Локдаун

ЧАСТЬ II

Вроде начинается всё точно так же, как и месяц назад, но какой-либо схожести Джено не ощущает совсем. Не видит ничего, кроме придурковатого, но такого знакомого состояния Джемина, когда совершает что-то странное. Хлопает себя по карманам, потом как-то непонятно хмыкает, будто вспоминает, будто ухает вниз, чтобы сделать вид, как заглядывает под коврик у двери. Встаёт медленно, но расслаблено, но без прежней глуповатой ухмылки на лице, выкидывает последнее «да ладно тебе, Джено» и достаёт ключи из кармана спортивных штанов. И Джено действительно думает, что что-то тот темнит. — Спать хочу, сейчас с ума сойду, — говорит Джемин, когда оба оказываются в квартире. Дверь он так же ленится закрывать или просто забывает, прикладываясь лбом к стене. Казался готовым остаться прямо здесь, но всё же находит в себе силы кое-как скинуть кроссовки и пройти в пустую квартиру. Джемин будто становится вмиг другим, ему ни до чего нет дела, оставляет Джено без каких-либо больше слов, не говорит, не запрещает, всё разрешает и позволяет. Но Джено лишь вздыхает, поворачивает замки, снимает с себя тоже обувь и куртку. Разобраться вот только с вещами как-то аккуратно не находит ни сил, ни времени. Джемин его беспокоит. Очень. Джено даже кажется на секунду, что его лицо свело всё только от того, как он, не переставая, хмурится и не может ничего с собой поделать, выискивая в каждом действии Джемина подозрительность. Тот сидит на кровати, вытрясает из карманов всё, что напихал. Немного, но на полу Джено видит и телефон, и ключи со знакомым брелком от машины, парочку пластиковых карт, а какая-то пластинка таблеток блестит сильнее всех. Он к ней и подходит, с каким-то облегчением читая, что это обычный ибупрофен. Тянется к толстовке, чтобы снять, а потом до странного, будто устремлённый взгляд на него от Джено что-то да значит, и Джемин бросает свои действия, просто ложась на кровать. Облегчённо выдыхает, замирает на какие-то минуты, но, похоже, что не засыпает. Джено опускается на ковёр рядом с кроватью, смотрит на него, пока Джемин пусто пялится в потолок. — Семнадцать с половиной часов, — начинает он глухим голосом, а Джено всё равно ничего не понимает, оставаясь молчаливой тенью. — Вот столько лететь. Оттуда вылетаешь — и сразу в другой день. А когда отсюда, то сразу же будто и в прошлое. Казалось бы, пора привыкнуть за столько-то лет, но я не умею спать нигде, поэтому подобные выкрутасы нехило так бьют по моему мышлению. Джено отмирает. Сказать что-нибудь хочется, но лишь бы не глупость. А сейчас только это он и умеет. — Что, — слабо усмехается он, — как в такси? — Просто не могу никому доверять, кто ведёт, когда знаю, что умею сам. Всё мне кажется неправильно сделают, забудут, задумаются, слетят куда-нибудь. Понимаю, как это глупо, но избавиться не получается от этой херни. Хочется забить на всё и спать, зная, что это их работа, что они прошли соответствующее обучение, но… Но вот просто «но». Джено пытается не открыть свой рот и так глупо не добавить «контролёр» или что-то в этом роде, но лишь хмыкает беззлобно. — Как дурак лежу с закрытыми глазами, пытаюсь поспать, прекрасно зная, что пустого времени — полно. Но всё, что получаю, это отказывающиеся работать после подобных выкрутасов мозги на пересадке. — Тебя там не проверяли?.. — пытается подобрать слово Джено. — Ну, подозрительностью никого не брал? Вообще-то, это просто он плохо шутит. Но Джемин чуть приподнимает голову, смотрит на него удивлённо, а потом говорит, что было подобное. Что-то говорит, вспоминая, но его голос теряется за слишком громкой трелью пугающего звонка. Джемин взвывает даже, рукой глаза закрывает и голову вверх задирает. — Ну почему именно сейчас, — вымученно стонет он. Джено задаётся этим же вопросом, но ему больше интересно, кто там звонит. Вот так вот ненавязчиво, прикрываясь тем, что хочет поскорее вырубить пугающий звук, он берёт рядом лежащий телефон. — Кто такая «Перевязка»? — глупо пялится он в экран, выключая будильник. В голове пустота. — Не хочу, — тянет глухо Джемин, переворачиваясь на бок, тонет головой в подушках. — Мне лень сегодня. И вчера. Я позавчера делал, она достала меня уже. Джено вообще ничего не понимает, так глупо попав в какое-то мутное и сонное царство этой пустой квартиры с вечно задёрнутыми шторами. — Ты о чём? — и случайно нервно смеётся. — Ты же сказал, что всё… нормально уже. Мысли бьются вокруг, стучатся в дом, кружат, как бездомные собаки, что неспособны пробиться. Джемин всегда оставляет всё на поверхности, но прочитать его — нужно иметь какое-то особое мышление. — Ну да, — слышит Джено его голос. — Ну, почти. Немного осталось подождать. Резко выдыхает, на этом выдохе поднимается, соскребает себя с кровати и выходит из комнаты. А Джено за ним. И, кажется, это самый первый раз, когда он оказывается в комнате упоминаемого старшего брата Джемина. — Где тут его волшебная коробочка? — хлопает парой дверец, а потом и вовсе оставляет это дело. Джено тоже прослеживает за его взглядом, следит за ломанными движениями, как Джемин ногой выталкивает «коробочку» из-под стола. Смешно, думает Джено, совсем не смеясь от увиденных размеров. На ум приходит ещё одно глупое сравнение, что чёрная коробка размером с посылку. Или с картонную коробку микроволновки. — Ты только не смейся, — Джемин сам кулаком стирает с себя усмешку. — Но Джеф зовёт это «аптечкой». Он пинает коробку, которая ехать отказывается. — И, судя по всему, в ней что-то полезное ещё осталось. На Джено накатывает ужас. От того, как легко о подобном говорит Джемин, от того, как отшучивался ранее у них в квартире, вообще от происходящего и узнаваемого становится уже не просто нехорошо. Становится болезненно плохо. И страшно. Джено боится увидеть что-то страшное, а, если такого не случится, уже боится, что не сдержится и сорвётся на Джемина. Потому что все эти представления терпеть он больше не сможет. Пробует взять, поднять коробку, но по ощущениям — что отвалились руки и тоже ухнули куда-то вниз. Но это скорее всего просто с непривычки, не могут же быть лекарства и таблетки такими тяжёлыми. Но они всё-таки дотаскивают её молча до ванной. — Советую тебе выйти, — говорит ему Джемин, через силу и через верх стягивая с себя толстовку. — Настаиваю. — Стесняешься меня? — в ответ бросает Джено усмешкой, концы которой просто глохнут, когда он начинает видеть белое. Отчаянно надеется, почти молится, чтобы эти была какая-нибудь там майка, футболка — что угодно… Лишь бы не… Бинты. Бинты видит Джено, видит перебинтованный торс, видит повязку на плечевой сустав, видит лентой через другое плечо. — Не пугайся так, — бросает на тумбу свою толстовку Джемин. — Там нет ничего такого серьёзного, сестре своей не рассказывай. Просто старик Накамото не жалел бинтов на меня. В голове — холод от пустоты, гуляет воздух в продуваемой крыше, Джено хочется нервно рассмеяться, накричать, наорать на Джемина, что угодно сделать, но лишь бы не это его спокойствие от всего. Если ему привычно, то Джено такое — совсем нет. Но он всё равно не выйдет. — Кто? — переспрашивает Джено, находя в себе силы лишь на это. Джемин заученно ныряет рукой в коробку и по одному достаёт то пачки бинтов, то ножницы. А потом и какие-то ампулы перебирает. — Старик-то? — бросает он слова вместе с шуршащими бинтами. — У Юты… то есть… у того моего знакомого, которому я чинил машину, вот у него отец доктором работает. Только я не совсем понял, кто он. Вроде говорил одно, говорил, травматолог, а вроде, как мануальщик, и вправлял там что-то мне. Час, больше, мучил-мучил. Я думал, сдохну на месте. Добавляет, усмехаясь, что, к счастью, обошлось. Джено закрывает глаза, молча выслушивая произошедшее и молча принимая. Знает, прекрасно знает, что никто Джемину, но почему-то знать всё от начала до конца очень важно ему. Джемин опять ногой выдвигает стул, подмечает сам, что она стала в последнее время заменять ему руку. Говорит, шутя, главное совсем не привыкнуть и не начать выбивать двери с ноги, входя в помещение с лицом приглашённой звезды. Просит Джено улыбнуться и тоже не бледнеть, а то второго прозрачного человека он перед собой не вынесет. Оценить ещё одну шутку у Джено ну никак не выходит, хотя он и не пытался. Смотрит, как Джемин правой умело режет бинты, срезает и скидывает с себя со слабым отрываемым и хрустящим звуком. — Пользуешься моим положением, что я в разболтанном состоянии, и не слушаешь меня, да, Джено? Не могу вытолкать тебя за дверь, а ты делаешь себе хуже тем, что смотришь. — Помочь хочу… — находится с каким-то ответом Джено и даже отчасти честным. — Я и один прекрасно справлялся всегда. На смену оцепенению приходит раздражение, и Джено постепенно становится самим собой. Подходит совсем близко, стоит и смотрит. Действительно хочет что-то сделать, но он понятия вообще не имеет, как поступают в таких случаях. — Вижу я, как ты справлялся, — хмыкает он, рассматривая белые полосы от царапин на груди. Раньше такого не было, Джено точно помнит. А ещё тот заметно похудел. И сам готов уже убить Джемина, если тот так и будет тянуть и скрывать всё от него. Помогает убрать бинты с живота, замирает с ними в руках, пялясь на длинный шов на боку. Вот так внезапно и всё холодеет внутри. Джемин, не кажется, он точно замечает этот застывший взгляд Джено, самого застывшего Джено. И объясняет какими-то рабочими словами, но общий смысл оставляет. — Домкрата у него не было, — усмехается он своим словам даже. — Интересно, да? Водит машину, а в багажнике даже запаски не увидел… Чтобы осмотреть днище, мы сделали импровизированную стойку, доски набрали, брусы под углом… Не очень хочу вспоминать, но после, когда я вытащил телефон, то зацепился футболкой за крюк, рядом лежал… Ну, я так думал. Он снова усмехается, качает