопает легонько пару раз. — Подойти ко мне. И он подходит. Просто подходит, потому что это Еын. Просто потому что с ней тоже хорошо. — Ближе сядь, — уже проще говорит она и чуть вздыхает. Джемин двигается к ней ближе, а потом в момент ничего не понимает и уже лежит головой на её коленях. Это было так медленно, она опустила его совсем не резко, но он потерял тот момент длительности и теперь вот так вот. И даже не знает, как ему сейчас сдвинуться с места. — Нормально так? — мягко интересуется Еын и, когда получает утвердительный ответ, то продолжает: — Не знаю, всегда хотелось, чтобы кто-то так сделал со мной, но сейчас всё наоборот. Когда тебя увидела, поняла, что тебе это больше нужно… Я просто увидела.        Он чувствует её тёплую руку, чувствует, как она мягко, но совсем не легко проводит по его плечам, по голове, по спине. И от этого становится в разы хуже. — Расскажи мне, — еле слышит он её голос, но не потому, что сам потерялся. Просто Еын говорит тихо. — Я не хочу тебя осуждать, но я сумею тебя выслушать. И мне кажется, что тебе только это нужно. Джемин закрывает глаза и отдаётся этому моменту. Впервые. Просто так. Никогда не мог, а тут взял и открылся так легко человеку, которого ещё пару дней назад совсем не знал. Да что там, он и сейчас не знает такие важные и общепринятые детали, как, например, дата рождения, её любимый цвет и любимый кофе. Но всё это так неважно, так бессмысленно, когда они понимают друг друга на каком-то другом уровне, и этот уровень — боль жизни. И, когда рассказывает, он впервые не чувствует вины за себя, за свои поступки, за то, что делал, потому что мог делать — никому не было дела, чтобы кто-то остановил, а самому ему было плевать. А рассказывает он много, потому что Еын и правда его слушает. И обнимает. Просто обнимает, а он думает, как же это хорошо. И точно не солжёт, если случайно признается, что подобного он давно не ощущал. Если не никогда, но об этом так не хочется задумываться, чтобы не закапывать себя же в сожалениях, проснувшихся сожалениях. — Малыш, — слышит тихий её голос, сдавленный будто чем-то. Всё, что его душило, всё, что он боялся, как кто-нибудь узнает и посчитает его намного хуже, чем он есть, — всё рассказывает. А в мыслях вдруг впервые понимает, зачем ему было бояться, как кто-то что-то там узнает? Никто никогда и не интересовался для начала, чтобы осуждать — все знают своё, не желая даже знать настоящего. А Еын просто слушает, пальцами расчёсывает его волосы, убирая со лба назад, и ни о чём его не ругает. Просто то, что ему так отчаянно хотелось. Он, оказывается, давно хотел вот так вот сидеть и просто рассказывать, не получая тысячи советов, что можно было бы подобного не совершать. Знает, он все свои ошибки знает, он понял их, видит их. Что ему даст чьё-то осуждение со стороны, когда сам в себе уже успел множество раз разочароваться? А воспоминания так и не сгорели. — Иди сюда, Джемин. Удивляется, как сам легко говорит и про декабрьскую госпитализацию, и про все его «случайности», которые бы стоили дорого, и про внезапно спохватившегося Юкхэя, что стал так отчаянно возвращать долг. Говорит про семьи, про мам и матерей, говорит отдельно про брата. Что не плохой тот нисколько на самом деле и нет, кроме него, у Джемина ближе в этом мире, даже если и один отец всего лишь связывает. Рассказывает, почему переехал, смеётся, что хотел найти. Что хотел показать, что особенный, а доказал лишь то, что идиот непроходимый. Рассказывает про двух главных женщин в его жизни, что сломали, а он не может выбросить это из головы, всё больше и больше с каждым годом цепляясь за выцветающие воспоминания. Он знает, где его вина — поливает мёртвые цветы, осознавая, что вернуть ничего не сможет. Но он помнит, и это не даёт ему отпустить. И рассказывает про Джено. Потому что при одной мысли только о Джено ему уже ни до чего нет дела. Всё меркнет рядом с ним. С ним хорошо, что он ничего плохого не помнит, когда видит Джено. — Наверное, это уже хуже, — смеётся Еын, но беззлобно. Он её понимает и тоже улыбается, обнимая крепче её колени. Всё так просто, а он и никогда не знал. Говорить было не с кем, говорить было не для чего. Бесполезно. Никто не попросил, кроме Еын, и он не понимает… — Только ты не подумай, — тут же перебивает она его мысли, словно зная наперёд, — что я сижу тут и