Локдаун

Один взгляд на часы. Вспоминает, как ещё пару суетливых месяцев назад его нога чётко отбивала ритм о железную ножку парты. Сейчас ему тоже нужно чем-то себя занять. Раньше — постоянная спешка, дом, на работу, на другую работу, в школу, в школу, зайти в сад за Сончаном, опять домой, домой, на работу… Да, оказывается, его всего вымотало, заставило привыкнуть к этому ритму, когда без него уже не поймёшь, что делать дальше. И сейчас он расслабился только телом, но не мыслями. Мысли говорят ему, что нужно не сидеть, а что-то делать. Теперь его нога чётко отбивает ритм о свою другую ногу, ударяясь коленом о колено, и да это — волнение. Вертит в руках вещь, вертит только так, рассмотрел во всём свете. Он смотрел в темноте, он смотрел в ломаных лучах, под солнечными, под пасмурным светом, смотрел под электрическим. И не понял до сих пор основной мысли, что вкладывали в подарок. Свои мысли — да, есть. И они ужасные. Построенные на ненависти, раздражении, отвращении, они душат его больше и больше с каждым днём, отпустить ничего не получается. Казалось бы, посмотри, подумай и забудь. Но нет. Он не может. Прячется, думает больше, не может больше спать со своим сбитым режимом, не может спать от того количества таблеток, что нужно всё ещё пить и пить, хотя давно чувствует себя в порядке. И всё-таки. Уже вечер, но шторы он закрыл, чтобы ничего не видеть. Не видеть солнца, которое он так любил. Просто сейчас всё не то, он не может разобраться со своими мыслями в голове, со своими желаниями, которые не может прочитать и прийти к чему-то верному. Его самовольное заточение в собственной же комнате потихоньку сводит с ума, но противиться ему пока не хочется. На самом деле у него нет сил, поэтому он позволит быть себе слабым. Каким был всегда. Он выучился всему, чтобы прятать себя настоящего. Изворотливость, недосказанность, честно врать в лицо, на ходу сочиняя что… ничего из этого больше не хочется примерять на себя, не хочется больше быть испачканным. Но и просто так избавиться от выученного не может тоже. И поэтому, когда улавливает в тишине своей комнаты шаги по чуть скрипучему паркету, то сразу же руку под подушку, чтобы спрятать вещь. Закрыть глаза и выровнять дыхание. Он слышит, как Еын приоткрывает дверь в его комнату, чувствует прохладный воздух, что заполняет всем собой бывший тут тёплый. Правда, называет его Еын душным, но плевать как бы. — Джено, — тихо зовёт она, а потом и ещё раз. Ей не отвечает. И так уже который день тратит своё время на «сон», с утра только говорит «доброе утро». Возможно, не хочется разговаривать с кем-то, когда рассорился с собой, возможно, и вправду хочет обмануть себя и заснуть хотя бы так. В его понимании нужно сильно устать, чтобы вырубало, как раньше, но дни сейчас, такие тихие и спокойные, превращают его во что-то ленивое и сжираемое своими мыслями. Подумать о том, чтобы с кем-то смог поделиться, — страшно. Его выворачивает всего только от одной мысли, что будет рассказывать о своих задвигах в голове. Не представляет, как такое вообще проворачивают другие, не представляет как это — кому-то легко открываться. Ему — сложно. Легче всего отшутиться, сказать, что ничего нет, что всё нормально и всё окей. Нет. Не нормально и нисколько не окей. Его душит каждый вечер, каждый день, каждый свободный час, что он лежит в своей кровати и всё вспоминает. И он намеренно это продолжает даже сейчас. Еын, не дождавшись ответа, тихо вздыхает, ещё тише поворачивает дверную ручку, закрывая плотно комнату, и Джено тут же открывает глаза. Мучительно выждать, пока сестра скроется куда подальше, чтобы подойти и вернуть всё обратно. Ненавидит он замки, ненавидит это сковывающее и закрывающее чувство. К прикрытой двери за три дня привык, к замкам — и не хочет думать даже. Но с места не двигается, сжимая пальцами сильнее то, что прячет. Сжимает сильно, желает раздавить, ещё хуже желает — и ненавидит себя за это, — чтобы это были чьи-то кости. Конкретно. Имя выучил, хотя до смешного помнит, как доказывал сам себе, что никогда и ни за что. Он заврался так, что скоро может потонуть, но ему всё ещё нормально. Еын заглядывала в комнату, но настольную лампу даже не выключила. Или не обратила внимание. В любом случае Джено нравится этот расклад. Продумывать все ходы вперёд он не любит, но если лжёт и приотворяется в собственном же доме, то сделает это правдиво. И снова смотрит на свою руку. В его ладони лежит такая красота, но он её ненавидит. Смешно. Ненавидит вещь. То, что она хранит в себе. Идею, воспоминания, какое-то предназначение? Джено лишь верен своему мнению, сложившемуся по тому, как видел однажды скандал, что закатила собственная мать Чонину, который тоже решил преподнести подобный подарок на… кажется, это был день рождения? Или годовщина? Вот этого Джено не помнит, но хлёсткие слова о том, что пошёл отсчёт, он до сих пор ненавидит. Чонин успокаивал её неделю, извинялся, приводил научные факты о том, какая всё это чушь, что приметам в наше время давно не место, что люди давно приручили себе всё. Что они не боятся. Но она боялась. А Джено тогда лишь доверял Чонину, его слова казались единственно верными, единственно правильными. Потому что, ну, серьёзно, какие страхи перед временем, что лишь умеет идти вперёд? Дети не хотят, но повторяют ошибки