головой. — Если бы не снял куртку, то всё бы было нормально. Она толстая, её бы, кожаную, и зацепило. В итоге получилось, что зацепился кожей я, ха-х. Старика разбудили после ночной смены, а он отшутился, что ещё бы чуть-чуть, и мне вытащило бы кишки… кхм, ладно… забудь. Повезло, короче говоря, в какой-то степени. Представить получается плохо. И страшно. Как и страшно закрывать глаза, чтобы картинками не мелькали ужасающие кадры. — Крюк пропорол кожу, сорвался, вытянул лежак, и всё за секунды, — Джемин выкладывает на столе шприцы и какую-то плоскую упаковку с трудночитаемым названием, воняет спиртом. — Телефон раздавило, конец истории. Соблюдайте, дети, технику безопасности, мне всегда так мой наставник раньше говорил… Ампулы умеешь открывать? Так легко переводит тему, будто для него это всё шутки. Хотя, возможно, уже для него ничего не важно по прошествии стольких дней, вот только Джено от этого не веселее. От собственных неясных образов и представлений темнеет пятнами перед глазами и подкатывает непонятная муть. — Что, — переспрашивает он, смаргивая наваждение. — Понятно, — кивает самому себе Джемин. — Выходи, сейчас будет некрасивое. Всегда он так. Себе, значит, умеет брать, про себя отвечать — чёрта с два. Джено смутно помнит, но тогда, в своей ванной, точно так же да ещё и аккуратно, бережно перебинтовывал. Ничего не давал, всё сам. И именно этот жадный контроль порядком так надоедает Джено. Он его просто достал. — Ну, если так хочешь, — хмыкает Джемин, — то смотри. Я не запрещаю. Хотя и нет тут ничего интересного. Не знаю, что ты вообще в этой квартире ищешь. А дальше, уже будто и не сам с собой разговаривает, а то ли обращается в пустоту, то ли так странно «игнорирует» Джено, но будто ворчит, что все препараты с подошедшим к концу сроком годности у брата. Своё не привёз, потому что зачем, если можно купить. Обезболивающее только осталось, вот его и вколет, потому что что-то надо — привычка. Джено ничего не понимает, но уже поражается подобному отношению к собственному здоровью у Джемина. — Швы, сказал, идти снимать через пару дней, — продолжает просто он. — Думал, к Джеку заеду, но теперь не… думаю. Ещё и он начнёт… а мне хватило сполна всего, что я наслушался от них. Всех них. Больше не надо… Как она там сказала? Невкусно?.. Вот, да, это самое, как всегда, говорит кратко и по делу. Он проспиртованной ватой проходится по животу, пытается смотреть на ключицу, где тоже шов, и с раздражением отбрасывает вату, просто так уже начинает поливать спиртом. — Ты что делаешь? Джено хочет подорваться и отобрать стеклянную бутылку, но его хватает лишь на застывший взгляд. — Тише, Джено, — чуть теплеет голосом Джемин. — Я знаю всё. — Ты меня уже конкретно так достал со своим «я знаю», — ровно отвечает ему Джено, хотя хочется на повышенных тонах. Джемин неразборчиво хмыкает и протягивает ему маленькую ампулу. — Открой мне её. Она с точкой, лёгкая. Ага, думает Джено, лёгкая. Но и сидеть просто так, смотреть не хочет. Берёт двумя руками и давит, чтобы сломать. Вроде видел, как делают так в каком-то сериале, но на деле что-то не выходит. И чем больше он давит, тем больше слабеет в нём мысль на свою способность хотя бы что-то уметь. Начинает казаться, что стекло лопнет и вонзится в пальцы. Или раскрошится и попадёт в лекарство. Что за точка, что за чушь, он не понимает. Даёт секунду, чтобы расслабить пальцы, а потом снова пробует. — Ну, всё готово? — Джемин поворачивается, в его руках уже готовый шприц. — Мне кажется, там какая-то пилка должна быть в коробке, — сдавленным голосом говорит Джено от своего раздражения. — Там точка же… а, ладно, давай покажу. Нет ничего мегасложного. Он снова медленно поворачивается, чтобы отложить шприц, возвращается с ватой и мягко забирает из рук Джено такую маленькую вещь. Поворачивает к себе этой глупой белой точкой, зажимает ватой верх ампулы, говорит: «Смотри» и резко уводит руку от себя. «Смотреть» Джено ничего не успевает, видит только сразу ровный скол. — Не за то место брался, — объясняет он. И снова пытается повернуться и за собой со стола взять шприц, но тут Джено соображает и сам уже подаёт. — Насколько будет глупо, если я спрошу, ставить в мышцу умеешь? — усмехается Джемин. — Кого, — не задумываясь, тянет Джено, когда застывает от тихого звука набираемого содержимого. Выглядит… опасно и пугающе одним только видом маленького шприца. — Ладно, — медленно отвечает Джемин, пока медленно находит прежнее место. — Я понял… Придержи мне локоть. Понять, что он просит, не то чтобы трудно, но Джено как-то сегодня вне. Всё находится в прострации, а не в моменте, словно на поверхности, и приходится затрачивать больше времени на обдумывание. Но сейчас он видит, как приподнятую руку Джемина трясёт, и поэтому Джено держит за локоть, невидящим взглядом уставившись на укол, на то, как медленно вводит… Ощущения не из приятных, Джено помнит только прививки, но всё равно нехорошо как-то становится. Слышит, как Джемин говорит ему не смотреть, говорит отвернуться. И Джено просто прячет глаза, утыкаясь лбом ему куда-то в плечо. Или в спину. Не разбирает. Как и не слышит, чтобы Джемин как-то там шипел или морщился от неприятных ощущений. А Джено сводит зубы, сводит голову, сводит всего. — Всё, — глухо различает он голос Джемина. — Отпускай. И Джено находит, что вцепился в его локоть и до сих пор не разжал пальцев. По идее, обычно за руку держат тех, кто боится делать уколы, но что делать, если боится не тот, кто должен? — Откуда ты всё это умеешь? — переводит он тему, смотря куда-то в сторону. Хмурится и моргает. Снова воняет спиртом, Джено тупо пялится уже на то, какой фиговенький из Джемина медбрат. Вату на месте укола не держит, поливает из бутылки и не жалеет антисептика, мотает вокруг себя как попало снова бинты, зубами рвёт, зубами зажимает. Джено снова откатывается воспоминаниями на месяц назад, вспоминая подобные же действия, но по отношению к себе и… просто как он может наплевательски относиться к себе? Джено хочется поругаться с ним. — Первое образование у моего брата — медицинское, — делится Джемин, произнося слова через стиснутые зубы, а потом отпускает бинт. — Ну, собственно, после этого во всём разочаровался, не оправдал надежды своего деда, пошёл по требованиям матери в экономику. Но до этого частенько учился на мне, показывал. Он цокает языком. А потом прерывает свои действия, просто сидит, только в спине больше сгорбился. — Сказал тогда: «Смотри и запоминай. Пригодится», — кивает он головой. — Я тогда посмеялся, сказал, что-то типа ага, конечно. А потом он как-то случайно въехал в дерево, и мы оба скрывались от родителей, как могли. Первый раз, когда он попросил вколоть ему обезбол, я больше сам обкололся от того, как дрожали руки. Почему-то казалось, что видеть подобное больше не смогу. Мерзко и противно. Больше он не говорит, хотя в воздухе будто и слышатся обрывки его слов, звенит невысказанное что-то. Возится с лентой бинта, разорванной пополам, не может завязать, его бывшее спокойствие во всех движениях вмиг пропадает. Почти срывается сам. — Говори, — Джено мягко забирает из его пальцев потерявшие свой свежий вид концы бинта. — Как это делается. Я смогу. И после сопровождающих слов мотает пару раз, перекрещивает, завязывает узел. Тянется к ножницам, чтобы обрезать лишнее, и слышит такой знакомый раздражённо-вымученный вздох. Джено тут же пугается, что что-то неправильно сделал, хотя и старался, следил за собой. Но Джемин лишь объясняет, что забыл. Просто забыл, не нужны ему больше бинты. — Залепить надо было. Пластырем и всё. Чтобы не видеть. — Ладно уж… — выдыхает Джено. — Время только потратили, — морщится Джемин. Он хочет что-то ещё сказать, но лишь просто в воздухе что-то рубит — и тоже криво. Встаёт с места без планов на какой-либо намёк с уборкой всего того, что он разбросал в ванной. Джено даже не спрашивает, окидывает безучастным взглядом. Ощущение, что глаза, как он только вошёл в квартиру, из вида «полуприкрытых» так и не перестроились на что-то более менее эмоциональное, на что-то нормальное. Себя не понимает, почему будто всё прежнее его оставило, он не чувствует себя способным на что-то хорошее, не чувствует, что вообще может сегодня наскрести себя на поддержку, на сострадание, на признание. Это в нём есть, это глубоко, но оно больше не просится. Словно всё завалило сходящими снегами, смыло дождями, а по последним новостям — весна же. — Если будешь уходить, — еле выдавливает из себя Джемин, когда доходит до кровати, — ключи возьми там, закрой. Что ли… Или ручку вверх поверни. Хотя назвать это падением в кровать сложно. Его движения похожи на деревянные, на ломанные. Скупые. Джено смотрит, как Джемин медленно садится на кровать, по одной поднимает ноги, а только потом уже и спиной ложится. Но это больше похоже на хроническую усталость… наверное, думает Джено, Джемин правду говорил, что уже ничего не болит, столько времени прошло. Болит только Джено. Ему так хочется не стоять, так хочется подойти и отдать всего себя на помощь, что-то сделать, как-то ослабить тяжесть. Но он всего лишь стоит, потому что видит, как Джемин действительно прекрасно справляется один. Один. Всегда один. Джено закрывает глаза, сжимает кулаки, сжимает зубы, пытается дышать ровно, а не рвано. Он бы не смог. Не смог бы быть, как Джемин. Так отчетливо это понимает, видит всё, от чего раньше отгораживался. Это у него, у него самого всё было всегда, поэтому с чужими проблемами он не считался, не могли те пробиться через его крепко защищённое восприятие. Какие к чёрту большие материальные средства, какие, нахрен, дорогие и красивые вещи, какие-то связи, когда ему изначально давали самое сильное. У него всегда была поддержка, у него были те, кто научил, кто защищал, кто был