с тобой из-за того, что ты тогда приехал. Совсем не из-за этого. Это просто что-то другое, я сама не знаю… просто хочу… посидеть с тобой, боюсь оставлять тебя одного?.. Она задумывается. Руками перестаёт гладить его спину, просто держит их на нём, просто не двигается. И это тоже хорошо, тепло. В двух значениях тепло, но ему больше нравится, что она просто не отвергает его, как делали все до этого. Даже Джено. Вернее, и Джено. Но Джемин не может на него злиться, потому что понимает. Всё понимает, знает, что многим не нравится. И так глупо было надеяться, поверить, что с Джено всё изменится. — Знаешь, — продолжает Еын, медленно, словно и самой трудно подобное произносить, но она старается. — Тогда… когда я… тогда, когда ты меня обнял, я просто поняла, что те, кто обнимают так сильно и будто прячут за собой, в себе… вот эти люди самые хорошие. Ты хороший. Ты, Джемин. И я тогда смотрела, смотрела на тебя и не понимала, почему же он… И всё. Больше она не договаривает, но Джемин её понимает. По её интонациям в голосе понимает, по тихому звуку понимает. Он и сам это вслух никогда не сможет произнести. — Жаль только, что он этого не увидел, — ещё тише произносит она, но Джемин сразу же улавливает, незаметно сжимая в руках ткань её длинного пиджака, потому что это… Это всё о Джено. А о нём он собирает любое, хочется оставить в памяти и подольше, даже если и говорил себе, что больше не будет так делать. — Джемин? — зовёт снова она, но уже другим голосом. — Эм-м… извини меня за такой вопрос, но… но ты пьёшь? Она спросила так осторожно, так тихо и боязливо, а теперь он заходится в извинениях со взмахами руками перед ней за то, как рассмеялся. Говорит, что не хотел её обидеть, просто это его, его заскоки и, что смеяться невпопад — просто его какая-то глупость по жизни. — Легче спросить, когда я не пью, — усмехается он. — У меня есть увлекательное многолетнее хобби, но брат требует, чтобы я от него закодировался. А потом и внезапно так легко становится, когда он решает повернуться на спину, лежать на её коленях, смотреть в её лицо, где он слабым отсветом от экрана телевизора видит чуть сильнее тени под глазами. Кажется, это тушь поплыла, но он не успевает даже и чуть пожалеть, потому что Еын приободряется как-то внезапно, словно выдыхает расслабленно, когда получает его ответ. Улыбается ему и шутливо толкает в бок. — А вот мой секрет, — и она чуть склоняется, смотря в сторону, где Сончан заснул в кресле. — Только Джено не рассказывай, а то визжать будет, как он всегда делает. Джемину становится вдруг так смешно-смешно. Потому что… то, как Еын рассказывает про своего собственного брата, рассказывает легко и ни о чём не заботится боле. Потому что они так близки. — И нет, — старается уже сама не смеяться она, — не надо на меня так смотреть. Не буду я говорить, что он орёт. Потому что он визжит. Согласись же, похоже. — Похоже, — отвечает Джемин, думая всё равно о другом «похоже». — Так вот, — продолжает она оживлённо и, взмахивая рукой, случайно ударяет его по носу и тут же извиняется. — Так вот, секрет. Чтобы не свихнуться вконец, я каждый раз перед сном полюбила чуть вина. Ну, как чуть… парочку бокалов точно. Джено узнает, будет орать, пиздец как… ой… Ой! Извини. И пальцами к губам прикасается. — Да брось, — улыбается Джемин, тоже отмахиваясь. — Говори, что хочешь и как хочешь. Чувствуй себя в моём доме как у себя дома. — Правда? — закрывает она глаза и выдыхает слабо, но облегчённо. — Спасибо-спасибо, а то не представляешь, как трудно было мне тебя слушать и не сказать, типа, бл…ин, друг я с тобой! И она пальцем проводит под своими глазами, пытаясь понять, пачкаются ли они до сих пор в туши. — Что? — замечает она взгляд Джемина на себе. — Выгляжу, наверное, хреново? — Всё в тебе хорошо. И он ни разу не лжёт, потому что что на самом деле такое эта размазанная тушь под глазами. Он и не видит её больше нисколько, потому что видит только Еын. — Правда? — удивляется она. — А Джено бы посмеялся, что у меня ресницы накладные поплыли, как по реке. Джемин даже приподнимается на локте, тоже удивляясь этому. — Как это? — не понимает он. — Ну, — пожимает Еын плечами. — Клей, короче, держать перестаёт, и реснички отваливаются, так смешно повисая, Джено всё время ржёт, как дурак последний. Но так-то да, соглашусь, это очень смешно. Я один