взрослых Страхи оказались реальными, когда их наделили верой. И Джено мечется меж двух сторон, неспособный выбрать правильно. В голове голос разума, что да, что глупость всё это, сплошные предрассудки. Но коварно подтачивает такая маленькая и незначительная по своей значимости мысль, что и у неё есть право на жизнь. Или отобрать жизнь. «Грёбанные, сука, часы!» — в тысячный раз крутит, как браслет по пальцам, мысль Джено. И решает сдаться второму варианту. Да, шлёт все здравые мысли, да, он складывает все моменты, что успел случайно собрать. И да, он ненавидит часы в качестве подарка. А эта примета остаётся и дальше жить, утягивая в свои сети ещё один молодой разум на долгое время. Интересно, снова задаётся вопросом Джено, на который никто не даст ему ответов. Интересно, спрашивает, а он знал обо всём этом? А если знал, то почему носил? Или больше ценил самый ужасный подарок в мире от человека, что сам же и ушёл. Может, здесь был отсчёт? Может, не ему? Может, вообще, им? Двоим, которым не суждено быть вместе. Лезть в чужую жизнь некрасиво, лезть в чужую жизнь, когда ничего не знаешь, — вообще плохо. Но Джено делает это. Он в своей голове, словно Холмс со своей картой в чертогах разума, воссоздал пазл, куда каждый день и каждый час вставляет по выдернутому воспоминанию. Формы пока нет, образа тоже, но где что хранится, Джено знает наизусть. В левом нижнем самым первым он поместил слова Вона про мусор. И здесь Джено нисколько не колет совесть, нисколько не стыдно, и прочие чувства его тоже не настигают, когда он так плохо отзывается о человеке, которого даже в лицо не видел. Но этот человек будет противнее ему, чем он сам себе. Дальше, правее — собственные воспоминания, как он так бережно поначалу с вещью обращался, как аккуратно снимал. И как не смотрел. А потом и вовсе перестал так делать. Ещё одной деталью — их разговор. Как отцепил их так небрежно, как бросил. Как забыл. И Джено не скроет, что сам наделил вещь значимостью, как до этого сделал он, но только его понятие в другом. От них нужно избавляться и поскорее. Держит в руке, браслет слишком быстро нагревается от кожи, становится таким незаметным-незаметным, словно родным. И опять в Джено только ненависть. Казалось бы, как существует сейчас понятие: «Мишка не виноват, что ты придурок». Но вот часы виноваты. Во всём. И Джено снова представляет в голове эту историю, уже играет в нём и зависть, и накладываемые, сравниваемые воспоминания. Уже не кажется, он действительно считает себя идиотом. Еын вечером ему говорит, когда спорит с малым, что «нашёл, с кем справиться». И сейчас он сравнивает себя с ней, хотя так боится, что проиграет. Правдой всегда было то, что по таким же силам с человеком он бы никогда не справился. Рассматривает часы, потерял счёт, какой раз он обводит глазами сталь, стрелки, вообще образ. А образ — самый простейший. «Спасибо, дату не написала», — хмыкает про себя, и уже снова хочет обозвать её как-нибудь, совсем теряя самого себя. Но Джено плевать. Потому что он не верит ей, не верит её выгравированной «любви», не верит подарку. Дорого? Скорее всего. С чувством? Навряд ли. Красивый серебристый цвет, никаких лишних деталей, циферблат в чёрном цвете — всё, как любит Джемин. Вот только кто его любил, чтобы дарить бесчувственную вещь? Слепая красота, одна показательность статусов, нисколько вложенной души даже в дурацкой надписи. А он носил. И Джено снова злится на вещь. Еын бы узнала, очень долго бы смеялась. Потому, что, кажется, это высшее, на что способен. Или пробил своё дно. Но и оставаться безучастным больше не может. Не после того, что у них было с Джемином. Не после того, как он говорил ему те слова в последний день, что были вместе. Не после того, как Джено сам его поцеловал тогда в машине. И сейчас снова его сводит с ума тысячу раз уже прокрученное в голове, но отпустить не способен. Случайно положил голову на плечо, случайно вдохнул запах его толстовки, пропитавшейся дымом, случайно уткнулся в его шею. Вот только Джено не помнит ту секунду, когда поднял голову, чтобы смотреть Джемину в глаза. Он чувствовал его тёплые, даже горячие руки по своей спине поверх свитера, он чувствовал, как Джемин его обнимал. Всего держал, смотрел в глаза, Джено упирался лбом в его лоб, тяжело начинал дышать от непонимания, почему ему сносило крышу только от того, как осторожно не действовал Джемин. И Джено его тогда сам поцеловал, не помня себя, не видя ничего вокруг, не замечая. Просто желание, просто влечение, просто безумие. Просто свело его всего к концу. Их. Руки Джемина, что так крепко обнимали, свои руки, которыми он держал его за лицо, за шею, цеплялся на плечи, снимал чёртов капюшон, чтобы увидеть, как нет той привычной причёски с зачёсанными назад волосами. И Джено сам проводил своей рукой, чтобы убрать упавшую чёлку на его глаза, смотрел в его чёрные глаза, ничего не видел, а так хотел. Джемин не делал ничего, лишь смотрел, давал Джено выбор действий. Выбор, чтобы остановить всё, пока не поздно. Но Джено выбрал продолжать. Ему было плевать, что сам очень и очень давно ни с кем не целовался, что вообще не был вот так близок с кем-то. У него был только Джемин, с которым началось всё до странного жутко и продолжающееся уже этим моментом, где они медленно и неуверенно целуются в машине. Словно