рядом. И Джено снова открывается новое осознание своих глупых и непонятых тогда поступков, когда дурил только так, забывшись и зазнавшись за безмерным количеством всего поступающего со стороны. Этого было много, это он перестал ценить. Он перестал это видеть, принимая за данность и обыденность. Поэтому и так трудно было тогда понять ему Джемина, всё казалось неверным, когда он смотрел только с единственного варианта обзора — своего. По новой вина не захлёстывает. Она просто медленно и спокойно берёт его всего, такого сдающегося и принимающего всё. — Нельзя ключи, — усмехается Джено. — Примета. Вернёшься на то же место. Одеяла Джемин не вытягивает, лежит поверх него, пытается как-то сползти ниже по кровати. Джено стоит в дверях, метр, полтора где-то, чтобы подойти к нему. Но Джено не подходит. Просто смотрит, как Джемин рукой водит, пытаясь смахнуть из-под себя подушку, и это накладывается на воспоминание того вечера, делает впервые эмоции. В груди колет от осознания; от сопоставления картинок того Джемина с этим хочется убежать, скрыться. Потому что Джено плохо. Это трудно выносить, вспоминая всё упущенное. И он упрямо держит в голове, как Джемин не любит спать на мягких подушках. На подушках вообще. — С каких пор ты веришь в эту средневековую чушь? — сонный, уставший, но всё равно произносит. Джено вздыхает. — Это не чушь, — усмехаясь грустно, говорит он. — Эти штуки не зря придумали. Джемин даже на локте чуть приподнимается. — Какой-то дурак случайно ляпнул в прошлом, кто-то поверил и разнёс. На сотни лет. И сейчас эта чушь живёт среди мира технологий, потому что такие, как ты, поддерживают эту глупость, слепо веря в эфемерное, не сумев найти логического объяснения. Он валится обратно на матрас, а Джено снова открывает-закрывает глаза, смаргивая какой-то внезапный, но такой родной в последние дни блур. — Наверное, и так, — соглашается он, чуть улыбаясь краем губ, и рукавом быстро проводит по глазам. Спокойной ночи Джемин не говорит, это просто бьёт эхом придуманных и не сказанных слов в голове Джено, отскакивает от стен комнаты. Уйти он не может. Не сможет. Но выключает освещение, выходит из комнаты. Прибирается в ванной, так наивно надеясь, что это направит его мысли во что-то ровное, что не будет кидать из стороны в сторону. В голове вроде глухо и пусто, но в тоже время он мечется от одного решения к другому, так и не справляясь с ними, оставляет всё. Бросает. Хочет набрать сестре, глупо хлопает по карманам, понимая, что сорвался и ничего не взял с собой. Ни ключей, ни телефона, только какая-то мелочь в кармане куртки осталась с зимы. Не то чтобы трясёт всего, но найти себе места Джено точно не может. Тело будто не своё, голова неспокойная, ему просто неспокойно. И поэтому он принимается проходиться по всей кухне. Хлопает дверцами шкафов, ужасаясь пустоте, заглядывает в холодильник, уже приходя в раздражение, что и там все полки пустуют. Злой, рывком дёргает на себя дверцу морозильного отдела, застывая в недоумении — забито до отвала. Джено выискивает что-то, из чего сумеет сообразить быстрое, но всё-таки нормальное. Он перебирает прозрачные пакеты с замороженными овощами, находя на каждом приложенную бумажку. Кто-то одновременно аккуратным, но размашистым почерком писал, что это вообще такое, как готовить, чем полезно. Джено конкретно так подвисает над одной упаковкой, а потом с какой-то непонятно откуда взявшейся жадностью перебирает все до одного пакеты, выискивая ещё и ещё записки на мелкой и оборванной клетке. Кое-где находил подписи, кое-где обещания — «Приеду, проверю». С найденным именем понимает, что это, вроде бы, тот самый старший брат. И у Джено так завистливо выстраиваются мысли о том, какой, должно быть, этот человек. Да, помнит рассказы Джемина, помнит о таких ужасных ссорах, но, зная только свою сторону, не верит, что те могли тянуть какую-нибудь войну. Наверняка, мирились как-нибудь потом, приходили к компромиссу, забывали всё. А ещё по прилипшей записке аж с конца прошлого года Джено убеждается, что Джемин даже и не заглядывал сюда. Как холодильник ещё не полетел от подобного отношения, понятия не имеет, но думает, что тоже наверное брат проверяет. Хотя Джемин, вроде, в технике разбирается… чёрт бы побрал. Джено снова сердится. Но это раздражение потихоньку утихомириваются, когда он что-то придумывает из замороженной фасоли, кукурузы, какой-то зелени и риса. Думает, не понравится, ну и ладно, пусть тогда заказывает себе и ждёт. Но то, что холодильник хотя бы на завтрак не пустует, успокаивает немного Джено. А потом он вспоминает про телефон Джемина, что остался лежать на полу, боится — вдруг, кто начнёт звонить и разбудит. Почему-то Джено кажется, если ему пришла такая мысль, то и кому-нибудь тоже сможет. Старый телефон, так непривычно. Царапина сбоку, слот другого цвета… Слот?.. Будто с кем-то поменялся. Завистливая мысль, Джено вспоминает её, потому что такое у них было с лучшим другом так давно. Правда, вернули всё как-то на место. И Джено думает, менялся ли с кем-нибудь Джемин во времена этого телефона или так… просто. Просто замена. Обязательно спросит. А пока, когда удивляется отсутствию блокировки, пишет на номер наизусть, что останется у Джемина. Диалог до его сообщения вообще пустовал, Джено становится даже как-то грустно: телефон старый, а в нём незаполненная пустота нового. Блокирует, хочет рассматривать корпус на наличие царапин, придумывать им историю, откуда, когда и как появились, но чёртова полночь, сестра всё ещё не спит и смеётся, присылая эмоджи глаз и короткое «чё делаете». Вот только Джено нисколько не смешно, он закатывает уже свои глаза на подобную глупость и удаляет все сообщения, возвращая пустоту, бывшую тут до него. Возвращает телефон на место, возвращается к Джемину. Совести у него никогда не было, на ошибках тоже не учится, шлёт всё к чёртовой матери, когда просто берёт и ложится в кровать к Джемину. Правая сторона такая дурацкая, всё неудобно — Джено винит её, скрываясь от самого себя. Потому что он помнит. В голову лезут непрошенные и уже не яркие воспоминания того первого раза, когда так спонтанно, резко они оказались у него в квартире. И тогда тоже был взбалмошный Джено, всё ему было смешно, ни до чего не было дела, кроме как думать о себе. Но и тут — смешно — не уследил. А теперь, пряча голову в сгиб локтя, понимает, что никогда не был свободен от ошибок, что совершали другие, а он смеялся. Видел их глупость, но не видел свою. И ещё раз принимает реальность, где находит себя. Научит ли она чему-нибудь его? Вынесет он урок? Не знает, смотрит только на поднимающуюся и опускающуюся грудную клетку от неровных вдохов Джемина. Смотрит на его лицо, отгоняет от себя важные мысли, принимает только те, где он получает видимое. А видит он лишь Джемина. И тут же — боится, что это играет момент, что только сейчас он чувствует какую-то странную вину, лишь потому, что увидел его таким. Боится, что завтра всё забудет, его отпустит и больше не возьмёт. Он снова вернётся к своему состоянию, где будет скрываться и упорно твердить, что ему никто не важен. От самого себя плохо. Нехороший человек. А ещё так смеялся над другими, завравшись и не желая видеть своё лицо. Его вдохи-выдохи не нравятся Джено, какое-то нездоровое дыхание. Лицо тоже не нравится, выглядит таким неживым, что пугает. Вроде спит, совсем не двигается, и это пугает Джено. И он сам двигается к нему, совсем близко-близко, к правому плечу. Не понимает, ночь это какая-то светлая, в окна попадает свет или что, не думает, но в этой серости он не может не смотреть на Джемина. Наверное, это как-то плохо — рассматривать спящего человека, но Джено настолько тревожно, что здравые мысли давно не с ним. Ему важно лишь всё узнать, всё запомнить, найти какие-то новые черты в лице Джемина, которых раньше не было. С чего всё начиналось, и где он сейчас — Джено даже думать не хочет. Всё так круто развернулось, он просто попадает в ситуацию, не желая больше думать о прошлом себе, о прошлых своих опасениях и запретах. Вытягивает руку и замирает, не смея прикоснуться, но его так тянет, тянет, тянет это сделать, что после секундной заминки он не противится больше. Старается не давить весом, кладёт её на грудь Джемина, пальцами расправляет складки плохо наложенных бинтов. В его голове только — как же хочется спрятаться или спрятать. Ещё пару месяцев назад казалось, что весь из себя такой непоколебимый, такой спокойный и невозмутимый, ему всё ни о чём, а сейчас лежит, так нехорошо дышит. Его переломанные кости, что уже давно срослись по новой, раны, что остались шрамами на теле. Лицо, что хранит на себе тени последствий его привычек, от которых он избавлялся, но не теми средствами. Был таким сильным, но такой ли он на самом деле? Был раньше или стал только сейчас? Очень хочется помочь, но Джено умеет только ломать. Слишком привык для того, кто отказывался о подобном даже и думать. Слишком привык к Джемину, тот к себе привязал, даже не делая сам подобного. Здесь постарался Джено, боится только, что надумал и что скоро всё это испарится за ненадобностью. Это было бы очень нехорошо, некрасиво по отношению к Джемину. Это было бы так нечестно. Потому что всё, что Джено сейчас чувствует, — это всё настоящее. Ему плохо, ему страшно, ему обидно и ему больно. Очень больно. Эта боль, не физическая, не живёт где-то в мышцах или в теле. Эта боль такая плохая, она разъедает все его чувства. Буквально рвёт, чтобы Джено больше не скрывался и всё видел, всё. И поэтому даже в этой темноте, где светом только свет другой комнаты, он зажмуривается, прижимаясь сильнее к плечу Джемина, что здоровое. Внезапно хочется всего, что раньше отрицал: и сильно обнять, сжать до побеления кожи и до хруста костей, не выпускать из своих рук, не