Локдаун

— Боже, — Еын закатывает глаза и произносит шёпотом: — Она уже надоела звонить. — Я с ней в тот раз разговаривал, — стоит на своём Джено. — Больше не пойду. — А она меня достала, — шипит Еын. — Я принципиально не буду с ней разговаривать. — Ну и что предлагаешь? Камень-ножницы-бумагу? Еын кидает короткие взгляды на играющих, подмигивает Джено и зовёт громко к себе Джемина. Тот не особо понимает, но подходит, а за ним увязывается Сончан, обнимая за талию и ни в какую не желая отставать. — Гоу сюда, бэйб, — и сама за шею нагибает Джемина в их импровизированный круг сговора с Джено. — Короче, расклад такой: кто проиграет в КНБ, тот открывает дверь и запудривает мозги тётке Ким, чтобы она отвалила. И, пользуясь случаем, отвешивает подзатыльник Джено, снова возмущаясь, что она же говорила не слушать Уилл Ай Эма на всю квартиру на репите. Джено хочет в ответ, но сдерживается, потому что она всё ещё обнимает Джемина и держится за него же. Так что Джено… немного опасается, решает повременить со сдачей. — Я тоже! Я тоже! Я тоже буду играть! — О боже!!! Еын с Джено одновременно закатывают глаза, но сдаются. И это не под напором того, что Сончан требует. Просто опять Джемин. — Ладно, садись, — смиряется Еын, а Джемин тут же сгребает Сончана себе, усаживая на колени. — На счёт три… Раз… Два-три!!! Она резко выкрикивает последнее слово, но Джено знает этот её приём уже наизусть. Сначала будет медленно обводить всех присутствующих взглядом, подмигивая или поднимая брови, потом чуть побыстрее произнесёт счёт на «два», всё так же усыпляя бдительность, а «три» уже выкинет точно так же быстро, как самой последней свой знак. За столько лет выучил. Но почему-то первым всё же выходит Джемин. Снова. Как и вчера, как и в игре в карты, как в других. Никто не понимает, что за чудеса, Джемин пожимает плечами, лишь отвечая, что не задумывается над победой, просто играет. Еын ему не доверяет, своей целью делает так, чтобы опустить его хотя бы раз, потому что за эту неделю, что почти каждый вечер вместе, ещё ничего не вышло. Её это не расстраивает. Её это кидает в азарт и гонку. Изворачивается только так, обманывает запросто, юлит и подставляет даже Джено, но у Джемина выиграть не получается. Про себя Джено даже молчит, с ним, с Джемином, у него не просто ничего не складывается. Всё просто и слишком ровно проходит, лениво и неинтересно. Как и сейчас. Но Джено нисколько это не трогает, он почти подскакивает на месте, потому что вышел вторым. Безумно радуется, выкрикивает какое-то слишком воодушевлённое «ес», сжимая кулак. Показывает сестре украдкой средний палец, а потом исправляется. Высовывает язык. — Слушайте, — начинает ныть она. — Ну так же совсем нечестно, что я с ребёнком соревнуюсь! Давайте, мальчики, кто-нибудь из вас станет в этот решающий момент мужчиной, заступится за несмышлёную малютку, за маленького ребёнка, Джемин, проиграй… ой, то есть я хотела сказать, Джемин, поиграй за Сончана. Сыграй давай. Джемин пожимает плечами, соглашаясь. — Ну ладно, — просто отвечает он и снова усаживается на белый ковёр. И Джено, наблюдая с великим интересом за этой разворачивающейся невероятной битвой, даже не знает, за кого ему болеть. Вроде бы и сестре хочется отомстить, а вроде бы и самому интересно, когда Джемин проиграет. — Так! — обрывает Еын, когда замечает, что Джемин взялся за руку Сончана, готовый выставить пальцы вместо него. — Не подсказывать! Что, не понял, что ли? Ты не играешь за него, а выполняешь задание. За него. — Странные у вас какие-то правила, — хмыкает Джемин. — Ну да впрочем, не вижу ничего плохого. Давай, малыш, как тебе хочется делай. Сончан хочет камень, он его выбирает и проигрывает, попадаясь на бумагу Еын. Разочарованно взмахивает руками под своё очень грустное «ну-у как же так!», Джено хлопает по руке Еын, когда она выставляет её за спину. Даёт пять. — Блин, как грустно, — ей не грустно. — Ну, малыш, давай, уболтай её, скажи, что у Джено депрес и ему плохо без репа. — Опять ты за своё! — не выдерживает Джено. — Придумай что-то новенькое, на прошлой неделе это говорила. — Ты чего, — вмиг толкает она его в плечо. — Не было такого! Я не повторяюсь в своих… Джемин, скажи ему! Она кидает это в спину уходящему так спокойно и без споров и отнекиваний Джемину. Он почти открывает дверь. — Что сказать? — Импровизируй, детка! — смеясь, выкрикивает она, забывая прошлое и прячась в настоящем. — Только не сильно, а то она женщина впечатлительная, гляди, следи, чтобы у Джено конкуренты не появились. Джено тоже подхватывает Сончана под руки, и они уже втроём сидят за аркой стены, шикают друг на друга, чтобы не выглядывали, не отсвечивали, вообще не показывали своё существование, пока Джемин всё разруливает так круто. А в том, что это будет круто, Еын и Джено уверены. И то, как плавно и легко открывает дверь Джемин, расслаблено произнося своё «здравствуйте», как оно наталкивается на