раз сама себя не поняла, смотрю в зеркало, реву там, глупо всё, уже и не помню от чего, а на самом деле смешно становится от того, как всё выглядит со стороны. Всё-таки хорошо, когда всё самое сложное у нас заканчивается тем, что мы смеёмся в конце. Всё-таки хорошо, тоже повторяет про себя Джемин, когда всё самое сложное заканчивается тем, что можно смеяться в конце. И Еын, смеясь, щёлкает его по носу и подгоняет к тому, чтобы тихонько так сваливал с неё. — Ну, — поднимает она брови и кивает в сторону уснувшего Сончана. — Раз мы оба понимаем друг друга с полу… — Сухого? — тут же подхватывает Джемин, весело смотря на то, как Еын в притворном возмущении хлопает его по плечу и грозит пальцем. — А у тебя есть оно, что ли? — удивляется она. — Я больше виски люблю. — Прекрасно! — закатывает она глаза. — Сегодня мы с тобой напьёмся! Джемин даже давится воздухом от подобного заявления. Садится сам на диван обратно, смотрит по сторонам, пытается как-то указывать рукой в сторону, намекая, как бы, что они вообще-то не одни. В его представлении это запрет — напиваться перед ребёнком. — Ой, да ладно тебе, — отмахивается Еын. — Я только один бокал и всё. Или стакан. Вернее… — А, — тут же исправляемся Джемин. — Тогда извини, неправильно понял. Тогда, думает он, ничего плохого нет в том, чтобы просто расслабиться. Нет ничего плохого, и он встаёт, чтобы аккуратно переложить Сончана на диван и укрыть теплее одеялом, через минуту смотря умилённо снова на то, как малыш во сне мгновенно реагирует и скидывает ногами мешающее ему. — Говорю же тебе, — подмигивает ему Еын, когда они уже в кухне, а сам Джемин перед ней ставит два стакана и бутылку охлаждённого Джека. — Спиться мне не даёт Джено. Но не тем, что он как-то там узнал, а тем, что я знаю его и не позволяю себе много. — Тебе нравится это или просто получается забыться? — интересуется он так жадно. — Это мне помогает расслабиться и легко уснуть. — Тоже неплохо, — соглашается Джемин. — Главное, в запой не уходи и градус не понижай. И наливает в стаканы уже таким знакомым, заученным и приятным движением. Подвисает, смотря, как красиво льётся цвет в прозрачные стаканы. — А ты так делал? — слышит Джемин чуть удивлённый голос Еын. — Стараюсь больше не делать, — хмыкает. — Но, как видишь, мне и слову «стараться» — никогда не было по пути. — Тебе определённо нужен Джено! — внезапно восклицает Еын. — Он бы точно отучил тебя и сказал, что так делать не… не н-надо… извини… Нет, ему нисколько не обидно от её слов. Внезапно только его беспокоит то, чтобы она не была такой грустной. — Всё нормально, — подталкивает он к ней стакан по столу и улыбается. Честно. — Я попытаюсь выбросить его из башки. Вот увидишь, у меня всё получится! Еын как-то неверяще усмехается, а потом залпом выпивает то малое, что налил ей Джемин. — А вот теперь я опасаюсь за то, как завтра мне Джено свернёт шею за тебя. Скажет, я споил тебя. Скажет, что я всегда так делаю. — Не кипишуй, — выставляет она ладонь вперёд. — Я старше его, так что найду подход к нему. Я его всегда обойду. — Так вот в чём дело, — смеётся Джемин. — Вот оно мышление старших. Ну, теперь-то понятно. А потом более заторможено смотрит, как Еын сама тянется к бутылке, чтобы наполнить свой стакан. — Та-ак, — перехватывает он её руку. — Постой-ка! Может, колы добавить тебе? — А добавляй, — машет Еын рукой, только вот почему-то прежней весёлости он в ней не видит. — И лёд не забудь, бармен! Кажется, всё пошло не по тому сценарию, что она планировала и на какой согласился Джемин. А теперь стоит, смешивает, в холодильнике действительно отыскивает лёд, хотя не помнит, чтобы тот и был у него когда. Наверняка, опять Джеф… — Ух, ты, — удивляется Еын, цепко следя за его руками. — А ты действительно сейчас смахиваешь на бармена. — Может, потому что я им был? — бросает он легко, совсем расслабляясь. — Чего?! Это было так громко, что он неожиданно для самого себя чуть вздрагивает. Кажется, её слишком быстро взяло, и скоро будет он кого-то тащить на кровать и укладывать спать, а потом продолжать в одиночку эту ночь. Потому что Джемин — не Еын. Ему не поможет больше это расслабиться и уснуть. — Ага, — кивает он сам себе. — Дня три так точно. Пока не просёк босс меня того дешёвого бара и не сказал, чтобы мальчик уходил по-хорошему. — Охренеть! Джемин продолжает. — А