отпускать вообще. Потому что он понял: если Джемина отпустить, он сделает что-то плохое. Если его не держать, он сорвётся и не заметит, как натворит дел, честно отвечая, что всё это случайность. Случайно. Ему нужен кто-то, кто будет его держать и не позволять больше идти туда, куда сваливает вечно, даже ни разу не подумав, что может закончиться невозвращением. Ему нужен тот, кто будет ждать его возвращения, ему нужен тот, кто заставит его ценить жизнь, а не так вступать с ней в споры, каждый раз платя слишком высоко. Этого «кого-то», такого правильного и сильного, так в мыслях прекрасно воображает Джено, и тут же понимает, что сам рядом и не стоял ни разу. И не сможет. Он никогда не был сильным. Можно поднять тяжёлый шкаф, но к чему будет всё это, если откроешь его и сразу же сбежишь, не сумев справиться даже с парочкой первых трудностей, что выпадут из него. Джено заснуть так и не смог. Лежал, ворочался, не находил себе места — правая сторона какая-то дурацкая. Хотя она ли виновата? Но заснуть он не смог, падал куда-то в темноту, проваливался в сон, чтобы потом резко открывать глаза и придвигаться ближе к Джемину — проверить, как он. Что, конечно, же странно в общем понимании, но не у Джено. Ему нужно всё. И так раза три за ночь; на четвёртый он, кажется, сам разбудил Джемина. Старался так же тихо отодвинуться, скрипа какого-либо не слышно, всё получилось хорошо, но почему-то Джемин проснулся. Джено смотрит на него и видит в нём какое-то только непонимание, а потом и будто испуг в глазах. Джемин приподнимается на локте, вертит головой из стороны в сторону, что-то разглядывает в подступающем рассвете. — Мы же… — басит он низким голосом ото сна, но смотрит всё на Джено. — Мы же ничего не делали? А потом и ещё похуже добавляет. У Джено от плохого сна голова не то что не соображает, она просто не хочет ни о чём думать. — Я ничего не делал? — почти испуганно, вкрадчиво, тише переспрашивает Джемин. — С тобой. Джено хочет усмехнуться, но и это не выходит. — А что, мог бы? — Нет, — выдыхает Джемин. — Но сейчас смотрю на… это, на тебя и боюсь, что, вдруг, могу. — Я сам остался, — закрывает Джено глаза, не видя смысла что-то тянуть и скрывать. — Не смог уйти. Джемин спрашивает, почему. — Наверное, нам надо поговорить, — предлагает, настаивает Джено, но выходит всё равно вопросом. — Зачем? — голос становится менее хриплым, но больше бесцветным. — Мне кажется, всё и так ясно. Я точно понял с первого раза, но если ты хочешь… То давай. Поговорим. Говори. Вот только Джено понимает, что слов у него нет. Не когда он переворачивается на бок, чтобы смотреть на Джемина, не когда встаёт с кровати. В голове что-то вертится, но он упорно игнорирует, не сумев разобраться с собственными мыслями. Обходит кровать, берёт осторожно Джемина за руку. — Пойдём. Надо поесть. — Ненавижу завтракать. Джемин садится в кровати, левой, кажется, по привычке упираясь. Но больше не морщится даже. Смотрит на руку, медленно сгибает и разгибает пальцы. — Говорил же, — словно в никуда произносит, — не нужен мне гипс. Лучше бы какой-нибудь бандаж нацепили или что у них сейчас там по технологиям. Нихрена ничего не чувствует теперь да ещё и выглядит мерзко. Джено ничего ему не отвечает, молча принимая слова, но всё так же держит за руку, чуть тянет на себя, намекая, — ждёт. И Джемин встаёт, медленно, но встаёт. Будто не хочет показывать, что ему хреново, но всё равно упрямо приотворяется. Джено лишь вздыхает, не в силах чего-либо сделать. — Одеться, как бы, не хочешь? — пытается он отшутиться, хотя бы немного убрать этот гнетущий настрой. — Пижаму найти тебе? — Мне жарко, — морщится Джемин. — Я вообще ненавижу спать в одежде. — Какой же ты!.. — случайно выпаливает Джено, но не заканчивает, потому что и сам не знает продолжения. — Знаю-знаю, — Джемин входит в кухню и сразу открывает дверцу шкафа. — Не против, если я? Он машет знакомой чёрной пачкой, тут же вытаскивая сигарету заученным движением. Не дожидается какого-либо ответа, зажимает губами и запоздало принимается искать, чем поджечь. Джено даже закрывает глаза на секунду от удивления, открывая потом ещё шире их. — Вообще-то против, — твёрдо и уверенно произносит он. Старается только не злиться, когда смотрит, как Джемин так спокойно швыряет коробку со спичками на стол. Потому что к чему ему больше злость? Ему нужно лишь поговорить. Наверное. Или им обоим. Давно пора, так будет правильнее, чтобы в конце их двоих не оставлять линию из невысказанных слов. Джемин выдвигает стул, садится, но не за стол, сутулится ещё больше в спине. Не закуривает. Джено ставит перед ним тарелку и стакан с водой. — Завтрак. Надо. В ответ ему слабая усмешка низким и хриплым голосом. — Хочешь смотреть, как я буду блевать? — Надо поесть, — смотрит ему в глаза Джено, пытаясь как-то заставить. — Всегда нужно завтракать. И Джемин говорит ему спасибо, когда отодвигает от себя тарелку, говорит, сделает это позже. Джено лишь вымученно выдыхает, закрывая глаза на пару секунд. Он опять видит важным только лишь свои действия и решения, принимать чужое так сложно оказывается, но он постарается это сделать. Сегодня не получилось. Не немного, а вообще не вышло, с Джемином трудно. — Ты, кажется, забыл, зачем здесь? — пробивается через его мысли голос Джемина. — Говори, Джено. Проясни себе голову. — Можно я сразу кое-что глупое сделаю? — не выдерживает Джено. Джемин смотрит куда-то вниз, кивает еле заметно. — Конечно, — не задумываясь, бросает он. — Когда я тебе запрещал что-то? Ты можешь, что угодно… Джено подрывается с места, за один шаг оказывается напротив него, сбивает со слов, сбивает с дыхания, делает то, что давно хотел. — Мне просто нужно понять, — смотрит он сверху вниз на Джемина, когда мягко держит его за лицо. А со своим голосом так сложно справиться, когда говорит подобное и наклоняется. И снова, как пару недель назад. Только сейчас он стоит, целует уже сразу уверенно, целует так собственнически, как будто когда-то Джемин был его. Как будто когда-то сам был Джемина. Наклоняться неудобно, но Джено так плевать, когда он действительно пытается понять, что чувствует к нему, до смешного ужаса в лёгких находя только, что сплошное ничего. Или это пока сплошное ничего? Он целует сильнее и сильнее прижимается, напирает, грудную клетку распирает и тут же сжимает, дышать больно. Джемин ему слабо, но отвечает, и от этого ещё хуже. Они всё ещё помнят. Джено не делает ничего, кроме своих отчаянных поцелуев, будто добивается сам от себя чего-то. Буквально хочется расплакаться от всего, от того, как тяжело, от того, как всё непросто и нет ничего лёгкого. И когда Джемин одной рукой его обнимает, вторую только медленно поднимает, вот тогда Джено понимает, что пора останавливаться ему. Он чуть отстраняется, но руки убрать с шеи Джемина не может. Лбом упирается в его, тот точно так же сбито и тяжело, горячо дышит. — Почувствовал что-нибудь? — потом спрашивает Джемин. И Джено закрывает глаза, поджимает губы, качает чуть головой в отрицательном жесте. — Нет, — произнести ровно стоит ему стольких усилий, что последнее дыхание, кажется, оставляет его, заменяясь чем-то слабым и будто ненастоящим. — А ты? Джемин ему не отвечает долгие секунды, Джено отсчитал более полминуты несколько раз. А потом чувствует, как Джемин проводит рукой ему по спине. И тоже закрывает глаза, не говоря, а будто выбрасывая слова. Он словно сдаётся. — Тоже нет, — говорит он. — Нихрена не работает, ничего не ощущаю рукой. Наверное, что-то повредил всё-таки, я в этом не разбираюсь. Разрабатывать надо. Снова сжимает и разжимает кулак, надеется, всё так быстро восстановится за считанные часы будто. Ни о чём не думает больше, Джено подходит ещё ближе, хотя казалось, что нет лишних миллиметров между ними. Наклоняется, берёт левую руку Джемина в свои ладони, слегка дует три раза, а потом прижимается губами и оставляет медленный поцелуй. Вот только не отпускает, а держит в своих, продолжая смотреть Джемину в глаза. — Мама так делала, когда болит, — скрывая свой дрожащий голос, говорит Джено. — Сразу никогда не помогало, но зато потом… Потом и не вспоминаешь, что болело. Джемин продолжает смотреть на него своими чёрными глазами, будто насквозь видит, но так ничего и не произносит. И Джено не может заставить себя отойти от него, сменить своё положение, обратить внимание хотя бы на свою затёкшую спину. Ничего. Он так же смотрит в глаза напротив, пытается найти хотя бы что-то в эмоциях или малейших изменениях движений, но всё ничего, либо он просто не умеет. Ему кажется, он видит, но читать — не умеет. — Теперь мы логически закончили? — слышит он ломающийся голос, но не может понять, может у самого что-то сломалось. — Извини меня за всё, что было раньше. Раньше. Вначале. Я идиот, прекрасно понимаю это. И не могу перестать винить себя за абсолютно всё, что было, потому что в один момент мне стало скучно и я пошёл творить, что мне взбредёт в голову. Закончили? Да. Да. Да. Это «да» так и просится, чтобы сказать, но Джено не может, его сдавливает и передавливает всего, дышать становится труднее, как и видеть чётче. Он убирает свои руки, разгибается в спине, отстраняется медленно, желая только одного. Чтобы или резко и быстро всё закончилось, или не начиналось никогда. — Последний раз, Джено. Он просит. Он приказывает. Он снова ломает всё в Джено, на что тот собрался уходить в последнюю секунду. Он резко тянет на себя, усаживает на свои ноги, нисколько не понимая, что это может быть больно. И больно же ему самому. Джено пытается объяснить, ругается, что теперь Джемину нельзя, но тот лишь выдыхает это глупое «плевать» и давит на шею горячей ладонью, прижимая Джено сильнее к себе. И Джено лишь со свистящим, выходящим из лёгких воздухом понимает, что только вот этого ему надо