бешено-обрывочное «выключитенемедленно вашумузыкучтовыустроилимояголова» с лестничной площадки, как обрывается, повисая неловкостью с одной стороны. С одной — потому что Джено даже тут чувствует, как Джемину абсолютно плевать, когда так нараспев произносит какой-то вежливый и заученный набор из извинений, что так… трогает женщину. — Боже… Джено! — Еын задыхается от смеха и рукой стучит в пол. — Она щас уведёт твоего парня. Джено закатывает глаза, порядком так устав за неделю от подобных «приколов» сестры. — Может, хватит уже? — устало произносит он, вздыхая. — Ты же понимаешь, что не надо мной уже смеёшься, а над своим… другом? — Я не издеваюсь, — вмиг становится она серьёзной. — Я готовлюсь. Потому что что? Потому что вы сейчас мне так знатно съешьте мозги за пару месяцев, а потом возьмёте и сойдётесь так просто. И всё! И всё нормально, будете глазками так хлопать, мол, а мы что, а мы ничего… Я вас двоих уже всех прочитала, узнала и поняла. Джено тоже серьёзно просит её перестать. Перестать нести чушь, перестать строить дурацкие догадки, перестать планировать какое-то странное будущее, у которого нет смысла. Пытается доказать, что это его жизнь, что ему виднее и чтобы сестра не вмешивалась, придумывая себе что-то там заоблачное. — Да затихни, дай послушать, — шикает она на него, не обращая ровно никакого внимания на просьбы прекратить убого шутить про него и Джемина. — Нифига не слышно, Джено подвинься! Джено выпадает, не понимая, как эти два момента связаны. — А давайте я схожу и подслушаю, о чём они говорят, — внезапно предлагает Сончан, напоминая о себе и не желая больше, чтобы Джено ладонью рот ему закрывал. Еын неуверенно уже смотрит, как бы без слов спрашивая, что из этого выйдет. И Джено пожимает плечом, потому что не какой-нибудь там ясновидящий, чтобы знать ответы на все её вопросы. Сончан не дожидается их разрешения, выползает, легко прокатившись по паркету на коленях и уже подбегает к Джемину, снова обнимая его. Сидеть неудобно, выглядывать, когда рядом ещё и Еын желает занять себе побольше места у стены, — так вообще. И Джено быстро перебегает на другую сторону у выступа арки, свободно устраиваясь и наблюдая. Видит, как Джемин, наплевав опять на всё, подхватывает на руки Сончана, тот руки сцепляет на его шее. Из-за орущей музыки и сменяющихся битов трека слышно урывками, но уловить, что соседка внезапно расхваливает малого, у Джено получается. Весьма удивляется, переглядываясь с Еын, которая без звука смеётся. — Я хочу это слышать! — заворожённо произносит она. Джено её осаждает, шикая и толкая обратно, говоря, что соседка в таком случае точно перестанет вешать лапшу на уши Джемину и что-то там заливать, какие они все хорошие и дружные соседи. «А кем вы приходитесь…», «А как вы познакомились…», «А заглядывайте и ко мне на чай» и прочие «а», у Джено скрипят зубы от подобных состроенных глазок женщины, которой Джемин точно в сыновья годится. Еын просто ложится на пол, умирая со смеху. — Господи-и, — находит она в себе силы произнести ровно, не смеясь через раз. — Да она же его клеит, кошмар какой… тащи телефон, надо записать! — Да иди ты нахрен, а, — не выдерживает Джено. Хотя да, он улыбается, потому что смешно, как Джемин отвечает ей какими-то заученными и деловыми фразами, сочиняет какую-то историю, что он тут родственник и навестил дорогих ему… родственников. Заливает, как нравится город, какие местные люди приветливые и готовые подсказать, если что, если он не понимает по картам, где место. Сочиняет, что желал бы здесь как-нибудь провести отпуск примерно в конце июня, постепенно переходя на какой-то странный акцент. Говорит какие-то комплименты женщине, что рад познакомиться с новыми и такими хорошими людьми, сворачивая разговор. Но разговор со стороны миссис Ким сворачиваться не хочет, она настойчиво пытается выбить у такого «интеллигентного молодого человека» приглашение и к ней в гости, за знакомство, за что-то ещё там, говорит, что знает в этом доме, кто продаёт квартиры. Совсем неожиданно предлагает свою помощь уже вот так просто в покупке, Джемин обещает подумать. А потом Сончану надоедает выслушивать такую нудятину и он совершенно неожиданно для Джено говорит, что Джемин занят. — Моя школа! — гордо поднимает голову Еын. — Это я его научила так говорить. — Кого? — не понимает Джено и тупит. — Ну не Джемина же. Она громко смеётся, уже не скрываясь, и Джено теряет момент, когда не особо любимые соседи отваливают. — Что, завтра к нам не приедешь теперь? — отсмеявшись, обращается она к подошедшему Джемину с Сончаном на руках. — Да отпусти ты его, сколько раз тебе повторять, что нельзя… дурачок, что ли… — Да, — серьёзно кивает Джемин, а через пару секунд добавляет, исправляясь: — Не приеду. Выпускает Сончана из рук, тот сразу же сбегает. — А это всё потому, что не надо красоваться и ходить таким Дже Бондом во всём чёрном, — поучает она его и будто невидимую пыль смахивает