впервые узнавая себя, впервые узнавая друг друга, это совсем не похоже на то, что было в кровати и без одежды. И это было гораздо сильнее, намного чувственнее. И ближе как никогда. Джено целовал Джемина, Джемин целовал Джено. Под пальцами покалывает от такого яркого и до сих пор живого ощущения, как оглаживал его щёки, держал за подбородок, сам показывал, как хочет. И Джемин был не против, крепче к себе прижимая только. Джено не помнит, как долго продолжалось это безумие, охватившее их двоих, но так ясно в воспоминаниях — что остановил их слишком громкий и пугающий рингтоном входящий звонок. На собственный же телефон. И сейчас он не способен понять, хорошо было это или плохо. Сестра так важно интересовалась, где он, когда так внезапно нужен ей поскорее дома, Джено пытался ровно отвечать, его дыхание было напрочь сбито, и он думал лишь о том, чтобы как можно осторожнее выйти из машины, когда собственные ноги не держали уже. А ещё он впервые видел этот потерянный, но такой смешанный с удивлением взгляд Джемина, где он тоже не мог объяснить, что они делали. Как-то глупо отшутился, вызывался проводить до дома, Джено возвращался к своему отрицанию под тем, как пребывал в шоке от самого себя. Всегда думал, что контролирует, что в ответе за свои действия, но тут — такой разрыв шаблона. И он боится верить даже себе, когда оказалось, что запросто может снести голову и остатки здравого смысла. А то, что было через пару дней… Осознание до него дошло вообще спустя недели, когда просто случайно заметил на своём свитере много вышедших петлей. Пытался, вспоминал, где так зацепил, всегда же осторожно снимал. А потом со свистящим воздухом из лёгких находит в своих исканиях, кто с него снимал этот свитер и как. И что было после. И как он снова испугался себя же и испортил всё то, что могло бы быть, до конца выжег своим страхом и такими простыми и негромкими словами. Он думал, это конец. Он думал, что Джемин тоже его больше не захочет… видеть. Но то, что он потом он снова обрывками будто снов видел его в своей комнате, в их квартире, заставило убедиться в том, какой же Джемин дурак. И, смотря на часы в руке, Джено снова убеждается в этой мысли. Считал до непроходимым идиотом себя, а сейчас видит так глупо это в Джемине, что одержим только своими неудавшимися попытками. Он всегда вернётся. А эти часы продолжают сводить Джено с ума. Чем больше он их рассматривает, чем больше изучает, тем сильнее в нём мысли. Потому что он представляет человека, что так крепко держал Джемина, даже когда ушёл из его жизни. Не пожелал, оставил, просто тоже сказал что-то типа спасибо, всё было круто, но давай заканчивать. Кажется, Джено себя ненавидит. Он больше не скрывается, вытаскивает из памяти все свои слова, что кидал под моментом, что бросал под страхом снова быть оставленным, разбитым и брошенным. Он позволял себе ударять первым даже когда на то и не было намёков, он делал это специально, всё больше и больше его разум затуманивался, как только он чувствовал малейшую опасность. Отталкивал от себя всех, чтобы никто больше не смог причинить ему что-то сильное, когда в его мире наступила полнейшая темнота, где не видно ни плохого, ни хорошего. Он не видел белого. И он боялся всего. Тот человек, что больше пяти лет показывал хороший мир, отобрал его и захватил в придачу разрушенный первый и прежний. Опоры не было, доверять новым людям было не сложно — это стало просто невозможным. Джемин не ворвался, но пришёл в его жизнь в самый тяжёлый момент, и у Джено теперь ещё одно «не знаю». Хорошо это или плохо? Нет ничего ясного, нет ничего конкретного и стабильного. Он потерялся в собственной голове, хотя телом дома, на кровати и под одеялом, а в квартире тоже есть люди. Он хочет перестать ругаться с окружающими, но как это сделать, когда разругался с самим собой? Не в ладах с кем-то, не в ладах с самим собой; он снова думает. Думает, как Джемин думал о… никаких больше имён, никаких больше замен, даже сводит зубы от простого такого «о ней». Старается молчать об этом моменте в собственном разуме, но только на этом. Своих демонов Джено не утопит, они умеют плавать, когда сам он — никогда. Думает о Джемине, думает не о них. А о них. Думал ли он о ней после? Думал ли о ней, когда говорил, что нет? Думал ли о ней, когда говорил, что да? Думал ли, находясь с Джено? Говорил ли ей всё то, что говорил Джено? Или говорил ему всё то, что раньше — другому человеку? Смотрел ли так же или по-новому? Сравнивал ли? Желал ли он старого или хотел нового? Говорил ли он всегда честно или тоже боялся? Джено не знает, ему не с чем сравнивать. Для него всё это ново и всё это — так чуждо. Он не понимает, он злится, он расстраивается. Одно лишь незнание казалось бы таких простейших вопросов доводит его до состояния, где злые мысли застилают глаза, когда он не-случайно представляет их. Не вспоминает себя и его, а больше пытается нарисовать в голове другое. Других. Ему плохо. Ему завидно. Ему сложно. Ничего нет лёгкого, от глупых чувств, что не понимает, от тяжёлых мыслей, что одолевают всё больше и не хотят отпускать, от всего его ведёт в сторону. Он сам себя не узнаёт, его раздумывания об одном и том же ломают каждый раз по новой, хотя не верит, что остались ещё места. Как и не верит в то, что может быть такое