было. Не отдаёт себе отчёта, нет контроля, он не знает, что делает, каким-то моментом находя — больше вырывая, — что сначала слишком жадно целовал Джемина или тот его, потом словно просыпался, видел себя, что большими пальцами гладил по щекам, обводил контуры этого лица напротив, отчаянно искал в тёмных глазах ответы. Запомнить не пытался, он просто тонул в нём всём, но целовал. Дышать рвано друг другу в губы, прерываться, отрываться, смотреть в глаза, не смотреть никуда, горячей щекой прижиматься к ещё горячее щеке, руками скользить везде, пытаться ухватить всё себе. Но единственное «всё» — это просто бесполезно. Он что-то шепчет Джемину в губы, себя не слышит, пустые мысли давят голову, надеется лишь — Джемин потом не передаст. Не вспомнит. Нужно отдать сейчас всё, чтобы оставить, нужно сказать сейчас всё, чтобы больше не возвращаться. Хотя и тем, кого забыли, впервые не хочется быть в жизни Джемина. — Береги себя, — быстро-быстро произносит Джено, ладонями держа его лицо. — Прошу, не делай больше ничего. Ничего такого ужасного и опасного. — Вы мне все это говорите, — усмехаясь, вполголоса отвечает Джемин. — И никто не пожелал сдохнуть, чтобы ничего не чувствовать. Слышать такое Джено больше не может. Он обнимает сильнее за шею, утыкается лбом куда-то в плечо, говоря подобного больше не говорить никогда. Как идиот, просит обещания, еле добивается его. — И кури поменьше. — С этим будет сложно. — Не пей. — Ты лишаешь меня последнего счастья. — Не лезь под машины больше. — Это случайно получилось. — Когда будешь с кем-то другим… — задыхается от собственных мыслей и предоставлений, но так пытается это скрыть. — Обо мне только не вспоминай. Как делал раньше. Не хочу, чтобы кто-то нашёлся, уже заменяя меня. — Мне всё о тебе напоминает сейчас. Но то, с какой спокойной холодностью Джемин говорит, с какой малой отдачей он отвечал Джено, заставляет отстраниться от него всего. Раньше он таким не был, раньше он бы точно не отказался, точно бы забрал себе всё без остатка, а сейчас ему… как будто просто не интересно, как будто он просто потакает прихотям Джено. И от подобной мысли Джено снова становится противно от всего себя и от всего происходящего в этой квартире. Но и просто уйти он всё ещё не может, не чувствует, что надо, не чувствует, что время пришло. Поэтому пробивает ещё одно дно, хотят думал, что все и без остатка достиг. — А… — собирается он с мыслями, но надо больше с голосом, надо больше унять внезапную неровность. — За тот месяц… там. Ты вспоминал обо мне? Как… раньше всегда говорил. — Нет. Очень хочется поднять голову, не хочется смотреть куда-то пусто в пол, хочется видеть, как так просто лжёт ему Джемин. Как звучит даже честно. Но отчего-то Джено не может. Просто не может и всё. Искать причины не хочется, просто поддаётся такой загрызающей простоте слов и верит. Потому что на самом деле почему бы не не вспоминать? — Ни разу? Потому что Джемин после даже никак не намекал ему на что-то, чтобы означало продолжение. — Да. Потому что это только до Джено запоздало и неправильно доходит. Это он сам себя загнал в ловушку, которую раньше так ловко избегал и игнорировал, не давая завлечь. И как только Джемин прекратил свои попытки, забрал обратно своё внимание, вот тогда Джено и попался. Мерзко и противно. Неприятно от осознания. Как он снова мог поступить так с собой? Как и почему повёлся? Да потому, что ту всю заботу и укрывающую безопасность от внешнего мира забрали другие, но показал Джемин. Показал — поначалу только неумело и криво, — что может её дать. Вот только Джено поздно пришёл, у Джемина больше ничего нет даже для себя. Что ему уже какой-то там Джено? — Что, — начинает Джено, дыхание даже задерживая и зная, что Джемин поймёт его слова. — Даже не предложишь попробовать? — Нет, — так же ровно отвечает Джемин. — Отношения не для меня. Я больше не хочу пытаться. Я не готов, как оказалось, быть с кем-то. И не хочу портить кого-то собой больше, чем смогу. Джено резко вскидывает голову, не хотя больше прятаться. Он хочет видеть. — И со мной? — С тобой тем более, — Джемин смотрит в окно. — Я точно не тот, кто тебе подойдёт. Я знаю, что со мной было тяжело, потому что мне с собой тоже тяжело. — А хотел бы? — Хотел бы? — усмехается он, переспрашивая глухо. — Раньше ещё да. Сейчас — нет. Мне не нужно больше ничего. Наверное, это всё какой-то шок, всё какой-то стресс и разбитость. Так решает Джено, когда тянется к той пачке на другом конце стола. Протягивает Джемину, а тот, усмехаясь, берёт, так ловко вытаскивая одну. — А ты знаешь, чем меня подкупить, — усмехается Джемин, вмиг считывая его планы. — Что ещё будешь вытаскивать и вызнавать? Остатки потухшего чувства вины и совести игнорирует, поджигая спичку и смотря, как Джемин наклоняется к его рукам, к огню. Так нельзя, так совершенно точно нельзя, но когда Джено видит это внезапное спокойствие на лице Джемина и даже будто ставшие расслабленными плечи, то думает — в этот момент немного пойдёт против своих принципов. Смотрит, как Джемин прикрывает глаза медленно, смотрит, как он медленно выпускает дым в сторону — кажется, они немного задохнутся в этой маленькой кухне без открытого окна. И только Джено об этом думает, как Джемин тут же, словно читая мысли, кивает ему, рукой указывает за себя неопределённо: вроде и на окно показывает, вроде и на вытяжку, а может, и на что-то другое. Джено с места не двигается, оставаясь всё так же близко сидеть к Джемину. Их колени соприкасаются, места становится меньше, но никто об этом не думает. — Там же что-то ещё произошло, да? — выпаливает он быстро-быстро и зажмуривается. — Что ты вернулся… таким? — Каким таким, Джено, — слишком прямо смотрит Джемин, а голос его в контраст спокойному виду становится слишком жёстким и тяжёлым. — Я это я, и ничего со мной не произошло. Ну… кроме немного того, что чуть меньше функционирую, но это так, мелочи. Переломы у меня были и похуже, так что не беда. А так я всё тот же, Джено. Не знаю, что ты там видишь сейчас, но я всё тот же. «Нет, не тот же», — хочется кричать и доказывать в это непробиваемое спокойствие, но Джено опять молчит, упрямо смотря ему в глаза. Перед своими — воспоминания Джемина, каким он был в дни их последней встречи, и это точно не то, что сейчас. А что видит, это неправильно, так не может быть, это всё не по-настоящему. Джено помнит, каким он был, как подходил и уверенно спрашивал: «Как ты?», желая настойчиво знать. Джено помнит, каким Джемин был с Еын. И ещё лучше помнит, каким с Сончаном. Особенно с ним. А то, что сейчас — совершенно точно искажённая под плохим влиянием версия; нужно поскорее вернуть на место. Это Джено так ясно видит, но вот беда — что-то сдавливает его всего, когда он хочет говорить, сдавливает горло, давит слова. И он молчит, только смотря в глаза, но так отчаянно желая справиться с собой. А Джемин, опять, наверное, думает, что Джено слаб и мал. Перед ним сейчас совершенно точно не Джемин. Эта его сторона пугает, эта его сторона отталкивает, она не позволяет подойти ближе и пробраться, взять за руку по-настоящему. Потому что Джемина не пронимает. И Джено знает, он опоздал, ведь ещё пару месяцев назад Джемин бы всё забрал без остатка себе, а сейчас он так холоден и закрыт. Это не Джемин, этот Джемин даже целовал не так, как делал до настоящий Джемин. С настоящим Джемином было что-то ещё, трудно понимаемое, но было же, большее, чем просто физическое влечение. Тот Джемин нужен Джено, того Джемина так отчаянно хотел несколько недель увидеть Джено, а этот… А этого нужно исправлять. Нужно спасать. — Не нравлюсь тебе, — хмыкает тут же он, наверное, замечая это пристальное рассматривание. — Правильно, Джено, правильно. Всегда так было, запомни это и держи всегда в голове. Он тянется за второй сигаретой. Кивает Джено, чтобы снова поджёг, но тот сидит, даже не дёрнувшись, просто прямо смотря и теряя с каждой секундой былую, огромную уверенность. Её убивает Джемин, ухмыляясь, смотря своими чёрными провалами глаз без намёка на что-то прошлое и живое. Тяжело. — Хорошо, — он стряхивает пепел на стол. — Хорошо… тогда скажу я. Предлагать остаться друзьями — бездумно глупо и… — Почему? — перебивает его Джено, и это выходит слишком громко. — Потому что из нас ничего не выйдет? — выгибает Джемин бровь так, как только умеет он, оставляя при этом тот самый безучастный взгляд. — Почему, — снова повторяет Джено, но уже без бывшей уверенности. Просто глаза закрывает, чтобы будто себя не видеть. Джемин наклоняется к нему ближе. — Потому что посмотри вокруг, Джено, — громче, чем нужно говорит он. — Открой глаза и смотри. Смотри на это больше, чтобы вконец разочароваться и уйти навсегда. Я вижу, Джено, я вижу как тебе плохо здесь. И я не прощу себе, если так и дальше будет продолжаться. А ты всё продолжаешь оставаться, делая хуже только себе и больше никому. Мне-то ничего, я здесь живу, мне нормально. А тебе нет. Джено отвечает так, как думает. — Мне тоже нормально. Я просто хочу знать, где ты был этот месяц. — Недельку лежал в стационаре, недельку у Юты, потом родители к себе забрали. Узнали. Неприятно. От того, что снова всё скрыл. Вчера рассказывал, как всё нормально и вообще беспокоиться не о чем, а на деле только одну сторону приоткрыл. И так всегда. Джено злится. — Специально старика Накамото просил, чтобы молчал, но… — Джемин щёлкает языком, головой кивает. — Но отец снова как-то появился. Вернее, заявился, завалился в палату и сразу — орать. Меня тогда обезболивающим накачали, транквилизаторами, миореклаксантами, чёрт знает ещё чем, и я даже не помню, всё вместе было или в разные часы, башка ничего не соображала. Так сказать, чуточку не в себе был. А он говорил слишком много, я половину даже не смог запомнить. Не хотел. Невозможно неловко перед