с плеча. — Всё было круто, когда ты в адике, в спортивках тут тусовался, и никто тебя не замечал, принимая за тупенького Джено. — Ты когда успокоишься уже, — снова взвывает Джено, порядком так устав. — Я после работы, — не замечает насмешливой шутки Джемин. — Не успел переодеться. — Да лан отмазываться, — отмахивается Еын. — Если бы ты захотел, то на всё бы нашёл время… Ну, да ладно! Не захотел, так не захотел… Не мне тебя учить. Просто неудобно же, и ты каждый раз уезжаешь, испортив себе рубашку. То пластилин, то краска, мне уже жалко твои крутые шмотки, если честно. Джемин незаинтересованно пожимает плечами, отвечая, что ему нечего жалеть. А потом возвращается молнией Сончан, утягивая его на огромный диван, потому что время мультиков. И Джемин так просто уходит от Еын, когда его за руку тащит Сончан, а потом устраивается рядом, прижимаясь сильнее. — А ты всё-таки круто её так отвлёк, — Еын подсаживается рядом с ним. — Но лучше так не делай больше, а то вдруг она всерьёз воспримет, и тогда всё… У Джено будет инфаркт от проигранной битвы, о которой он даже не знал. — Я всё слышу! — кидает ей Джено, уходя к себе в комнату. — Когда говоришь обо мне, то хотя бы громкость сбавляй, а не специально её увеличивай. — Завидуй молча, — кричит она ему. Говорит что-то Джемину, он тихонько смеётся, Сончан тоже просит рассказать ему, тоже хочет посмеяться. Дальше Джено не слушает, уходя к себе спать, потому что завтра рано с утра на смену. Принимает душ, в голове тысяча мыслей, но, когда выходит из ванной комнаты, то не может вспомнить ни одну. А потом снова неправильная рефлексия, неправильный сам и всё такое неправильное с Джемином. Из мыслей всё так же не уходит последняя неделя, последние слова, что Джемин ему сказал ему тем утром. Вернее, после прислал сообщением через час. И Джено о них нисколько не думал, просто прочитал и забыл. Не смог понять, не время было. В тот день важным было лишь своё, своеобразные извинения от Джемина в стиле «так будет лучше для тебя» Джено принять был не в состоянии. «Клянусь, всё, до чего я дотрагиваюсь, ломается и не важно, что это. Поэтому больше не хочу видеть тебя», — было оставлено прочитанным у Джено и нисколько не услышанным. Понимать его извращения в языке и использовании слов, только как знает сам их Джемин, — эта способность временно была деактивирована тогда в Джено. Но шли дни, он постепенно утихал сам, утихали события и эмоции. Начинал остывать и думать. Опять думать, Еын уже запрещала ему это делать, но Джено упрямо продолжал, потому что по-другому не умел. И он по несколько раз в день мог перечитывать эти последние слова Джемина, рассматривая их и так, и так, под разными углами, в разном свете. Пытался понять, кто до такого его надоумил, не выдержал и сорвался в один день, написал прямо: «Кто тебе вбил это в голову?» И теперь уже его сообщение висело который день прочитанным такого-то числа месяца марта у Джено, когда бы он не заглянул. Усмехался только про себя, что часто мог видеть пометку, что этот пользователь выключил уведомления. Как будто замена слежке в соцсетях за сетевым статусом. Джено не нравилось видеть его таким. Хотелось обратно его наглую уверенность в своих действиях, его непробиваемость и невосприимчивость ни к чему. Разбитость не хотелось — и тут же самого от себя тошнило, потому что как так мог что-то там желать, не зная самого Джемина, не являясь кем-то ему вообще на самом-то деле. На самом-то деле летели недели, Джено после думал только, что они теперь те самые два незнакомца, которые знают друг о друге всё. Как оказалось — не всё. Даже будет вернее — что абсолютно ничего. Да что там, он и сейчас не знает такие важные и общепринятые детали, как, например, дата рождения, его любимый цвет и любимый кофе. Но всё это так неважно, так бессмысленно, когда они понимали друг друга на каком-то другом уровне, и этот уровень был — боль их жизни. И, когда раньше разговаривали задолго до появления каких-либо здравых мыслей друг о друге, Джено не чувствовал вины за себя, за свои поступки, за то, что делал, потому что мог делать — никому из них двоих не было дела, чтобы кто-то остановил, а самому ему было плевать. Он знал это всё, знал. И сейчас не понимает, хочет ли вернуться обратно в то время, когда не знали друг друга, оставались непричастными ни к чему; чисто «деловые отношения». Джемин совершил одну единственную ошибку, вернувшись, чтобы помочь, а теперь оставил на Джено все остальные. И Джено их делает, каждый раз после давя на лицо ладонями и спрашивая себя даже не что он делает, а просто уже что творит? Кидает из стороны в стороны от неожиданного смешения заботы и беспокойства до отрицания самого себя. Боится лишь, чтобы под чем-нибудь не сорвало башню, не наделал больше дел, не наговорил лишнего под помутнённым рассудком, не помня себя. А ведь знает, что спокойно может сделать подобное и первое время нисколько не будет