собственничество, такая зависть и такое нежелание отпускать человека, с которым было хорошо последние дни. И Джено видит глупость всех своих мыслей, он помнит, как хотел уйти, как закончить всё. Это было его целью. Но мог ли он подумать, что обернётся всё вот так, мог ли он знать, что однажды просто проснётся и начнёт думать по-другому, когда всё основное и важное время уже давно прошло. И каждый час, каждый день он выбирает не выбирать Джемина. Он не нашёл ничего лучше, чем просто перегореть этими мыслями, сводящими с ума, сводящими всё тело. Он выбрал просто уйти, а не поговорить с Джемином. И когда он не нашёл к себе ни одного больше слова, чтобы звали обратно, вот тогда в нём всё пошло против собственной воли, и Джено злится сильнее на себя. За неспособность справиться, за неспособность быть верным своему решению, за всё это непостоянство. Он не может понять, почему его стало так внезапно тянуть мыслями к Джемину, но ни разу — телом. И в контраст этому, в противовес смеётся нервно в подушку, горя решением завалиться к Джемину в квартиру, уговорить, переспать, сделать что-нибудь, чтобы разобраться в себе и успокоить все эти бушующие мысли в себе. Но, как всегда это случается, он выбирает отмолчаться, чтобы собственные же дикие по природе мысли выжглись сплошным разочарованием. Он снова каждый день выбирал уходить дальше, а не просто поговорить, чтобы прояснить голову. И Джено делает себе хуже, поддаваясь разрушающим мыслям, так просто представляя, что Джемин уже нашёл ему замену, раз больше не проявляет интереса. Почему-то подумать о том, что тот говорил, сложно. Подумать тяжело, но так легко представить, что, например, сейчас тот с кем-то другим. Что прямо сейчас он может кого-то так же без доли сожалений горячо целовать в шею, как целовал Джено, говорить все те же слова, что говорил Джено, смотреть точно так же, как смотрел на Джено. Навязчивые, навязчивые мысли завладевают всем разумом Джено, покрывая его сплошной злостью, завистью и запретом. Он хочет запретить Джемину быть больше с кем-то, но в то же время и не разрешить себе быть рядом. Всё так сложно, он не видит никакой здоровой мысли, слишком потерявшись в плохих мыслях. Только в голос кричать они его ещё не заставили, но когда так коварно подсовывают отчётливыми и яркими картинками Джемина с кем-то другим, то и Джено не справляется с собой. Кидает в стену что-то, что попадается первым в руки или уже было до, он не разбирается, чувствуя лишь только непрекращающуюся жару зависти и темноту слишком внезапной и такой чужой ревности. Попадает в стену, попадает в железо. Радиатор отопления сталью звенит о сталь до застывшей крови в жилах. И Джено теряется весь, понимая, что сделал. Что он сотворил. Подрывается с места, путается ногой в одеяле, но бежит быстрее подобрать с пола часы, молясь всем существующим и несуществующим богам, небесам, кому угодно, лишь бы ничего не испортилось. Но смотрит на стекло, что пошло ветвистой трещиной — прямо как вены на плечах Джемина, — и вот теперь точно не знает, что ему делать. Принимается искать в интернете, как быть, находит лишь то, что узнаёт информацию про эту модель. А ещё цену. Джено думает, ему конец. И дело даже не в шести тысячах евро. Он просто помнит, что это был подарок. И что Джемин его ценил. Ценил, носил, дорожил. Помнил. Никакие к чёрту и приметы рядом не стояли, ничего не значили, если подарок от кого-то важного, от того, перед кем меркнут все тёмные моменты, заставляя верить исключительно в чувства, от которых делают подарки. Прежних своих неспокойных мыслей как не бывало, их сметает, их сносит, Джено даже не замечает, больше думая не о таком пространственном и эфемерном, а о насущном. Потому что что-то делать надо, как-то решать проблему, не убегать и не прятаться. Но, боже, как же ему хочется просто обратно спрятать их под подушку, чтобы достать такими же новенькими и без единой царапины на стекле. Потому что сам это стекло не выковыряет, сам не вставит, это нужно искать мастерские, это нужно отваливать точно приличную сумму за ремонт «классики». Потому что Джено не верит, что сможет вот так вот преподнести Джемину «подарок», нисколько не верит, что Джемин посмотрит на это, посмеётся, простит его по «старой дружбе». И так явственно ощущает руки на своей шее, только не как раньше представлялось ему в тяжёлых мыслях глубокой и тёмной ночью. Он буквально видит себя задушенным или что-то в этом роде. Потому что, скорее всего, Джемин ему не простит. Потому что, скорее всего, Джемин ему свернёт шею — может быть, нисколько не образно. Ему, такому незначительному Джено, увлечению на пару месяцев, а не многолетней «с любовью, …»