персоналом только было и соседом по палате. Казалось, бы, отец, взрослый мужик, да? А повёл себя… Было очень… некрасиво, мягко говоря, с его стороны. Джемин снова усмехается. Тяжело как-то, зло говорит. С каждой секундой злее и злее становится, хотя внешне — не двигается нисколько, курит понемногу, в стену смотрит. — Что ему надо было, я так и не понял, — продолжает внезапно глухо. А потом снова хмыкает. — Пришёл, по палате ходил туда-сюда, на всё смотрел так, будто ему противно только находиться в госбольнице. Или просто со мной, тут уж как… ладно уж… и так понятно. Доказывал мне что-то там, что я его позорю, как-то там плохо выставляю себя перед его коллегами и партнёрами, ай-ай, некрасиво всё, говорил, спрашивал, как он в глаза им будет смотреть теперь после всего того, какой я вышел у него неблагодарный и ни на что не способный сын. Так и хотелось сказать, кому он нужен, чтобы о нём что-то там думали из-за меня, но отёк на горло пошёл, в общем, ничего не получилось ему ответить. А он и пользовался случаем, в тысячный раз свою любимую историю читал — я наизусть уже всё знаю. У соседа-дедушки потом даже давление подскочило, вот что нехорошо было. Укол ставили… Он затягивается. — Высказался, — продолжает ровно Джемин. — Перед уходом пожелал, чтобы какая-нибудь машина ещё пару раз упала. Потом одумался. Извинился. Сказал, что отправляет меня туда, откуда подобрал. И вот, я здесь. Сижу, ха-х. Прерывается на минуту, а потом снова начинает, только голос ниже отчего-то. — Не понимаю я его, — кривит губы. — Строит что-то, строит из себя, а на деле-то… Это его мама подобрала, это она всё ему дала, это деньги деда Джэхёна, но никак не отца. Вообще ничего не стоит, только лицом выступает, потому что по мужской линии, все дела… Не хочу больше никакого дела иметь с ним. И не то чтобы когда-либо хотел. Просто… ну, так надо. Я только из-за мамы там был, потому что давно у нас уговор один. Джэхёну ничего не надо, он настолько верен своим интересам, что ничего его не остановит, если только сам не захочет. Отец его побаивается даже. Поэтому она меня всему учила, думала, раз ничего со старшим не получилось, то получится с ребёнком отца. Я там только из-за неё, потому что она всё мне дала, а не как любит твердить отец про себя. Он там никто, никогда не был и не станет. По крайней мере в моих глазах уже точно. Мне плевать на бесконечные упрёки с опорой на чувство вины, мне плевать на это самое «я тебе всё дал, а ты неблагодарная сволочь», мне… Обрывает сам себя, качает головой и начинает новую мысль. — Знаешь, Джено, что я больше всего ненавижу в этой жизни? — хмыкает он. — Я ненавижу неверность. Я её с самого детства наблюдал, всегда видел. Это самое низкое, что человек может сделать по отношению к человеку, с которым он решил идти дальше вместе. Ты выбрал этого человека, так будь же верен ему, а не сворачивай. Ни разу ещё в своей жизни не видел семейных пар, что, да, живут долго в глазах других, но вместе ли они на самом деле? Мои — давно, давно нет. У нас по всему дому их фотографии в рамках, давние, со свадьбы есть. Смотришь — красиво, а на деле, под той, что подписана двадцатилетней давностью, он пошёл налево. Мама любит разные штуки, в свободное время горшки лепит какие-то, снимая кольца, пишет маслом на холстах, как-то давно делала семейное древо. До меня ещё оно было, я, когда приехал, маленький, всегда почему-то его разглядывал. Долго собирала она это дерево. Потом, через пару лет, там и моя фотка появилась. А потом он поднимает голову, смотря прямо на Джено. — Удивительно, да, — дёргает он бровями, — как чужие люди бывают роднее родных? Ты, наверное, тоже лучше всех это знаешь. Вот только непонятно мне, почему так получается. Почему за столько лет они не меняются, хотя тысячу раз можно было подумать и всё передумать, понять ошибки и начать делать вид, что исправляешь. Хотя бы вид. Чтобы не совсем конченым быть. Но нет. Всё так, как есть… И я не понимаю этого. Каждый раз возвращает меня, следит, проверяет — и обра-а-тно! Ненавижу. Ты либо не уходи никогда, либо уйди и не возвращайся. Не понимаю, почему не держат своего слова. И Джено понимает, что последнее — об отце, но почему-то и на свой счёт принимает. — Может, потому что мнение меняется? — находится он, только голос подводит, хрипит. — Мнения меняются, — соглашается Джемин, повторяет эхом, но только звучит жёстко. — Люди нет. — Люди меняются, — стоит на своём Джено. — Если действительно захотят этого, но до конца изгнать из себя воспоминания не может никто. Люди меняются, но другие люди помнят их тёмные дни и провалы, не способные расстаться с этим. Они напоминают, не устают этого делать, уверяя, что человек всё тот же самый, что он не умеет меняться. Они просто не верят. Джемин коротко смеётся. — Кого ты хочешь оправдать, Джено? Себя? — При чём тут я? Джемин подаётся ближе к нему, наклоняется, смотря снизу вверх, вот только в его взгляде читает Джено совсем всё наоборот. Этот излом бровей, эти чёрные и пугающие глаза, он не видит прояснения. Он не видит того Джемина, что был раньше с ним. Что говорил так хорошо, что останавливал и заставлял одуматься. Удерживал от глупостей, хотя вернее — следил, чтобы не пошло дальше и хуже. Он видит начало. Как зимой. — Потому что ты тут. А говорил всегда что? Или ты думаешь о каком-то там невозвращённом долге? Так забудь, это всё неважно больше. Но сейчас гораздо тяжелее с ним. Таким. — Я не думаю ни о каком долге, — говорит Джено. — Тогда что тебе нужно ещё от меня? — внезапно удивляется Джемин, а потом исправляется: — А! Точно. Ты же поговорить хотел. Извини, отвлёкся… Так и на чём мы там остановились?.. Друзья, да? Друзья-друзья… Придуривается, будто тоже какую-то постановку делает, задумчивость строит. А потом бросает это дело, успокаивается, возвращаясь в своё привычное спокойствие. Только пугающе это теперь, хотя ещё раньше Джено нравилось. А теперь нет. И он не знает, что делать дальше. — Так вот, — ровно продолжает Джемин, сбавляя громкость, и тянется к ещё одной сигарете. — Никаких друзей, Джено. Давай просто вернёмся в начало, когда не знали друг друга. Откат, так сказать, отмена и всё такое прочее. Тебе так легче будет. И лучше. — Что, — усмехается уже Джено, — типа, всё забудем, ничего не было? Будем делать вид, что не знаем друг друга, и мимо проходить? — Хороший план, — соглашается Джемин, а потом убирает всё от себя, придвигается на стуле ближе и вкрадчиво продолжает: — Для тебя же лучше будет это. Пойми, Джено. То, что ты сейчас здесь, это совсем неправильно. Ты ошибся, где-то за эти недели в мыслях неправильно свернув не туда. Вернись обратно и пойми, что ты сейчас делаешь. Посмотри на меня ещё раз, вспомни, какой я мудак и что я могу делать. Что я уже делал с тобой. И уйди. Заботься только о себе, потому что ты у себя только один. Не иди туда, где не твоё место, не бери то, что не твоё. Ты ошибся сейчас, а тогда ты всё правильно начинал делать, обрубив на начале. Так что не думай больше иначе. Джено начинает раздражаться от этого поучительства. — Я сам прекрасно знаю, где мне надо быть. — Правильно, — снова соглашается Джемин. Только делает это по-своему. — Дома. Дома надо быть. Поэтому, иди. Джено упрямо остаётся на месте. Вот только действительно смотрит на Джемина и уже не уверен, а нужно ли это ему всё? Такие задвиги, как у него, уже ничего, кажется, не спасёт. Джено начинает и сам верить, что тоже ошибся. Просто соглашается с Джемином, смотря на него всего. — У тебя смена через пару часов? — продолжает Джемин своё. — Иди, Джено, вызову тебе такси. — У меня есть деньги. Я сам. — Иди, Джено, — вздыхает Джемин, словно сдаётся. — Ты же всегда это делаешь, уходишь? Иди и сейчас, поступай правильно. Не понимаю, что ты сейчас всё ещё здесь делаешь. Я давно не в порядке, Джено, поэтому просто уходи, пока я не сорвался. Я почти месяц в разболтанных нервах, пару дней назад мы поссорились с Ютой, подрались, я разбил ему нос. Лучше уходи сейчас. Я всегда прекрасно справлялся один и сейчас будет так же. Но я безумно боюсь, что забудусь и сделаю тебе что-нибудь плохое. Поэтому уходи, не жди. — Не хочешь теперь видеть меня? — хмыкает Джено громко, пряча внезапно колющее непонятной обидой чувство. — Не хочу, чтобы ты меня видел. И Джено зачем-то хватается за последнее, чтобы всё-таки попытаться. — По тебе Сончан скучает… Закончить мысль не успевает, Джемин резко подрывается с места, руками лицо трёт. И смеётся с каким-то надрывом. Подходит к столу, где сидит Джено, руками упирается и тяжело дышит. — Себя слышишь, что говоришь?! — рыкает он, смотря зло исподлобья. — Таким, как я, вообще к детям нельзя, не понимаешь, что ли? Подумай, чему он от меня научится. Подумал? Тут ничего сложно. Резко утихает, точно так же, как и внезапно сорвался и повысил голос. Джено тоже как-то устаёт вмиг, думая: всё это, наверное, от того, что давно нормально не спал, а сегодня так вообще всё хреново. — Я к вам больше не приду, — продолжает он, но уже остывая. — Скажу ему, он поймёт. Подарки только с курьером не смогу перестать отправлять ему, он так всему радуется. С сестрой твоей сложно будет, но я разберусь… Не знаю, чем я думал несколько недель назад, когда наобещал чего-то там, что не сумею сделать. Идиот. А в принципе и ничего нового… Говорю что-то про отца, а на самом деле хуже, хотя так пытался не быть похожим, а вышло… что вышло. — Это не так. И это всё, на что сейчас способен Джено. Потому что впервые, потому что он не готов, потому что не знает, как ведут себя в таких ситуациях и что говорят. Его не учили, никогда такого тяжёлого он не встречал, сейчас так запросто ломаясь от слов Джемина, что простые по составу, но как он ими говорит… вот это всегда било и бьёт сильно. — Это так, Джено. Всегда было таким. Люди