сожалеть, уверенный только в правильности своих действий. Мысли убивают Джено. Хотел снова получить «старого» Джемина, даже не зная, что подразумевал под подобными словами, а когда снова увидел его такого без лишних эмоций, в чёрной рубашке, строгих брюках и с уложенными волосами, с лицом, не выражающим ничего читаемого, то чуть не взвыл. Стал верить в силу мыслей, пообещал себе быть осторожным с желаниями. Себя не понимает, путаясь с каждым днём в днях, мыслями в мыслях. Видит, как разваливается, но помочь себе отказывается, не находя в этом необходимости. «Мне нормально», — говорит себе каждый раз, правда в своей же голове звучит чужим голосом. А у Джемина дела вроде бы тоже налаживаются… Джено не спрашивал, но так думает, смотря на на него и узнавая из деталей. Видит снова его машину, чёрную, такую блестящую и такую с гаснущими воспоминаниями, что в ней было. Всё проходит, исчезают из памяти их долгие разговоры, их перепалки, что-то шутливое с только их пониманием действительности, которая так спонтанно рождалась из них двоих, таких разных друг для друга, но внезапно оказавшихся похожими. …Потом, вроде бы, вытягивает из мелькнувших деталей, что Джемин одевается так лишь потому, что совмещать и форму, и дресс-код на работе ему до ужаса лень, поэтому нашёл простую альтернативу в классике из чёрного. Кажется, что вызнавать подробности выше него или просто не хватает храбрости спросить у сестры, Джено сам додумывает, словно собирая пазл. Находит верным, что и отношения в семье будто у Джемина выравниваются, если снова занят какой-то незамысловатой работой с бумажками. Тот день, когда он вернулся, Джено вспоминать не нравится. Не то чтобы первый был хороший, но второй… Кажется, Еын с Юкхэем в своём невообразимом дуэте что-то немного подправили тогда в Джемине, что он отказался от своих убеждений и от своих «к вам не приду», потому что уже через день, следующим вечером, заехал. Но заехал он только к Сончану. И обнимал снова так, будто не три недели с лишним не видел, а несколько лет. Или это только показалось Джено, но он больше так не думает, когда после случайно перекидывался парой слов с сестрой в отдалении. Оба нашли странным, что перед отлётом Сончан точно так же обнимал Джемина и предлагал такое наивное: «Может, тебе не нужно никуда идти?» И потом, смотря на все произошедшие события, которые в понимании у Джено только со слов и неясных выброшенных комментариев, он думает, как же по-дурацки всё вышло. А Джемин всё смеётся и называет это средневековой глупостью в нашем веке. Но тем не менее он здесь. В их квартире, и уделяет всё внимание Сончану за ту пару часов, когда заезжает. Покупает ему игрушки, покупает сладости, покупает прочие безделушки. Сидит только с ним, коленями опускаясь на их белый ковёр, слушает бесконечную болтовню ребёнка, от которой так устали Еын и Джено, хотя признаваться в подобном перед Джемином до сих пор не могли. Хватило одного глупого вопроса невпопад от Еын к Джемину со смешливым посылом: «Что, детей любишь?» Но тот взгляд и те слова Джено запомнил надолго, настолько сильно они в нём отпечатались. Заставили о себе думать. Джемин так и ответил, прямо смотря в глаза, нисколько не улыбаясь ей по-старому. Спросил, что она за глупость выдала. Попросил больше подобного его не спрашивать, потому что либо он содержание вопроса не понимает, либо оно в корне неверное. Сказал, что такие вот «нелюбители детей» ничем не отличаются ни от расистов, ни от чего ещё подобного. Потому что как можно говорить подобное вообще, спросил он, метя в удивление, но на лице его отображалась лишь еле скрываемая злость. Кажется, Еын его задела и очень сильно, но сама она после ничего не произнесла даже в ответ, просто стояла и пусто смотрела на него. А тем временем Сончан всё больше и больше тянулся к такому незнакомому Джемину, много и радостно рассказывал про своего отца, как классно — по его словам — с ним, и одновременно так отвыкал от Еын с Джено, не желая уделять им особого внимания. Только если это не завтра-обед-ужин или что-то из подобного и жизненно необходимого. Уже не казалось, Джемин действительно начинал души не чаять в Сончане, и это так не похоже было на него. Совсем не вязалось с его таким образом, не верилось, что так может быть. Джено даже не знал, что Джемин может быть таким добрым и заботливым, но наблюдая каждый раз за тем вниманием, что всё и полностью давал Сончану за те ничтожные часы, на которые к нему заезжал до восьми или половины девятого, то и не знал, как себя уже дальше вести. С ним, с Джено, Джемин никогда таким не был, но и тут уже не уверен, подставляя под сомнение всё своё прежнее восприятие мира. Самое худшее в Джено, и он это понимает, — родившееся желание исправить Джемина и сказать, как ему будет лучше. Хотя сам Джено уверен, если кто начал бы его поучать из «ненужных» людей, то просто не вынес и послал. Грубо бы послал. Знает, всё знает. Но делает.