до этого с несколько недель что-то типа стажировки проходил, но на самом деле просто… Он перебивает себя, чтобы перестроиться на тот голос, который помнит. Выставить важно руку, опираясь о край стола, выгнуть бровь, состроить наглое и хамское лицо, сделать свой голос низким и страшным. Еын смеётся, наблюдая эту картину, и Джемин забывает ту секунду боязни, что сам бы напугал своим видом девушку. — …смотрел и внимал, — наконец выходит на подражание он, а потом возвращается к себе. — Ну, как-то так. Весело было. — И сколько же у тебе ещё секретов, мальчик? — Какой же я тебе мальчик, — просто кидает он ей, допивая свой третий стакан без всяких там кол и льдов. — Я тоже старше тебя. — Чего? — пьяно и громко удивляется Еын. — Да в смысле? Он протягивает ей руку. Еын чисто на автомате её жмёт, до конца ничего не понимая, лишь смотрит всё ещё ошеломлённо. — Приятно познакомиться, я тот, кем всех пугал мистер Мин. Собиралась выпить, а теперь вот заходится в кашле, и Джемин перегибается через стол, чтобы так глупо похлопать её по спине. — Только мне кажется, — хмыкает Джемин, — что он забыл моё лицо. Точно тебе говорю, один раз так распинался на нашей одной лекции про самого худшего ученика последних лет, про мистический кошмар и полнейший беспредел, а я сидел, смотрел на него и думал: что здесь вообще делаю тогда, такой вот плохой весь из себя? — Да ну! — пытается она проговорить. — Серьёзно, что ли?! Да не-е… Поверить не могу, чтобы это — и ты! Типа… Как! Ка-ак, Джемин, как так-то? — Ага, — улыбается он от её реакции. — Ну, вот так вот вышло. Только перевёлся, а сразу же и отстранение от занятий из-за драки, а потом вообще и оставили на второй год из-за неуспеваемости. Говорю же, весело было. На самом деле не было никакой неуспеваемости. Был Юкхэй и его важные родители-директора, которые решили таким вот образом замять произошедшее, но Джемин как-то не особо и тогда расстраивался. Отдохнуть за просто так чуть меньше академического года ещё никому не мешало. Еын смотрит на него в упор, потом через стекло стакана и интересуется, что у Джемина было ещё «весёлого». Говорит, что видит, как ему есть что рассказать. А Джемин усмехается. Да, действительно есть, вот только не каждый пожелает услышать подобное. Делится парочкой смешных историй со времён, когда с несколько месяцев проработал ради интереса в шиномонтажке. — То есть, — исправляется он. — В автосервисе. Да, я хотел сказать, что в автосервисе. Еын расслабленно отмахивается. — Да ладно тебе. Говори, как хочешь. Это твой дом. — Да не, — качает он головой. — Если я вернусь к тому, каким разболтанным был ещё пару лет назад, то ты и полчаса со мной не вынесешь. — Боже, Джемин! — восклицает Еын. — Я живу с Джено! Понимаешь ты это? Каждый день, каждый год, мы вместе почти… сколько там ему? Вот, сколько ему, столько и мы вместе! Ты меня не испугаешь чем-то там. Джемин про себя чуть усмехается, думая обратное на последние её слова. Но лучше будет таким с ней не делиться, потому что зачем расстраивать ещё больше человека, который и так добровольно сидел и выслушивал более получаса о не самом красивом прошлом. Такое не каждый может вынести, не каждый сможет просто и тихо принять, как она, — сломанная психика нашла свою родную подругу. Принять. Принять. Как же он ненавидит этого слово. Потому что пока что с ним было только то значение, что подразумевает смириться, а не согласиться. — Как-то грустно всё это, — подытоживает Еын и ещё через полчаса за их короткими разговорами, спонтанно начинающимися и заканчивающимися уже другой темой. — Не понимаю просто, почему именно мы? А Джемин не понимает, почему ему впервые так сносит голову. Вернее, не впервые, а просто давно подобного не было. Чтобы пить, не запивая разочарование дней, а пить, чтобы говорить с кем-то. — Мы? — переспрашивает он. — Ага, — подпирает Еын щеку ладонью и смотрит в стол. Больше налить она не просит. — Мы. Типа… То, что ты мне рассказал. То, что ты узнал о нас. Просто… Почему, Джемин? Почему с нами так? Это так нечестно. Почему именно все мы, почему не кто-то там другой? Это должно быть далеко, такое показывают по телевизору. Знаю я, что нехорошо говорю, но у меня слишком много было этого самого нехорошего, так что разучилась я давно быть хорошей. Мне такой херни в этой жизни не нужно. Он подрывается с места, открывая