***

В его голове куча мыслей, он вообще не знает, как их упорядочить. Поэтому просто позволяет им себя разрушить. Ещё пара каких-то дней, Джено находит, что медленно погружается в какую-то заторможенность. Еын тоже замечает, но не особо заботится об этом, просто бросает, что он как-то успокоился. Сам же на это как-то незаинтересованно пожимает плечом, не особо понимая её слова. Или не хочет думать над этим, устав за последние дни чувствовать слишком много чувств. Лишних чувств. Они ему мешают, он уже готов на всё, что угодно, лишь бы освободить свою голову, своё тело от постоянных исканий. Мыслями он о них — себе и нём, — руки хотят обнять, и это всё так странно для Джено, потому что ещё недели три назад и представить не мог о подобном. Что его всего будет тянуть. И ещё смешнее ему от того, что он не в состоянии теперь верить самому же себе. Думал, самодостаточный, оказалось ложь. Думал, что никогда и никто не займёт его голову настолько, что он потеряет сон, тратя ночи на постоянные «а если бы…» Представляет, воображает, додумывает, что бы было, как всё сложилось бы, если бы он один раз не поступил так глупо, не вёл себя по-идиотски, не кидался бы отрицаниями, плохими словами. Не был своей самой плохой версией, какой стал. Но почему-то же тогда он был весь во внимании Джемина, так что случилось сейчас? И от того, что сейчас он не делает ничего от своей прошлой стороны, вот от этого и идёт у Джено всё непонимание. Просто в какой-то момент он увидел, как Джемин потерял к нему интерес, коротко здоровался, спрашивал привычные привет-как-дела, что-то ещё, но всё это было так сухо и холодно, что Джено впервые становилось неприятно от подобного отношения к себе. Да, он помнит, что бежал от подобного, но слишком привык к Джемину и его вниманию, и теперь находится в постоянном шоке, не может принять эту мысль, что его просто так использовали и кинули. Знает, что сам ушёл, но так же и знает, как сказал пару простых слов ни о чём, которые уже особо и не помнит. И раньше бросал тысячи, Джемин его не слушал, а сейчас вот так вот просто принял во внимание? Решил уйти, когда Джено только-только, кажется, начал его понимать, принимать, смотреть по-другому. Искать мотивы его поступков, искать то, что сделало его таким. Потому что до сих помнит по тем коротким и бессмысленным видео, каким Джемин был раньше. Не то чтобы совсем изменился, но был более оживлённым — это точно. Подобные желания натолкнули Джено на то, что один день он убил на поиски аккаунтов Джемина во всех соцсетях, которые знает. Которые, думал, сейчас пользуются популярностью у его сверстников; которыми пользуется сестра. И он его сразу нашёл, потому что, кажется, Джемин не заморачивался над выбором имени пользователя, так просто вписав фамилию и цифры. Как и не заморачивался вообще с ведением жизни в интернете: кажется, покинул странички сразу же после того, как создал. Незакрытые профили, на фейсбуке не был больше полугода, в инстаграме — вообще непонятно, Джено не удивится, что только в тот вечер, что видел сам. На этом всё. Никаких картинок, никакой информации, ничего из того, что бы намекало на какую активность. Фотографии профилей не грузятся, сплошной белый фон, Джено почти скрипел зубами, желая впервые разбить ноутбук. Один друг — и тот Вон Юкхэй под замочек с профилями. Улова никакого, Джено понимал бесполезность, но продолжал пару раз на следующие и последующие дни заглядывать по закладкам на ссылки. Он хочет его увидеть опять таким. Плевать, насколько развязным будет его язык, плевать, насколько он будет нахальным и насмешливым, наглым и напористым. Главное, без этой потерянности в глазах, без этой пустоты. Без этого чудовищно убивающего спокойствия и тишины. До глупого хочется подойти, растрясти, держать за плечи, говорить: «Посмотри вокруг. Вокруг жизнь, и она уходит так быстро, ты можешь не заметить». Почему не замечает, почему не хочет? И когда Джено увидел его с Сончаном, то долго не мог поверить. С маленьким они с самого его рождения, привыкли к нему, иногда настолько, что уже устают. Хотя что и говорить, в большой семье все устают в какой-то момент друг от друга, но хуже — если кто-то поселяют подобное чувство на постоянное. И раньше Джено думал, навсегда устал от своей сестры, но сейчас — стыдно за прошлые воспоминания. Знает, что это только в нём, глубоко в нём, невысказанное из мыслей, но прощения какого-либо не приходит. Он помнит, и ему стыдно за это. Возможно, об этом тоже нужно с кем-то поговорить, чтобы проработать проблемы из башки, но он всё ещё боится. Даже не хочет искать причину, почему в этот век, в этот год, когда стало таким нормальным говорить о ментальных проблемах, говорить о травмах, психологических и других, он всё ещё не может так просто открыться. Время другое, дети другие, но их воспитывали те, в чьё детство подобного не было. В чьё детство о таком не говорили, в чьё становление такое не принимали. Но всё же с Сончаном Джемин совсем другой. Не как с Джено, даже не как с Еын. Он такой добрый, он такой иногда смешной, до странного умиления застывает, неспособный быстро сориентироваться, когда получает в лоб детские вопросы. И в Джено до сих пор всё теплеет от воспоминания момента, где Сончан спрашивал Джемина: «А Меркурий так назвали, потому что он много курил?» Это удивление на лице стоило многого, Джено хранит в памяти, не желая ни с кем делиться. «Как зовут самца кукушки: кукуш или кукун?», «Сколько будет тысяча миллиардов плюс один?», «Если звонка в доме нет, то надо тревожить собаку?», «Почему люди не замерзают в доме изо льда?», «Как так получается, что продукты одни и те же, но Джено готовит вкуснее Еын?», «А если русалка заболеет, она пойдёт к врачу или ветеринару?», «Почему самолет не машет крыльями?», «За что комары кусаются?», «Почему они сначала учили меня говорить, а теперь заставляют молчать?», «Кто придумал слова?», «Почему никто не видит, как Санта кладёт подарки под ёлку, есть