Джемин неожиданно ловит его у двери ванной, вырывая только так из тянущих на дно мыслей. Стоит рядом, в полуметре, готовый к чему-то, что Джено так трудно сейчас воспринять. Единственно мелькнувшая мысль была, да и она о том, что, спасибо, додумался после душа напялить на себя уже сразу пижаму, а не красоваться в одном полотенце на бёдрах по пути до своей комнаты. — Ну, — начинает Джено устало, — и что теперь тебе от меня что-то понадобилось? — Извиниться хотел за то… — Джемин заминается, и Джено видит, как тот рассматривает его влажные волосы, с которых мерзко и холодно капает вода. — Утро. — Извиняйся. — Извини. — Принято. Джено думает, страннее разговора с Джемином у него никогда не было. Или они все такие, что он просто не может разобрать ничего? «Принято», — хотя очень хочется под внезапно проснувшейся обидой послать его куда подальше и снова. Но Джено понимает, что дурить здесь ни к чему, что пора говорить как «взрослые и серьёзные», что… И много других «что», он просто вздыхает и поворачивается к Джемину, который почему-то стоит рядом. Почему-то не ушёл. — Что-то ещё? — Джено смотрит в стену и пытается придать своему голосу максимум незаинтересованности и простоты. — Я всё думал над твоими словами, — начинает Джемин, но в его голосе нисколько сомнений, сплошная уверенность. И это не даёт веры Джено. Уже не кажется, а видно, что Джемин настроен серьёзно, наверное, слишком усердно думал. Джено усмехается: тогда тому не нужно было ничего от него, сейчас уже самому от Джемина не нужно ничего. Единственное, в чём уверен, что тогда не ошибся, но все его прежние мысли настолько разбиты, что он даже не решился их собирать. Так и оставил испорченными и использованными, влечения вернуться к ним Джено не чувствует, его ничего не тревожит и не бьёт необходимостью. Он тоже подумал, что для него будет лучше. А теперь его злит, что Джемин сам же не верен своим словам. Говорил: ты либо уходи и не возвращайся, либо вообще не уходи. Соврал. Говорил: без него будет лучше, но он снова тут. Соврал. Говорит: — Попробуем быть друзьями. Говорил: не получится из них никаких друзей, потому что оба помнят прошлое слишком хорошо, но так уверенно теперь сам требует обратное. И Джено именно в эту секунду трудно принять какое-то верное решение, потому что в его голове только первое с отрицательным ответом. Именно сейчас он даже не хочет верить Джемину. Его всегда такой уверенный и настойчивый голос именно сейчас отталкивает Джено. Не даёт времени подумать, говорит прямо и желает лишь своего. Джено больше не хочет подобного отношения к себе. Знает, что и сам поступал так раньше, но видит верным то их решение. Обрубить всё на начале, не потому что не хочется больше ошибаться и искать — здесь просто нежелание обжечься снова. Джено не желает попадать снова в тот момент, где хочет лишь одного — чтобы не болели его мысли, уверен, подобного больше не вынести ему. Он слишком хорошо помнит себя тем утром: настолько было тяжело справиться с неожиданными чувствами, что они после долгого сна просто заблокировались. Просто враз — и будто ушли, оставив после себя из него какое-то подобие человека, пустоту и безразличие. Неспособность первые дни после нормально реагировать на яркие факторы, на чужие эмоции и громкие радостные слова. Повторения он боится, когда сейчас даже боится радоваться, что всё то прошло, наконец. Джено боится себя и того, что не знал, как умеет чувствовать, когда они с Джемином просто никто друг другу. Ещё больше боится, что бы с ним случилось, если бы он что-то чувствовал к Джемину. А после того, как один всё пережил, даже последние к Джемину жалость, сострадание и боязнь пропали. — Не вижу в этом необходимости, — пожимает он плечом, но в глаза Джемину не смотрит. — Ты скоро свалишь, меньше пяти месяцев осталось, к чему что-то начинать? Джемин тут же напрягается. — Откуда ты это знаешь? И из его голоса пропадает вмиг вся прежняя — деланная, как оказалось — мягкость. — Услышал, — пытается Джено в честность и не думает, что как-то там обманывает. Джемин молчит с полминуты, а потом будто бы сдаётся, возвращаясь в то своё преподношение расслабленности и уверенности в себе. В своих словах. — Хотелось хотя бы так после себя не оставлять плохих воспоминаний. — Всё нормально, — отвечает ему Джено и здесь уже только его коротит, он лжёт. — Столько всего произошло, события заменяют друг друга, не умещаются в моей башке. Не беспокойся. Всё нормально. Он отвечает ровно и без намёка на улыбку, но Джемин неожиданно смеётся. Немного, конечно, совсем слабо, но смеётся, будто чему-то своему. Коротко. — Я это давно заметил, — смотрит он в сторону, большим пальцем будто стирая с себя тень улыбки. — Да ну? — выгибает Джено бровь, но улыбнуться он не в состоянии. Джемин выставляет перед собой ладони. — Ладно-ладно, — начинает он быстро. — Извини, не хотел тебя обидеть… — Так, ладно… — уже раздражённо и громко выдыхает Джено, дёргаясь в сторону, голову резко отворачивает. — Давай заканчивать это подобие чего-то там… Тебя слушать у меня нет никаких сил, я устал после смены, у меня завтра смена и… И ещё много чего. Не дожидается какого-либо ответа от Джемина, обходит его, думает, что сбегает. И не отрицает этого. Хуже от своих же слов опять. Не хотел говорить так тяжело и жёстко, но всё снова вырвалось. Не хотелось снова делать больно им двоим, но в который раз убеждается, что решение одного человека для двоих — неверное. Не хотел поступать, как Джемин с ним, никогда не думал, что справляться и принимать решение без участия другого будет лучшим вариантом, но именно сейчас сам всё это делает. Хотя понимает, что ничего такого не сказал, но в его голове слишком много просыпающихся мыслей, которые заставляют снова чувствовать себя неправильно и