шкаф и вытаскивая пачку, только потом осознавая, смотря на вытащенную сигарету, что он же не один в своей квартире. Спрашивает у Еын, можно ли ему, а та так смотрит на него изумлённо-удивлённо и интересуется, почему это он в своём доме и — вот так вот. А потом ещё надолго подвисает с ответом, что не может он себе позволить в её присутствии вести себя по-хамски. И вообще как-либо некрасиво. И не только в её присутствии. Воспитание не позволяет больше. Одумался так поздно, но хотя бы дошёл до этого своими мозгами. Наверное, повзрослел, усмехается про себя Джемин. — А он любит твердить, что… — внезапно вспоминает, открывая окно настежь и выпуская дым в ночь. — Чтобы быть лучшим, надо быть настоящим. — А ему всех хороших подавай, — слишком быстро и обозлённо выкидывает она. — А сам бы хоть когда увидел себя со стороны. Ничего хорошего не видит, не видит, как у него есть вот такие вот, как… Джемин ничего не отвечает ей. Потому что и сам с чего-то там упомянул Джено, и сам начал всё это. Да и просто говорить — думать — про Джено что-то плохое у него не было ещё ни разу желания. Он лишь докуривает, совсем возвращаясь в своё спокойствие, не замечая больше ничего вокруг. Тоже. И, кажется, это было его ошибкой вот так вот отдаваться своему, пытаться поймать что-то хорошее и привычное в дыме. Потому что когда он закрывает окно, не впуская больше шума улицы и города вообще, то находит, что Еын вытирает глаза рукавом своего чёрного пиджака. — Эй, ты чего? — тут же подсаживается к ней, приобнимая за плечи, а когда слышит так внезапно и сдавленный плач, то вообще обнимает сильнее, пряча будто где-то в своей широкой рубашке. — Почему всё это с нами? — не останавливается она, а лишь бесцветно и глухо спрашивает. — С нами. Со мной. Да! Почему со мной? Я не выбирала такую жизнь, я хотела всё, абсолютно всё себе другое! Я старалась для этого, я работала на это. Чтобы что?! Что бы теперь всё на мне было? Это они во всём виноваты! Почему это они родили ребёнка, а теперь всё повесили на меня? И тут же исправляется. — Нет, ты не подумай, что я против как-то нашего малыша, просто… Просто не моё это всё, я ничего правильного ему не дам, я не мама и Джено не папа ему. Мы всего лишь старшие брат и сестра, мы — не родители. От нас никакого толка. Джемин даёт ей выговориться, лишь прижимая к себе сильнее, обнимая. — Мы с ним неправильные, нас не воспитывали правильно. Что мы ему дадим, такие сломанные изначально? Это их обязанности, но никак не мои. Я такое не выбирала, так почему теперь на мне висят маленький ребёнок и Джено, который психует и частенько действует на нервы похуже Сончана? А с Джено ещё больше проблем. Потому что он нужен мне, я одна в таком не справлюсь, а он никак не может вдолбить в свою тупую и пустую башку, что надо перестать строить из себя хрен пойми что. Он не хочет понять меня, тянет на свою сторону. Я не могу с ним сойтись, ещё немного — и мы точно подерёмся. Или… не знаю, что-нибудь да точно сделаем! Потому что же не может это вечно продолжаться? — Всё решится, Еын, хорошо всё будет, — подаёт он слабо голос, хотя до сих пор не уверен, что может сказать ей такое нужное сейчас. Да и нужно ли ей? — Я хотела свалить, — сжимает в кулак она его ткань рубашки. — Я хотела поступить в крутой университет, я училась ради него и того, что потом за все мои старания у меня и крутая стипендия будет. Говорила себе всегда, что потерпи, моя хорошая, ещё немного, а дальше всё будет легче, всего-то год остался. Что мне этот год в самом-то деле? А вот что! А ничего больше у меня не выйдет нормально! И думать нельзя было для будущего, потому что нет у меня его хорошего. Я хотела жить для себя, я хотела быть одна, думать всегда о себе, а не сразу за троих. Я не хочу заменять кому-то маму, которая меня сама к тому же ничему не научила. Что я могу дать им, кроме истеричных криков и попыток вбить свои мысли? Она вздыхает с последним всхлипом. Будто снова берёт себя в руки. Собирается. — Я, может, вообще детей ненавижу остальных. Мне никто неинтересен. И теперь будто логически заканчивает свою мысль. Садится удобно, снова вытирает глаза рукавом — никакой туши и не видно больше, всё давно смылось. Джемин снова притягивает её к себе, потому что знает всё. Именно в такую секунду никто не хочет быть один, принимая легко сложное решение, что