не меняются, запомни это. — Ладно. Больше он не может выдерживать это. Игнорировать ещё раз то, как Джемин уже не намекает, а прямо говорит сваливать, — не хочется. Находиться в серых стенах, что давят-давят-давят, — тоже. Слишком сложно, не хочется больше ничего. Джемин был прав, а Джено ошибся. Во все моменты. Надумал и разрушил себя. Встаёт, задвигает медленно за собой стул, по привычке старается не скрипеть по паркету, и так же, молча, медленно уходит. Не ждёт, но всё ещё надеется, может быть, Джемин что-то хочет сказать. Но нет. Джено оборачивается на него, когда хочет завернуть за угол в прихожую. Смотрит, как Джемин уже рыскает по ящикам, звеня столовыми приборами. Пугается на секунду, но до странного продолжает смотреть, как тот вспарывает ненужные и ослабшие бинты, одновременно ест из сковороды на плите. Дико и ужасающе. «Скажи мне, почему так сложно сказать прощай?» — Джено слишком быстро прячет в карман запасные ключи, подобранные с полки в прихожей, словно в насмешку думая: посмотрим, что скажет на это примета. Кажется, он уже, не покидая этой квартиры, нарушил их обещание самим себе закончить историю. — Кто такой Юта? Нераскрытые вопросы ведут его обратно к Джемину, который даже не поворачивается к нему, продолжая скрести вилкой по антипригарному покрытию. Джено думает, при других обстоятельствах точно бы ему за это что-то сделал. А сейчас просто пялится на его широкую спину, где тоже замечает парочку белых царапин. Или давно они были, просто не знал? — Кузен Доума. Втроём познакомились очень давно в Монреале. — Понятно. На самом деле нет, нихрена и ничего не понятно. — Ты виделся?.. — Джено настойчиво добивается ещё одного ответа, возвращаясь в кухню. — Ну да, — пожимает плечом Джемин и поворачивается лицом. — Сделал то, о чём я тебя просил тогда? — вкрадчиво спрашивает. Но Джемин тут же будто снова взрывается. Он рукой закрывает себе глаза, потом с силой проводит по лицу уже двумя ладонями. Громко выдыхает. — Джено-о! — тянет почти насмешливо. — Какая к чёрту монетка взамен? Как ты себе эту чушь представляешь? Что я, спустя столько лет, буду отдавать ей обратно разбитые часы, говорить, давай по новой, всё не так? Так ты себе эту ерунду представляешь? Да кому это над… — Мне надо! — повышает голос Джено, тоже вмиг вспыхивая. Потому что ему — чушь. Ему — ерунда, значит, и слал он такую маленькую, но столько значащую просьбу к чёрту. Потому что Джемин не поверил Джено. И от этого, вот только от этого обидно и больнее всего. — Где они теперь? — Дома у родителей где-то лежат, — хмурится он. — Не знаю, отец забирал мои вещи из больницы, я не разбирал потом. Зачем мне теперь смотреть на них, говорят же, в разбитое стекло нельзя смотреться… — Да пошёл ты! — не выдерживает Джено, чувствуя только снова, как накатывает что-то сильное, до этого лишь сильно сдерживаемое. — Так сложно было это сделать?! Я тебя спрашиваю, это было так трудно, что ты не смог?.. Ну и подыхай дальше здесь тогда, у меня тоже больше нет идей! Видит, как во взгляде Джемина что-то мелькает, такое давно знакомое, но уже понять не может. Хочет ещё больше сказать под накатившей злостью, но не позволяет себе зайти так далеко. Лишь просто быстро выходит из квартиры, случайно дверью хлопает и быстрее к лифту. Задерживаться здесь больше не хочется. Вываливается из дома, вываливается в дождь, попадая сразу же и полностью в пониженную яркость шести утра, когда и вокруг особо никого. Никто так рано ещё не страдает, он начнёт это утро здесь первым. Натягивает капюшон, прячет глаза, прячется от людей, смотреть не хочется, никого не знать — тоже. Под ногами тающий снег, Джено оставляет после себя глубокие следы грубыми ботинками и думает: какая зима в марте, какая зима, какой дождь зимой? Находит себя прислонившимся головой к пластиковому щиту с рекламой о работе, рассматривает нехорошие надписи маркером, замазанные краской номера, где обещают помочь с наркозависимостью. Элитный район, важные цветом и обшитым материалом дома, а Джено думает, что остановки у них всё такие же одинаковые в любом месте города — люди одни и те же в них застревают. Он не замечает, сколько ждёт автобус, не помнит, чтобы с целью ждал. Просто стоял, смаргивая мерзкий и промозглый дождь, что всё равно попадал на него, как бы он не прятался в одежду. Немного не понимает, откуда вода, если лицо закрыл полностью, трёт глаза, а потом в салоне, усаживаясь на какое-то место в середине у окна, думает почему-то не о себе, а о словах сестры. Вспоминает так неожиданно то, что ему не нужно было тогда, но сейчас упрямо лезет в голову мыслями с её голосом. Ловит на себе чей-то взгляд из первых мест, усмехается и думает, что точно сам смахивает сейчас на асоциального девианта не немного, а полностью. Вид наверняка пугающий, красные глаза, сидит, сгорбившись, руки скрещены на груди, а головой бьётся о стекло, когда автобус бьёт колёсами по дорогам. В голове тысяча мыслей, но не одну он сейчас не желает. Думает о чём-то там пространном, прокручивает по новой моменты, сегодня убившие его. Не наступило утро ещё, а ему уже как-то не очень. Джено усмехается своим мыслям, отворачиваясь к окну и пялясь на просыпающийся город, который точно не проснётся сегодня, потому что пасмурное утро, мутное утро, никто не захочет вылезать из своих тёплых квартир. Зажимает кнопку домофона, стоит снова, упираясь лбом в холодный и мокрый металл двери, думая только лишь об одном, как ему плевать. Хотя плевать хотелось на одно другое, но это до сих пор играет в его голове, громче и громче. Он не чувствует, что уже может что-то слышать, распята нервная система, раз в пятый повторяет себе, зря ты. — Зря ты… Всегда такой мерзкий и пищащий звук даже не трогает его, не будит нисколько. Сестра точно так же открывает ему и входную дверь, что-то там шутя, толкая в плечо и кидая странные взгляды, поднимая брови. Он отворачивается, случайно шмыгая носом, нагибается, чтобы расшнуровать ботинок, и остаётся так и сидеть, закрывая ладонями глаза. Давит и давит, будто это поможет выкинуть воспоминания пары часов назад, когда под этими ладонями было что-то другое, такое… А нет больше продолжения, он обрывает. Верно, верно, тогда поступил верно, а сейчас сглупил. И теперь ему не просто хорошо. Ему хочется до ужаса и курить, и напиться, и сделать что-нибудь похуже, лишь бы ничего не чувствовать и не вспоминать. И снова кидает к Джемину. Задавался раньше вопросом, как тот может на постоянной так делать; больше не задаётся. Понял, когда самого приложило. — А чего ты так рано? — как обычно просто начинает она, протискиваясь, чтобы закрыть дверь. — Я почему-то думала, что ты хотя бы днём вернёшься, ну, типа, вы… Джено? Джено?.. Э-эй, Джено… Слышит её меняющийся в секунду голос, смотрит чуть, пряча своё лицо в сгибе локтя, даже не кривясь от сохранившейся влаги на куртке. — Джено-о?! — она опускается рядом, ладонями за голову и нарушает его мнимое спокойствие, притягивая к себе. Джено не удерживается, падает на колени, а она обнимает, спрашивая, что случилось. — Ты чего, Джено? — сожаление в её голосе в быстрых словах. — Он что-то сделал? Что, Джено? Что с тобой? Ты что-то сделал? Что случилось? Расскажи мне! Расскажи ей, в мыслях усмехается, ага, как же. Как же такое расскажешь, чего на самом деле не было? И он отстраняется от неё, а, встречая сопротивление, уже и толкать начинает, лишь бы не видеть никого. Её сейчас — так точно, слишком много знает, слишком будет поучать. — Ты что-то сказал ему? — тут же сменяет он свою начинавшуюся поддержку в противостояние. И Джено понимает, что тоже не может сдержаться. Но единственного, чего он никогда понимает — хотя сейчас об этом слишко сложно думать затуманенным разумом, — почему на самых близких-близких людей так легко сорваться и не чувствовать вину, говоря всё самое плохое. Кажется, по его резко вскинутому взгляду Еын всё понимает без каких-либо слов. Поднимает брови в жалостливом изгибе, грустнее лицом, тянет разочарованно его имя несколько долгих секунд. — Ну Джено, — снова повторяет она. — Ну зачем ты опять? И Джено не выдерживает. — Что Джено? — повышает он голос резко, даже не удивляясь, что не дрожит. — Почему вечно Джено? Почему это у тебя вечно я виноват, а не кто-то другой? Ни разу не подумала, что меня должна поддерживать, а не левых людей? — Что ты сказал ему? — твёрдо произносит она, скрещивая руки на груди. — А почему это я… — Да потому что всегда ты! — выкрикивает она ему, а потом выдыхает резко и в сторону смотрит, руками взмахнув на эмоциях. — Ну что, тебе так сложно было подождать ещё пару часов? Она не стоит на месте, скрывается где-то в своей комнате. — …подождать до трёх часов, — доносится глухо её голос, прибавляясь по мере того, как она снова появляется рядом с Джено с телефоном в руке. — Посидел бы там ещё… Что, так сложно было, не понимаю! — Зачем мне там сидеть? — тупо переспрашивает он. — Говорила этому, чёрт, что ты нахрен всё испортишь, — раздражённо выкидывает она, будто сама себе, когда что-то печатает. — Но нет же! Такой уверенный, придурок, был, что с тобой лучше будет… Ага, как же, я же тебя, Джено знаю… ты всегда какую-нибудь херню выкинешь неожиданно… Алло, да!!! Последнее слишком громко и даже зло выкрикивает в трубку телефона. — Я не ору, — она орёт в ответ говорящему. — Давай, быстрее разбирайся со своей кошкой, пусть ей когти быстрее стригут, усы, шерсть, че там дальше, мне плевать, из-за чего ты там паришься, этот уже вернулся! Да! Вот так! Я же говорила тебе, что ты нихрена ничего не понимаешь и нельзя было их двоих оставлять… Уф-ф, ладно уж… что мне твои извинения… Сейчас что-нибудь придумаю, позвоню ему, потом тебе. Жди. Она так же резко сбрасывает, Джено ничего не понимает да и не особо хочет разбираться, но своё упоминание