неправильным. Поэтому избегать. Только этому может сейчас доверять так полностью. Потому что то, что он говорит — ничто в сравнении с тем, что он чувствует. Снова не дал никакого шанса. Им. Хотя не верит, что что-нибудь и когда-нибудь бы вышло. Но тут же понимает всю глупость своего поведения, и, не сделав и десяти шагов, возвращается. Пытается ослабить ситуацию, рукой лоб растирает и говорит более спокойно. — Я спать хочу, мне завтра рано вставать, — выдыхает Джено. — Давай просто оставим всё, как есть, и пытаться ничего не будем? «Всё равно ты скоро уедешь домой», — хочет было добавить снова, но вовремя себя сдерживает. Напоминать не хочется. Джемин ему ничего не отвечает, смотрит только нечитаемо. И Джено не выдерживает на себе снова этот взгляд. Уходит, сбегает, бросает Джемина, бросает короткое ему «выключи свет — будешь уходить». Происходит какая-то муть, он не понимает, не чувствует, что находится в собственном доме, где должно быть безопасно. Везде Джемин, везде любое воспоминание. И с ним сложно. Снова скрыться в своей комнате — горит яркой целью у Джено, но, как всегда, всё мимо него. Джемин не дал подтверждения — вот что бьёт в голове Джено. Скрыться в своей комнате не выходит, а выходит к ним Еын, улыбаясь и держа в руках какой-то цветок в горшке, на котором Джено даже подвисает — думал, ничего у них не осталось, после того, как проводили «массовую зачистку» в собственной квартире. — О, парни! — весело начинает она. — Как хорошо, как же удачно, что вы здесь вместе стоите. Очень мне нужны… да помогите же, а! Не видите, что ли, мне тяжело эту штуку нести?! Джено уверен, что она это специально говорит, не желая тащить свои же вещи, и поэтому не подрывается к сестре. Как сразу же делает это Джемин. Хочется закатить глаза на это представление, потому что обычный комнатный цветок, что так легко и просто умещается в двух ладонях, а Еын что-то там сочиняет про «тяжести». Джемин же заносит по её указаниям в ванную, но что-то путает и оставляет горшок в ванне. И Джено тут же думает, что если бы сам такое случайно сделал, то как минимум получил бы возмущённые вздохи и пару нелестных словечек, но к Джемину от неё только неловкое хихиканье и «хочешь сделать всё правильное — делай сама». — Мне мои родители на день рождения подарили дерево, блять. Еын просто говорит, но стукает — как оказалось, нисколько не тяжёлым — горшком о поверхность тумбы. И растение тут же отзывается нерадостно, шурша и опадая листьями, чем вызывает удивление в её широко открытых глазах. — Ой, — фыркает она. — По-моему, я долго его не поливала. А потом — не кажется, она специально это делает, — пародирует Джемина. Или просто подражает, метит в акцент. Подхватывает руками пластиковый тёмный горшок и трясёт растением, совсем не жалея бедное. — Фалу-у-эр, оу ма га-ад!!! — насмешливо завывает, а потом так же быстро оставляет цветок в покое и вчитывается по слогам в этикетку. — Это-о… фикус микрокарпа Гинсенг дэ-восемнадцать… аш-сорок! Прикладывает резко руку к губами, почти хлопает и снова рисует удивление. Джено не видит ничего смешного, но видит, как украдкой улыбается Джемин, наблюдая заинтересованно за всем разворачивающимся представлением. — Что за название, бл… — Еын отрывает руки от лица и снова берётся за горшок, читая: — «Регулярный полив по мере подсыха…» блять… я месяц не поливала… Нисколько не смеётся, голос делает низким. Джено даже кажется, что она задумалась. Над своим поведением, ага. — «Предпочитает светлое место или полу…» — продолжает она зачитывать, а потом снова взрывается, руками хлопая по своим бокам. — Предпочитает он, блять! Я, может быть, тоже дохера чё предпочитаю! Подай мне, пожалуйста, вон ту бутылку… да, за тобой… И Джемин отмирает, руки перестаёт скрещивать на груди, подаёт ей бутылку с водой и снова принимается с интересом следить за происходящим. Но комментариев каких-то не высказывает, просто рядом. Осыпавшиеся листики подбирает и подсовывает обратно в горшок. Джено закатывает глаза, думая лишь о том, зачем сам тут стоит и всё это слушает, ведь очевидно же, что этих двоих к живым растениям подпускать и близко нельзя. — Чё дают, то и будешь жрать, ёб твою мать, — монотонно произносит Еын под сдавленный смех Джемина, пока льёт воду из бутылки. — Всё или ещё надо? — Что там дальше по инструкции твоей запоздалой? — подаёт внезапно голос Джемин. — «Удобрять с весны до осени один раз в две недели», — зачитывает она, а потом смотрит на Джемина. — Удобрять? Это что… типа, добрый? Джено стоит в дверях, опираясь о косяк, руки складывает на груди. И думает, какие же эти двое дураки. — Хоро-о-ший, — тянет Джемин с полной серьёзностью на лице, когда гладит рукой по мощному стволу растения. А потом выставляет большой палец вверх. — Классный… А что надо делать-то?.. Удобряю… ты молодец… ты хоро… — Ну всё, отдай, — Еын снова поднимает горшок. — Похож на мандрагору из «Гарри Поттера». Джемин ещё раз подбирает упавший лист. И ещё один. А потом и второй. — С него падают листья, — морщится Еын, и выбирает их из земли, складывая горкой на столешнице. — Это значит он умирает или чё с ним происходит? — Он линяет, — предполагает тупо Джемин. — Это кошка? И набирающее было обороты их веселье тут же прерывается, когда раздаётся слишком громкий звук входящего сообщения. Не телефона Еын. Джено смотрит, как расслабленно и лениво Джемин вытаскивает свой уже новый чёрный телефон из кармана таких же чёрных классических — ненавистных Джено — брюк, смотрит, как тут же с его лица пропадает вся было лёгкая весёлость, улыбка сползает и растворяется, сменяясь раздражённым искривлением тонких губ. Джемин набирает номер и слушает парочку громких гудков, уже резко срываясь с места и выходя из ванной. — Какого чёрта, Джон?! Он срывается злобным рыком.