справятся в одиночку. Притягивает к себе, обнимая и пытаясь точно так же повторить, как она гладила его по спине. Чтобы знала, как он ей благодарен. Чтобы знала, что больше не одна. Потому Джемин, так долго узнавая всё, больше не может оставаться в стороне. И это совсем не из-за Джено, он тут не причём. Потому что как бы Джемин не просил, Джено никогда не давал ему того, что так нужно было. Ни одного слова. А обманывать себя Джемин больше не хочет. Больше не будет. — Ты не одна больше, — говорит он ей, подбородком утыкаясь куда-то в макушку. — Я всегда тебе помогу, ты только говори мне. Потому что я хочу этого, вот и всё. Знаю я, знаю, мне многие говорили, что не похож я на того, кому можно доверять, но ты можешь попробовать. Я не хочу подводить тебя. Звони мне всегда. Ты и Сончан… Он хочет сказать, как это удивительно, что люди могут стать такими близкими за три дня, когда не смогли за всю жизнь с теми, с кем живут под одной крышей. Но не говорит. Потому что внезапно — и страшно за лишние слова. наверное, потому что не время это ещё. Не нужно загадывать вперёд, Еын, кажется, не нравятся подобные пустые мысли. — Если я тебе буду нужен, просто позвони, — говорит он ещё тише ей, хотя совершенно уверен в своих словах. — Плевать, если я сплю, у меня собственные проблемы или я, вдруг, злюсь на тебя. Если я нужен тебе и если тебе нужно поговорить со мной, я всегда буду рядом, несмотря ни на что, большая или маленькая у тебя проблема. Я буду тут, приеду. Просто звони, Еын, просто звони. Ни о чём не думай, не ищи отговорки — звони мне. Она долго не отвечала ему, просто слушала, и он успел передумать несколько раз, может уснула? Но нет, тихо получает своё «спасибо». И ему кажется, что это впервые, когда говорят что-то настоящее за его слова, от которых он не откажется. — А Джено всё-таки непроходимый дурак, — вздыхает она. — Отказываться от подобного… Хотя и я не лучше. Если не хуже, Джемин. Осторожнее с нами, а то ты же видишь, какие мы с ним. Боюсь, чтобы не вышло у тебя с нами, как с ними. Твоими. Я не хочу такого повторения для тебя. — Не выйдет, — говорит он, совсем не опасаясь. Потому что он видит Еын. — Я плохой друг, Джемин, — твердит своё Еын. — Я не умею поддерживать, не умею любить. Меня никто этому не научил. Вся та любовь, которую я получала от родителей и типа друзей, была непоследовательной и непостоянной. Это научило меня лишь той мысли, что эту самую любовь могут забрать в любое время. В любой момент. — Я тоже совершал много ошибок, но ты почему-то ещё здесь. — Мне жаль, что из-за моего морального состояния я стала такой дерьмовой. Всё так тянется долго, я не верю больше, что со временем наладится. Еын выпутывается из его рук, садится удобнее, всё равно теряя равновесие, но смотрит в глаза так ясно. — Джемин, — шепчет она, — я не хочу больше ни к чему привыкать. Я хочу исправить всё, но только не знаю, как. Как… Может… пить бросить? — А тебе это мешает? — С утра — да, — усмехается она. — Тогда, наверное, стоит попробовать? — предполагает он. И Еын снова смотрит в его глаза, признаётся, что одна боится начинать что-то. Устала быть везде одна. И Джемин выслушивает её, а потом принимает решение, что да, что он хочет помочь. Ещё раз прислушивается к себе, спрашивая, не навязал ли что-то для себя, поддавшись минутному порыву. Вот только таких порывов-то у него ещё и не было, потому что на этот счёт он честен с собой. Может, от этого и с Джено никогда не выходит нормально всё? И тут же осекается. Две его главные мысли: «думать о Джено» и «забыть Джено» борются так сильно, и никто никого не может победить. — Я с тобой, — неожиданно для себя выдаёт он и тут же усмехается. А думал ещё, что минутных порывов не было. Хотя, может и к лучшему это? Теперь его очередь примерить этот риторический на себя. — Что, лечиться будешь от диагноза на «Д»? Правильно, Джемин, правильно. Приходи, когда он станет нормальным. — Даже и не знаю, что из двух ответить тебе, — качает он головой. — С одной стороны и да, но с другой… Нехорошо это последнее, что ты говоришь. Как я могу так поступить, заявляясь снова в его жизнь, когда станет всё хорошо. Он не ты, что меня примет только из-за того, что я выслушать тоже могу. Он просто не примет меня. Не показывает этого, потому что его видение притупилось из-за последних дней, но он всё