же видеокамеры… капканы» и кучи других внезапных вопросов ломают понимание мира у Джемина, он задумывается, ищет ответы, старается тут же объяснять Сончану. А Джено каждый раз зависает, со стороны украдкой наблюдая за ними. Несколько дней, но Джемин и Сончан так быстро сходятся, что кажется всё ненастоящим. Джено вспоминает о так давно забытой стадии фаворитизма. Сейчас Джемин сильнее всех нужен лишь Сончану. И в какой-то момент хочется разочароваться от самого себя, как кидает о грёбанные качели мыслей, туда и сюда, вот так просто. Когда-то отталкивал Джемина, как только мог, а теперь думает о нём, ищет лучшие стороны, так просто понимая, насколько он обычный. Со своими проблемами, со своими страхами и временной усталостью от жизни — почему назвать что-то из хорошего не приходит в голову. Он видит подобное не в его глазах, не в лице, а на лице. Джено тянется к нему мысленно, в действиях же оставаясь таким тихим и неспособным на что-то большее. Возможно, играет то, что он не видит интереса со стороны Джемина, возможно, он надумывает себе какую-то обиду и неприязнь, что, может быть, тот держит на него за всё прошлое, хотя и мыслить уже о подобном странно — раньше же такого не было. Возможно, Джено теряет всю свою собранность и какое-либо стремление, так внезапно замечая, что Джемин даже перестал его звать по имени. Ни разу, после того, как пришёл тем вечером, ни разу после того, как даже ночевал у них в доме. И Джено становится до невозможного обидно от этого, начинает даже верить в карму. Вот только к нему всё возвращается боком, ударяет как-то больнее ещё и от того, когда он понимает свои ошибки. Хочется либо по-настоящему стать лучше, либо опять притвориться. Что угодно, лишь бы не чувствовать так много мыслей, разбивающих его на ломаные части, которые, всё-таки, не конструктор лего из набора Сончана. Собрать себя целым опять сложно после того, как снова сломался. Но уже не от жизни, а от собственного непонимания. Где-то после этой ночи с очередным самокопанием, где-то после нескольких дней с момента последней перекинутой пары слов с Джемином — дальше только слышал его из видеозвонков Еын, — где-то тут Джено принимает решение не разбирать себя ещё больше на чувствительные детали. Думать не перестаёт, но перестаёт просто так сидеть дома. Он понимает, что отсутствие постоянного «бега», занятости и отвлечения делами превращает его во что-то мутное и неприятное. От самого себя, такого развалившегося, плохо. К учёбе возвращаться не хочется ещё больше, он знает, так отчётливо понимает — больше не в силах впихивать в себя какие-то знания, что лишь идут сейчас углубленными из прошлых годов. У Джено давно нет стремления, когда Чонин так внезапно тогда перестал с него требовать хороших оценок. Настроение скатилось в какое-то ровное безучастие и безразличие, Джено не может да и не хочет пока выбраться, выбирая застрять в нём на неопределённое время — стабильность, о которой мечтал, развернулась весьма неожиданно к нему. — Как ты там? Джено даже дёргается, не подумав, что Еын захочет просто так поболтать с ним вместо ленивого времяпровождения на диване в последний выходной. Он перестаёт пялить в стену рядом с телевизором, совсем не следит за сюжетом какого-то фильма. Поворачивается к Еын, почти отрывает рот, чтобы в ответ поинтересоваться, с чего это она интересуется. А потом так же глупо его захлопывает, понимая, что Еын даже не его спрашивала. Она вытягивает перед собой телефон, чуть поправляет волосы и слушает Джемина, мешающего слова разных языков. А Джено находит в себе силы отвернуться, делая вид, что ему нет никакого дела, но так жадно слушает, оживившись всеми остывшими мыслями. Вот только ничего важного для себя не выцепляет, кроме приподнятого настроения Джемина, что одновременно разговаривает и с Еын, и кому-то со стороны там отвечает. Их разговор, как было несколько раз до, не затягивается в этот раз. — Это что у вас там? — Еын подносит даже телефон ближе к лицу, всматриваясь получше. — Утро? И… лето?! Джемин смеётся. И Джено думает, что, наверное, ему там хорошо. Дома, там, где лето, там где тепло. — Что-то типа того, — говорит Джемин. — Вчера впервые дождь прошёл. Впервые с января, представляешь? Неплохо так смыл пыль. Говорит громко, и через связь слышен ветер. Кто-то становится ещё ближе, что-то там возмущённо-раздражённо ругается, отчаивается будто. По словам ничего не понятно, но по интонации — что-то точно нехорошее. — Слушай, — Джемин возвращается к Еын с чуть поумеренным пылом. — У нас тут кое-какая проблемка возникла, я тебе перезвоню примерно… примерно через час. Окей? Лужа масла натекла приличная, не удивлюсь, если этот… молодой… Да, молодой, ха-х!.. И очень самоуверенный человек пробил картер в дороге. Срочно нужно смотреть. При упоминании молодого он сильно играет голосом. Джено будто видит, как Джемин закатывает глаза. — Лучше, конечно, проинспектировать машину на подъёмнике, — прикидывает он. — Но я попробую так. Соберём из… чего найдём, в общем, знаю парочку способов, прокатит… Теперь-то я умнее, ничего не свалится, как было в первый раз. Верь мне, сис. — Так много твоих этих слов, — чуть смеётся Еын. — Я ничего не поняла, но ладно. Удачи тебе, котёнок. Джемин снова в сторону, кричит что-то всё неразборчивое, кроме уже знакомого «окей, Накамото». — Представляешь, сменил свой страшно красивый чёрный Джип на красный Майбах! — пытается перекричать ветер. — Я когда увидел, думал, концы отдам! Еын тоже улыбается, отвечая, что сама весьма удивлена его видеть в клетчатой рубашке красного цвета и косухе. Неожиданно, говорит, очень неожиданно и ярко. А потом они неожиданно быстро заканчивают страннее странного разговор. — Кстати, я что вспомнила… — тянет она, но уже не так оживлённо. Телефоном плашмя слегка хлопает по подушке. Джено поворачивается к ней, уже точно зная, что это ему. Кивает, мол, что. — Джемин как-то рассказывал про своего брата, — начинает Еын. — Ну, что тот дохрена дипломами разными обвешан, но что он понял к тридцатнику, так это, что надо было в самом начале просто идти в колледж, а не в старшую школу. Просил передать тебе подумать над этим. — Ну, завтра и подумаю, — лениво произносит Джено, совсем не желая в час ночи ни о чём думать. — Когда выйду со справкой. Или что там мне дадут. Или аттестат старый вернут, понятия не имею. — Не знаю, что они там тебе дадут, но если этот узнает, то точно даст тебе по шее. Из-под земли достанет. Возможно. «Этот» — это Чонин, сразу понимает Джено. И думает: ну и ладно. Его больше ничего не тревожит и ничего не может заставить бояться. Наверное, это плохо, решает Джено, но всё равно как-то плевать. Через час Джемин не перезванивает, но это уже, скорее всего, потому что у них два ночи, находит Джено. Но и потом не слышит, чтобы звонил с утра, не замечал, чтобы Еын разговаривала с кем-то по телефону, кроме как коротко и по работе. Через пару дней видит, что она подрывается к каждому входящему новому уведомлению, а потом и разочаровано откладывает обратно телефон, задумывается каждый раз, больше молчит и хмурится с каждым последующим утром всё сильнее и сильнее. Но не говорит. Её волнение понемногу передаётся и Джено, хотя он не понимает особо, может, из-за чего-то другого она такая задумчивая и вся в себе. Не знает, как это связано с Джемином, не знает, может всё-таки они созваниваются в те моменты, когда не слышит, случайно не ловит. Спрашивать неловко ему. А забрать документы в тот день так и не решился. Постоял у двери, походил туда-сюда и ушёл, понимая, что просто-напросто не готов. Дал себе неделю ещё раз подумать. Надумал лишь то, что написал заявление о приёме на работе. Далеко ходить не стал, пошёл туда же, куда и сестра, в такое знакомое место. Хотел в её кофейню на освободившееся место, но отказался, когда в дверях здания понял, что будет снова под присмотром Еын и рядом с другим местом, полным таких многочисленных воспоминаний. Но потом Джемин пропадает. Пропадает из изживающих себя воспоминаний, пропадает совсем из видимости в местах, где они были вместе. Пропадает из разговоров, пропадает из слов и упоминаний Еын, пропадает из бесконечных расспросов Сончана, которые оказались на деле не такими без конца. Пропадает с радаров, пропадает по-настоящему — Джено действительно видит, как Еын упорно ночью тыкает по кнопкам своего телефона, оставляет голосовые с просьбой перезвонить, печатает сообщения и подолгу смотрит в окно. А уже на следующее утро через пару часов Джено просит сестру сходить с ним в учебную часть, потому что отчего-то трудно одному. Еын вздыхает, разворачивается обратно от стороны холла, куда уже направилась, и шагает тяжёлой поступью их с Джено ботинок в давно забытое крыло корпуса. Провожает до дверей, стоит рядом, когда он ждёт свою очередь. И, когда ему всё объясняют-разъясняют, она помогает прояснить причину, дополняя в некоторых местах. Уходит после того, как убеждается в его способности расписаться на карандашных серых галочках. Всё-так странно и непонятно, Джено будто не чувствует время, хотя полностью сосредоточен. Отчаянно хочет выйти, хочет внезапно попросить прошлого Джемина разобраться с этими бесконечными бумагами, потому что кидает в жар, когда понимает, что он делает. Или Еын снова упрашивать, потому что она в их тандеме отвечает за счета, квитанции, прочие документы, разбираясь в этом лучше Джено. Но нет, сейчас это только его решение, это его обязанность, поэтому должен всё сам. Всё сам, сам подписывает кучу листов, мелкие буквы пляшут перед глазами, и, когда выходит уже из кабинета в холодный воздух, не может даже понять, что чувствует. Какого-то внезапного облегчения от мысли, что в этих стенах больше не появится никогда, не наступает внезапно. Лениво идёт по холлу, забредает в корпус экономики, теряясь в тени без света от до сих пор непонятной постройки. И теряется в смутных воспоминаниях, что были так давно. Вроде бы уже и не торопится, но как-то слишком резко залетает в тёмное бордо коридора, за колонну по ковру, и почти налетает на кого-то, чудом не сбив, потому что этот кто-то умнее и просто останавливается. — Какая встреча! — Напугал же! Это не то, как приветствуют друг друга нормальные люди, но кто сказал, что Джено нормальный. Он даже идёт, не думая; что и говорить про «заранее подумать»? Больше нескольких тысяч учеников, может даже десяти, а ему посчастливилось вот так вот… «Господи, нет!» — Джено смотрит перед собой на красно-чёрный бомбер с нашивкой. Думает, надо было его сбить к чертям — господи, да! — Нежданчик! Говорит в своём ярком и быстром, как вспышки, темпе, Джено не выдерживает