***

Джено думает, ему неинтересно, но делает свой голос максимально расслабленным и ленивым и как бы невзначай спрашивает у Еын: — А что, твой новый и крутой друг сегодня не заедет, что ли? Слово «друг» очень не хотелось выделять, но так вышло. Получилось. У Джено, оказалось, тоже появилось то, на чём он западает. Не одна Еын страдает, он всегда с ней. — Сказал, что у него закончился курс лечения и теперь уходит в отрыв, — не задумываясь, бросает она, но тут же поднимает голову и смотрит на Джено. — Сегодня с этим своим ненаглядным заглядывал ко мне на работу, а потом не знаю даже, что они дальше делали. Вроде… в бар собирались… Дописывает ещё пару слов, стучит по клавишам чисто по инерции, а потом неожиданно резко закрывает крышку ноутбука, чем привлекает внимание Джено. — Слушай, — начинает она, кусая губы. — Точно! Точно, надо бы позвонить… надеюсь, не сдохли там. Джено завывает и накрывает свою голову подушкой. Пытается говорить Еын, чтобы не звонила при нём, не хочет знать, не хочет слышать и как-либо взаимодействовать косвенно, но тут же получает в ответ, чтобы сам сваливал с дивана. А сваливать с дивана Джено не желает, любит его точно так же, как и Еын — это у них одинаковое, это не отобрать. Диван большой, вмещает их двоих и кучу подушек, притащенных из других комнат. На диване жить даже можно, но они любят просто проводить вечера, занятый каждый чем-то своим. В частности, Джено просто лежит часами без сил после смены, не находя себя способным даже удивиться, как это Еын со своим повышением и вообще полнейшей радостью в жизни успевает ещё снова за кого-то домашку делать. Сам он больше за деньгами не гонится, за лишнюю работу не берётся. То, что у него лежит в запасе, вроде бы как и приносит чувство стабильности, уверенности, даже какой-то безопасности, но вот радости — нисколько. Ему вдруг и как-то за раз стало ничего не интересно, нет желания даже пойти и купить себе какую-нибудь вещь, а ещё так недавно думал — были бы деньги и не было бы проблем. Но вот сейчас что-то больше не уверен в своих словах, оказывается, проблемы просто его любят и единственные хотят остаться с ним навсегда. И всё же… знать этим тихим, но таким тоскливым вечером после работы о том, что Джемин сейчас где-то и с кем-то весело проводит время в баре, вот вообще нисколько не хочется. Но подниматься с дивана и тащиться в свою комнату — всё-таки больше. Неожиданно Джено лишь хочет, чтобы подушка давила посильнее, но убирает сам же её от себя, потому что становится нечем дышать. И он немигающим взглядом пялится на мигающую серебристую гирлянду, от потолка до пола падающую, словно капли дождя. — Не поняла! — слышит он громкий голос своей сестры даже через эту толщу. — А почему ты на его телефон отвечаешь? Где сам мистер-спорт-это… Что, оказался не «сила»? Она удивляется и добавляет, что честно ожидала увидеть картинку совсем наоборот по видеосвязи. — Поверь мне, я тоже, — сдавленным голосом отвечает ей Джемин. — Это я!.. Я! Мечтал ползти еле-еле домой бухой вхлам и ничего не соображать, а не наоборот. Или уснуть где-нибудь за стойкой или под, чтобы потом меня охрана вытолкала на улицу… Один, понимаешь, один хотел! Какого чёрта он увязался за мной, вот скажи мне, а? Еын хмыкает, пытается таким образом спрятать то, как на самом деле эта ситуация только заставляет её улыбаться. — Помнится, он хотел проследить за тобой, — тянет она насмешливо и телефон переворачивает, упирая о подушку, чтобы не падал. — Проследил? — в ответ ей таким же тоном Джемин. — Думаю, он даже в таком виде прекрасно справился со своей поставленной целью. Как видишь, мы тебя не потеряли в очередном запое. Джемин отмахивается, говорит: «Да какой там запой». Говорит, так, чисто выходной. А потом замолкает, оставляя лишь какие-то шуршащие звуки. Но и скоро возвращается со словами, чтобы кто-то там «смотрел и поздоровался». — Но-но! — повышает Еын голос. — Он, конечно, тупенький немного сейчас, но по щекам ты его так сильно не хлопай. А то что, хочешь после стольких лет ему вернуть долг и тоже выбить зубы? — Он не немного… Снова слышится сдавленный голос Джемина, он кого-то пытается поставить на ноги. Еын в свою очередь подбадривает, говорит, что не хочет смотреть на асфальт, не хочет видеть смазанную картинку, а хочет видеть Юкхэя, который что-то там завывает про Нью-Йорк. — Он просто бухой. Джемин не сдерживается, раздражённо повышает голос, будто пытается донести уже до самого Юкхэя свои слова. Будто пытается перекричать его бред. И Джено тут же удивляется, слыша так давно забытый голос. Не Юкхэя, конечно же, на того, как это было до, как это осталось сейчас — всё так же плевать. Просто именно такого Джемина Джено ещё не знал. Видимо, тот действительно желал набухаться в одиночестве. — Еын, ты извини меня, — растягивает Джемин слова, которые с помехами доносятся по скачущей связи. — Я сейчас такой пьяный, могу нести полный бред и могу сказать что-нибудь нехорошее. Или вести себя как полнейший идиот. Добавляет, что было бы как круто, если бы она вообще не звонила и не видела его таким. Не узнавала. — А, — тут же находится Еын. — Ну, значит, всё как обычно и ничего нового? Это же обычное твоё состояние. А я жду что-нибудь за грань выходящее… может мне всё-таки надо было согласиться на ваше приглашение? Джемин ей ничего не отвечает, только медленно посмеивается. Джено расплывчатыми мыслями