равно верен своей мысли, что я худший из вариантов для него. А, может, и на самом-то деле так есть. У меня вообще все границы размыты, я ни черта не вижу. Еын кладёт свою ладонь на его плечо. — Для меня ты нормальный, — уверенно произносит она, заставляя перестать думать на секунду даже от подобных слов. — Для меня с тобой всё в порядке. Я не делю никого на хороших и плохих, потому что не бывает таких людей в жизни. Потому что я, такая же, как и ты. — Ты на котёнка похожа, — вдруг он выпаливает, удивляясь даже самому себе. — Вы все. Втроём. — Тогда и ты… — она улыбается ему. — Самый главный котёнок. Потерянные котята нашлись, Джемин. «Потерянные котята нашлись, Джемин», — глупо повторяет он эту мысль про себя. Потому что отчего-то цепляет его эта простота в сравнении, на которую и подумать никогда бы сам не мог. А вот Еын смогла, так преподнесла, что он теперь выпадает из реальности, и, кажется, чего-то не дослышит. Они снова разговаривают обо всём на свете, затрагивают хотя бы немного, но точно обсуждают сами себя, свои ошибки, которые когда-либо совершали. Даже самые малые. Джемин делится неинтересными, как ему кажется, историями со старых работ, рассказывает, как под Рождество, помнится, любили в машине проводку портить, как все мастера обычно от этого бесятся. Еын в свою очередь смеётся, кроет ещё сильнее тем, что у неё в сумке очень пачка карт с баллами из «Джефрис», собранная из всего того, что посетители успели позабыть. — Мне было семнадцать, и у меня была зарплата под две сотни долларов, — закрывает она глаза рукой, смеясь. — Мне хотелось жрать, не суди строго. Джемин улыбается, пытаясь представить это. Выходит не особо. — Это было очень большое нарушение, — продолжает Еын, смеясь через слово. — Типа, знаешь, как в Библии: не убей, не соври, там, и так далее. Вот мне, когда я устраивалась, сказали, блять, «не спизди карту», и я такая: «Хорошо», пха-х… Тётя хотела жрать, блять, поэтому и спиздила! Ойкает, прикрывает рот ладонью, исправляется, говорит, что так-то положены штрафы, гораздо большие заработной платы. Но всё мимо, потому что она положила болт. — Ну, — усмехается Джемин, — всё в стиле Джона. — Кто такой Джон? — не понимает Еын. Джемин подвисает на секунду. — Твой босс? — А, точно-точно! — удивляется Еын, действительно удивляется. — Охренеть, у него имя есть! Никогда не замечала. Представляешь?! Я, оказывается, на бейдж даже не смотрела, когда он его нацеплял… ой-ой. — Как же ты так? — по-доброму смеётся Джемин. — Он, кстати, обиделся бы очень, если бы узнал. Будь осторожна. Еын отмахивается тяжело и резко, будто воздух вспарывает с низким «э!». — Я всё равно скоро оттуда уйду, — делится она. — Сначала с дурацким Маком разберусь, отработаю и свалю. А потом с этим… Джемин её перебивает, вспоминая недавний разговор с Джоном, когда напивались. — Подожди! — и руку по-дурацки выставляет перед ней. — Он менеджера же ищет. Подожди-подожди! Попробуй, а? Еын задумывается. Долго думает, губы прикусывает. Неуверенно выдаёт, что боится без должного образования быть должностью повыше. На что Джемин уверенно ей говорит, что именно у неё всё получится, что она в этом месте с самого открытия, что Джон ценит тех, кто с ним от начала, что точно рассмотрит её кандидатуру. — А если что, — он подмигивает ей, — я могу и поднажать на него. Ты же знаешь теперь, что у меня с ним за дела. Подумай над этим. — Я даже не знаю, — тянет она, но уже не так уверенно. — Но всё равно спасибо. — Я приму это, когда увижу тебя с другим бейджем. И он поднимает стакан, выпивая за это. — Ну ты! — восхищённо цокает она. — Вот это подарки! Я тебе чем верну? — Ты мне просто нравишься, — просто отвечает Джемин. А потом до него через долгие секунды доходит. — Как человек. Как… как… — Я тебя поняла, — ярко улыбается. — Ты тоже классный. Всегда хотела старшего брата. Ты мне за этот день будто им стал… Извини, если лишнее говорю. Джемин смотрит на неё и тоже не может не улыбнуться. — Мне нравится. Буду. Она смеётся, прикрывая снова губы ладонью, а потом бросает это дело. — На самом деле, — задумчиво произносит она через какое-то время, — не понимаю я всех этих, что ищут… любовь всей жизни. Объяснишь мне? Если бы он сам знал. Если бы… — Не хочется до конца остаться одному, — выдаёт он первое пришедшее на ум. Вроде, тоже честно. — Когда