такое. Тут либо сдаться, либо убежать, но подстроиться — нет. Никак. Никогда. Он будто будоражит своим низким голосом, который становится ещё более и хриплым, и высоким с каждой быстро произносимой гласной в его капитанских словах. Джено редко корит себя за неправильный поступок, но сейчас, да, сейчас он желает как никогда вернуться на пару секунд назад и подумать, прежде чем срезать через корпус экономики. Стоило ли оно этого? Определённо нет. Встречаться с Воном хотелось примерно столько же, сколько прошло с их, как он надеялся, последней встречи, умноженное на несколько сотен. Джено закрывает глаза, украдкой вздыхая. — Я к тебе в команду… — начинает привычное, но тут же сбивается, когда Вон резко подхватывает его под локоть и уводит в сторону к стене. — …Не пойду. — Что? — тоже теряется Вон, но сразу же приходит в себя. — Да какая к чёрту команда, Ли! Он всматривается в лицо, ищет что-то, хмурясь, и Джено в ответ, потому что не понимает, чего Вон добивается. Руку вырывает из его захвата. — А, — тут же спохватывается Вон, замечая это. — Извини… На у тебя? Джено даже сначала не понимает, о чём последний вопрос. Прокручивает отзвуки слов несколько раз, прежде чем вспоминает. Вспоминает о Джемине. — А должен? — выгибает бровь, стараясь ничем не выдать загнавшееся сердце при упоминании. Вон даже немного выпадает. Теряется, глазами бегает по всему Джено, смотрит везде и всюду. — А вы… — собирается он, руками жестикулирует, помогая себе подыскать слова. — Ну, не… общаетесь разве? — Нет, — спокойно отвечает Джено. — Вообще, что ли, нет? — не верит Вон. Джено смотрит прямо на него, думая, знает ли тот что-то или нет? Слишком много «нет» в один миг. — Вообще. Вон сдаётся. Отходит чуть в сторону, ладонью проводит по затылку, взъерошивает волосы и, словно задумывавшись, говорит в пустоту будто. — Странно так, — хмурится он. — Должен был прилететь ещё неделю назад, а уже вторую не отвечает нигде, дозвониться не могу. Ещё чуть-чуть и Дже буду уже доставать. А потом и нервно усмехается, продолжая: — Ну, надеюсь, что самолёт не разбился, — как себе больше говорит. — А то, знаешь, он такой удачливый, с ним может всё случиться, на всё может напороться. Хотя я каждый день теперь сводку, как дурак, проверяю, и ничего подобного о крушениях не сообщалось. Настроение у Джено и так не было давно хорошим, так с услышанным вообще громким, пробитым свистом в лёгких ухает вниз на скоростях. Вон же снова как-то отшучивается, Джено не воспринимает больше, пытаясь прийти в себя от услышанного. Просит больше не шутить так несмешно Вона. Просит его заткнуться и открывать рот только на своих тренировках. — А вы точно не общаетесь больше? — выгибает бровь Вон. — Ну, да ладно… Хлопает по плечу, так неожиданно сжимает и разжимает его и разворачивается, чтобы уйти. Но тут же поворачивается, будто с какой-то внезапно пришедшей идеей. — Слушай, — оживлённо тянет он. — А, может быть, ты не пожадничаешь мне свой распрекрасный телефончик, я наберу ему. Может, тебе он ответит? Хотя и не припомню, чтобы меня было за что так жёстко игнорировать. Так быстро ещё свой телефон Джено не вытаскивал из кармана никогда. Вон набирает цифры по памяти, чем весьма удивляет. Слушает монотонное и убивающее даже не «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», а новенькое «Данный вид связи недоступен. Пожалуйста, перезвоните в справочную службу вашей сети». Потом Вон набирает ещё один номер, и ситуация повторяется. — Абонент временно не ало, — хмыкает Вон, пялясь в экран. — Это, кстати, его рабочий. Сохрани, может, пригодится. Хотя он его ещё при мне частенько на авиарежим ставил, чтобы черти с работы не доёбывались, когда спит. Там, кстати, всегда такая смешная ситуация вечно, когда заваливается вечером спать, кто-нибудь, какой-нибудь там дурак да позвонит… ну, да ладно… Он возвращает телефон оторопевшему Джено, не находящемуся с какими-то словами в отличие от Вона. Тот вкладывает телефон в ладони, сжимая пальцы. — Кстати, — чуть понижает он голос. — Даже если вы не общаетесь… Не знаю, но вряд ли он тебе говорил… Короче, он когда возвращается от своих, из дома вообще, то такой до жути ненормальный. Но ты это, не пугайся, ладно? Слышишь, Джено? Он всё тот же, просто… просто там всё так сложно, он посидит пару деньков, подумает и снова перестанет вести себя так страшно. Запомнил? Джено неуверенно кивает, запоминая всё на будущее не потому, чтобы следовать, а просто подумать после. Сейчас он как-то вне. Слишком много новой информации, слишком его кидает то в жар, то в холод от новостей и фактов, что раньше и подумать не смог бы. Просто не знал. Пялится в герб школы, что красуется на капитанской красно-чёрной капитанской куртке, пялится на уходящего Вона. И неожиданно для самого себя выкрикивает: — А кто такой этот Нака… как-то там, с которым он тусит? Вон замирает. Вон ничего не отвечает. Вон с силой ударяет в кирпичную стену кулаком под сдавленное «опять, сука» и возвращается обратно к Джено. Подхватывает его за локоть и утягивает в темноту коридора. Сильно прижимает к стене, почти затылком ощутимо прикладывая к холоду кирпича. — Запомни, Джено, — с широко открытыми глазами и пугающе шепчет Вон. — В мире только два человека, с которыми ему нужно запретить общаться навсегда. Это Джон Со и Юта Накамото.