выцепляет, и от этого раздражение накатывает по полной. Но он не спрашивает ничего. Не потому что считает, что выше чего-то там. Просто нет на это сил. Еын смотрит на экран, резко выдыхает с потерянным лицом, а потом дожидается гудков, и, когда говорит, Джено не верит. Он совсем забыл, как она может играть своим голосом, как притворяться, когда на лице нарисовано всё, что угодно, но только не честность. — Алло-о, — тянет она притворно мило и просто. — Привет, кроха! Спишь?.. Да?! О-ой, прости, пожалуйста, я перезвоню тогда позднее… нет-нет, ничего важного, спи… я потом позвоню. Уже не уснёшь?.. Ну… ну, ладно тогда… я просто хотела позвать тебя куда-нибудь. Встретиться. Я так соскучилась безумно по тебе, мне надо столько всего рассказать, хочу показать тебе браслет ещё, как сидит красиво. Ты точно поймёшь в этом больше или хотя бы скажешь, что классно сидит, а то от Джено ничего не добьёшься… что? А, нет-нет, его дома ещё нет. Не доехал ещё, наверное, не знаю, утро же, пробки… Ну, так ты придёшь? Нам нужно ещё отметить моё повышение, помнишь, ты говорил, что?.. Нет, сегодня! А когда потом? У тебя дела, у меня тоже выходной заканчивается, у этого соревы. Так что надо сегодня, как раз день хороший, погоду крутую сегодня обещали… да плевать, мы же всё равно в здании! Ну, так ты как? Согласен-согласен, я за тебя отвечаю, тебе всё понравится! Всё-ё, давай, жду тебя к одиннадцати сразу… а пока к тебе Юкхэй со своей кошкой заедет, ладно? А то, говорит, ему по пути, ты только не сердись, окей? Она на царапается больше, всё с тобой окей будет. Мы проследим! Да в смысле-е-е я в прошлый раз так же говорила?! Это он тогда говорил, вот ему не верь, а мне верь. Понял меня? Не слышу! Ладно-ладно… Всё, короче, жди меня через пару часов, сегодня мы не дадим тебе скучать! А вот давай без «давай», мы, может быть, соскучились, столько тебя не видели! Всё, давай. Я возражения не принимаю. Жди! Она отключается, и тут же сбрасывает с себя то выражение лица, с которым разговаривала. Пальцем больше не крутит пряди волос, нисколько не улыбается, не смеётся, не делает какое-либо сожаление. Устало вздыхает и ладонью по лицу проводит, будто снимая с себя что-то. — Ну, — хмыкает она. — Чего пялишься? — С кем ты… — разговаривала, хочет сказать Джено, но что-то ему не даёт. — Какое тебе, блять, дело, — вконец возвращается она к себе, к своей обозлённости и своим больно бьющим словам. — Иди, как всегда, думай о себе любимом. Иди и не мешай. Джено обозляется в ответ. — Чего это я тебе мешаю? — усмехается он, вставая и в спине даже больше не горбясь. Подбородок задирает. — Ты мне не мешаешь, — Еын сдаётся голосом, но смотреть прямо не перестаёт. — Просто ведёшь себя как мудак. Мог бы хотя бы раз откинуть свои заморочки и просто промолчать. Почему-то, когда ты тут валялся со своей температурой тридцать шесть и семь, мы вдвоём вокруг тебя ходили и каждой твоей прихоти потакали, всё помогали и не лезли больше с советами как-нельзя-было-делать. Да почти всё он для тебя тогда сделал, а ты хотя бы сейчас мог помолчать, а? Не видишь, что ли, насколько ему хреново, и лезешь со своими… да я даже не знаю, что ты ему опять сказал! А в том, что что-то это нехорошее, я уверена. Ты же нихрена не меняешься, а мог хотя бы раз попытаться. Нельзя было нормально поговорить, а не… не так, как выглядишь сейчас, по лицу же твоему всё видно, что что-то дерьмовое сделал, ты не умеешь врать. Неожиданно, и Джено смеётся. Только ему нисколько опять не смешно. Не знает, что делать с этим. — А почему это я вечно у тебя такой плохой? — срывается он. — Я пытался — слышишь, пытался! — поговорить с ним нормально, это он меня нахуй послал и из квартиры вышвырнул! Это он, а не я! Я даже ничего не делал, это он, он всё! Начал что-то там нести, чтобы я сваливал и больше не приходил никогда. Я нормально всё делал, это он, блять, как… Джено резко обрывает себя, когда видит, как на него смотрит Еын. Руки скрещены на груди, бровь одну выгибает и говорит уже ровно. Опускает его любыми способами, но Джено почему-то ненавидит себя. — А ты себя вспомни, — кивает она головой, — как вёл себя. Тогда, когда подрался. И как никого к себе не подпускал, думая, что сумеешь всё сам. Но вот как классно, ты даже тогда сам не помнил, в какое время тебе пить таблетки. Или не хотел… А мы с ним за тобой следили, чтобы ты ничего глупого не сделал, случайно не перепутал вилки в розетки… А! Это я так… не обращай внимания, шутить от тебя плохо научилась… А он один, не видишь, что ли? Джено… ты мой самый родной здесь и всегда, но именно сейчас ты мне очень неприятен. — Он всё равно сказал, чтобы я ушёл нахуй и надолго. И что даже нисколько больше не помнит обо мне. — Соврал. И она сама сдаётся, рвано выдыхая и так же рвано растирая ладонью лоб. На Джено уже не смотрит. — Подумать только, — с надрывом произносит она. — Машина. Целая машина, понимаешь?! Просто взяла и упала, ты понимаешь? Мне одну картинку представить сложно, трясёт пиздецки, а ему как… И то, что это снова повторилось… я поверить не могу до сих, что подобная херня может снова произойти, но… Блять, Джено, это невыносимо! Это так тяжело, я просто не понимаю, как справляется. А ещё его родители… Да наши в сравнении с ними это же просто счастье и радость, видишь? Ты, когда с Чонином ругался, хотя бы раз слышал, чтобы он тебе говорил, что ты ничего не стоишь? И я тоже нет… и я тоже бы от таких свалила куда подальше, потому что постоянный прессинг, уже не кажется, я верю, заставил бы меня хотеть, чтобы побыстрее переехала машина. Или, как вариант, спиться нахуй. И поднимает свой взгляд, растирая рукавом глаз. — Что, не видишь всё ещё? — хмыкает она, а потом резко сменяет тему, говоря куда-то в сторону: — Так странно, что наши травмы — не наша вина, но нам приходится нести полную ответственность за своё исцеление. Потом снова говорит, что ладно, что когда-нибудь да увидит, но Джено её больше не слушает. Он сбегает в свою комнату, тут же на пол скидывает куртку, желая лишь поскорее одного — уснуть. От слов сестры он вмиг устал, те, тяжёлые, сдавили всю его голову, заставляя болеть только так. — У тебя же сегодня нет смены? — заглядывает она в его комнату следом. — Чонин писал, что к девяти малого завезёт, ты проследи. А мне надо на работу, а потом мы с Юкхэем договорились встретиться… Говорит что-то ещё, говорит про обед, он её не слушает, не хочет и не может. Джено снова плохо от самого себя. Ему плевать на прошлое, плевать на то, что они вдвоём делали раньше друг с другом, не подписавшись на взаимное уважение. У них было только взаимное пользование друг другом без обязательств. Поэтому так легко было встречаться на следующий день, не чувствуя никакой вины за прошлые действия, поступки и слова. Не извинялись перед друг другом, потому что не было у них того доверия, которое бы гнало на вину. А теперь Джено плохо не от осознания того, что отдавал своё тело. Ему плохо от того, что поделился своей душой с Джемином, а тот так просто отказался. Наверное, Джено когда-то тоже так поступил с ним, но не может найти в воспоминаниях этого момента, ничего не зацепилось и не запомнилось под чувством вины. А теперь, когда они оба поняли, что больше не смогут так просто разбрасываться словами, что за них нужно теперь действительно просить прощения, но не сухими словами, а сердцем, то вот здесь сдали назад. Будто испугались. Или что-то другое, но Джено на способен думать ещё больше и искать ответы. Он слишком устал. Проблемы в семье убивали тогда всё живое в Джено. Сейчас это повторяется, но смотрит он со стороны и уже не на себя. Устал. Устал от непонимания себя и что творится с собственной головой от одних только мыслей о Джемине. Устал от Джемина, что так внезапно отказался от Джено, но, наверное — думает, — что тот как всегда смотрит вперёд и просчитывает все ходы. Наверное, так правильно, думает. Но именно сейчас, в этом момент подобное трудно принять, сосредотачиваясь только на своей боли, что заполняет больше разум, заставляя отдаться ей полностью. И Джено отдаётся, не найдя в себе силы больше бороться. Сегодня он устал, но завтра обязательно восстановится. Сегодня он позволяет себе зарыться лицом в подушку, спрятаться и без одеяла. Его спрячет собственная комната, которая на удивление единственная не хранит воспоминания Джемина, потому что его тут не было больше, чем на пару минут. За пару минут он ничего не делал, Джено и вспомнить ничего даже не может. Но он может вспомнить Джемина, что узнал сегодня. И больше не хочет сдерживаться, не хочет молчать и до боли стискивать зубы, выпуская рваные выдохи и вдохи, перемешанные со словами разочарования. Не скрывается, действительно плачет, как в первый день с ним. Но не из-за него. Тогда было от себя и того, как смог так бездумно опуститься, сейчас ещё больше, потому что опустился, придумав ему какой-то образ за время отсутствия Джемина. И это заблуждение разбилось о то, какой он на самом деле. Джено понял, что наступление весны, которое он так отчаянно ждал с решением всех своих проблем, просто наступило на него, прошлось и раздавило. Ничего не дало взамен, никаких извинений, никаких возвращений туда, откуда подобрало. Сегодня он разочаровался вконец, но завтра обязательно восстановится. Сегодня его сердце разбито, но завтра обязательно всё будет целым, потому что мозг говорит, что Джено справится. Так нагло подкидывает воспоминания Джемина, что почти месяц не появлялся, решив все свои проблемы сам и один. Кажется, у него он учится самому плохому. А завтра другие Джемин и Джено встретятся, чтобы не знать прошлое и начинать другое. Уже без друг друга. Но никто не помнит, что закончить по-настоящему так и не смогли, оставив чем-то использованным и испорченным, как раньше делали друг с другом.