разочаровываешься в родных, когда не хватает от них, то и ищешь это самое в чужих. Надеешься, что получится, у других же, вон, всё прекрасно выходит. — А я? — удивляется она. — Мы с тобой теперь друзья, не понял, что ли? От её слов так хорошо, так тепло. Он не знает, как сможет теперь уйти, если его попросят. Эта мысль, только она одна с ним и навсегда, он уверен. Она не уйдёт, сколько её не проси. — Это… — снова неуверенно тянет Еын, будто боясь спросить. — Наверное, тяжело… ну, понимаешь, с парнями? Джемин усмехается. И признаётся, что кроме Джено никого и не знает. Да и не желал и никогда не пожелает. Говорит впервые любимую фразу брата, что они что-то типа однолюбов. — Я, можно сказать, был и там и там, — хмыкает он. — По всем фронтам проебался, по всем фронтам сказали, что отношения не моё. Показали. Доказали. Не знаю, на что ещё надеюсь, наверное, я напрочь отбитый. Конченый, как сказал мой брат. И Джемин добавляет еще: — Мне Юкхэй как-то в шутку сказал, мол, иди, попробуй с кем-нибудь другим, конкретно так намекая. Сразу после… ну, ты поняла… Я послал его, даже не вслушался, потому что был занят тем, как пребывал в нехилом таком шоке от того, где один спонсор назначил брату встречу. А на следующий день я так некстати вспомнил слова Юкхэя, и мне снесло башку. Последние мозги отказали, так и не восстановившись. Ну… а теперь я здесь, я разговариваю с тобой из-за… — Не бери в голову, — вкрадчиво произносит Еын, смотря в глаза. — Он бы всё равно продолжал это, и я даже не знаю, чем бы всё закончилось. Смог бы он уйти? Если, как ты говоришь, обещал в прошлый раз и клялся. Джемин недолго думает. И отвечает, как знает. Всё равно бы ушёл. — Иногда жизнь ставит в ту же ситуацию снова, чтобы ты понял, идиот ещё или уже нет. Я про себя понял. Хотел поиграть в любовь и доигрался. Хочет по инерции ещё добавить похуже, но его сбивает Еын. В буквальном смысле. Тянет на себя, обнимает крепко, хлопает по руке. — Ну-у, котёнок, хватит, — просит она. — Прошу, не говори так больше. И Джемин задыхается от этого. Потому что никто ещё и никогда… не просил. «Нашлись…» — вспоминает, глупо повторяет он ту мысль про себя потом оставшуюся всю ночь, потому что уснуть сегодня для него — немножечко сложно. Кажется, снова началось. И снова привыкать, подстраиваться. Привыкать, привыкать, привыкать… Да, он ненавидит это слово.

III

— Ты как? — тихо интересуется Джемин у Еын, когда помогает ей снять куртку и не выдать перед Джено, что где-то недалеко в кухне кружит. Еын выставляет перед собой руку, а потом прикладывается лбом о такое холодное дерево шкафов. — Чтобы я! — тихо возмущается она. — Да ещё раз? Да с тобой забухала? Да с удовольствием. — Кажется, мы что-то неправильно сделали, — тихо смеётся Джемин. — Лайк, если тоже больше не будешь пить, — низким голосом выговаривает она. — Посмотрим, сколько нас пиздаболов. — Так мы же вроде вживую разговариваем? Голос Еын доносится откуда-то снизу, когда она пытается поднять брошенную Сончаном куртку на пол. — Вроде, вроде, — бурчит смешно она. — Вроде и вода с утра из-под крана сегодня вкусная была. — А вы чего тут скрываетесь до сих пор? Джемин поворачивается на такой внезапный и вкрадчивый голос Джено, что и не сразу находится, как реагировать. Правда, ровно до того момента, как не теряет равновесие, здорово так приложившись к стене. — Ты чего толкаешься? — удивляется он. — А ты чё меня игноришь? — так же напирает Еын, вмиг убрав из себя то состояние, под которым всё утро пыталась прийти в себя после вчерашнего. — Я не игнорю тебя. — Ты игноришь меня! — повышает она голос, уже наигранно крича. — Да нет же. — А я говорю — да! — Э-эй, вы чего? — Нет, Еын. — Я отвлекаю тебя, Джемин. — Зачем меня отвлекать? — Потому что мне обещал что? А сам делаешь что? — Что вы делаете? — Так я и не делаю ничего, ты чего, Еын? — На меня смотри, когда со мной разговариваешь. — Придурки… Пошёл я отсюда. И только тут Джемин понимает. Как-то поражённо выдыхает, уже действительно лбом упираясь в стену. — Вот видишь, — хмыкает Еын. — И я тебе помогла. А потом добавляет, тупо смотря в пространство квартиры, на дверь комнаты Джено: — Первый день без алкоголя. Нормализовалась ненависть к людям, стабилизировался цинизм, вернулось желание ни с кем не разговаривать… И да, ты знаешь, он не любит отпускать то, где был первым?