думает, что даже не видеть картинку позволяет ему всё и так легко представить. Особенно то, как Джемин по-своему, только в его стиле, наклоняет голову, смотрит исподлобья и хмурит, выгибает брови, усмехаясь совсем не по-доброму. — О, слышишь? — неожиданно снова привлекает внимание он. — Песня. — Ну, слышу, — отвечает Еын, заваливаясь на подушки головой, и смотрит в экран. — Ничего такая. Звучит. — Мы её за вечер слышали раз шесть точно, — поясняет Джемин. — Юкхэй раз двести подпел строчкам New York City, please go easy on this heart of mine. Еын понятливо тянет «а-а» и улыбается на повествование, что какая-то девушка Юци отвергла Юкхэя неожиданно и впервые за столько лет, теперь они вместе не идут на выпускной бал. Не будут больше ни королём, ни королевой, ни ещё чем-то там. Кто-то занял его место, они больше не друзья. А из динамиков действительно доносится, но уже не так ярко, просто глухо, какой-то клубный мотив. И так привычно, что Джемин кого-то, наверное, всё-таки самого Юкхэя, встряхивает за куртку. Еын тут же выкрикивает, смеясь — чтобы полегче. — Так это оказался никакой не пьяный бред, — говорит она. — Эх, — вздыхает Джемин. — Как хотелось бы тоже что-то типа losing love to the arms of another, но получается почему-то, что в моих руках только пьяный Юкхэй, которого я готовлюсь тащить ровно тринадцать минут до своей квартиры. — Слушай, — начинает Еын совсем другим голосом, будто тащит старую тему. — А, может, оно всё и к лучшему, а? Как думаешь? — Думаю никак, — отвечает ей резко Джемин. — Я вообще планировал, чтобы у меня последние соображения на эти выходные отбило. Теперь же я желаю лишь одного: либо завалиться к Джону и напиться вместе, либо отбить этому что-то… например, почки. — Фу, как некрасиво, — не одобряет Еын, а потом, будто не желая слушать обозлённого Джемина, спрашивает другое: — А ты же вроде на машине был? — Ты вот сейчас серьёзно? — неодобрительно тянет он. — Мне сейчас только вот снова штрафов за вождение в пьяном виде не хватало. Джено даже удивляется, незаметно для себя слушая — опять, боже! — чужие разговоры. Хочется даже спросить: «А что, такое было?», но тут же сам в восторге от себя, как так быстро соображает закрыть свой рот. А ещё думал — устал… — Ой, ой, какой обиженный! Джено кажется, что он впервые слышит, чтобы кто-нибудь смог задеть Еын. И не может понять, что думает на это. Джемин на её слова — ноль внимания. Говорит — как уже привык про себя отмечать Джено, — со своей личной ебанцой, не желая считаться с чужим мнением, имея лишь своё. И имея других, снова не может не добавить Джено. — Кстати, — задумчиво и хрипло произносит Джемин. — Никогда не был в Нью-Йорке. Почти что на другом конце штатов… Зато знаю, что от Монреаля до Нью-Йорка около семи часов. — Это потому что он называется городом, который никогда не спит, — смеётся Еын. — Не противоположности не притягиваются, знаешь ли… — Если это был какой-то намёк, — просто отвечает Джемин, — то я его не понял. А потом тихо, но уже не так зло и устрашающе говорит в сторону, чтобы кто-то там поднимался с асфальта и перестал обнимать дорожный знак. — Кошма-а-р, — тянет сострадающие и сожалеюще Еын, скрывая из голоса улыбку. — Слушай, ну так же нельзя! Помоги ему, он же твой друг, спаситель, опять же в каком-то роде… Но Джемин, кажется, её больше не слушает. — Ты понимаешь, что я сумку потерял? У меня там паспорт. Еын даже к телефону подрывается, чтобы смотреть лучше, но всё, что ей видно, так это скачущее смазанное изображение кривых фонарей. Она даже раздосадовано бьёт по дивану. — Я хочу это видеть! — говорит она тише, будто сама себе. — Ты сумку потерял? — слышится голос, и Джено смутно в нём узнаёт Юкхэя. — Да-а, вставай, — просто отвечает ему Джемин. Пара секунд какой-то тишины, слабый шум машин и скрежет железных ворот. А потом Юкхэй орёт не своим голосом: — Ты сумку поте… — не договаривает, прерывает сам себя, будто рот закрывает. — Мин… блять… А потом слышится шорох и как Юкхэй поднимается со своего «места», шурша одеждой. И ещё Джено узнаёт слишком знакомый звук стучащих пряжек на рюкзаке. Слов больше никаких, он так быстро смекает, что Джемин, даже пьяный, здорово обвёл Юкхэя. Потому что Джено знает, что никаких сумок Джемин никогда и не носил с собой, предпочитая бросать всё на сидение своей машины. — Э-эй! — зовёт их Еын, смеясь только так. — Я как бы тоже тут, не хотите мордашки свои мне показать? — Юкхэй показываться не желает. Он стесняется. Джемин комментирует эти действия, повышая свой голос и переходя в какую-то наглую насмешку. А потом ещё и свистит, чем вообще удивляет обоих. И Еын, и Джено. — Э, слышишь, ты… это у меня тут как бы разбитое сердце, — пытается звучать жалобно, но с его низким голосом и смешками через раз выходит, мягко говоря, так себе. Джено кажется, что Джемина понесло. В дурь. Или действительно уже реальная дурь ударила. А потом он слышит тихий и жалостный голос своей сестры. — Слушай, малыш, — говорит она вкрадчиво, — ну мы же это обсуждали уже. Он не хотел… — Родная! — пьяно выкрикивает ей в трубку Джемин. — Да мне плевать на твоего Джено! Меня из-за грёбанной травмы Джон теперь не пропускает на экстремальное вождение, понимаешь?! А ничего ты не понимаешь! Заблокированные пропуска и охрана на входе, что мне ещё остаётся делать, когда даже моё любимое дело больше не моё? Да даже если и в первом у меня не было ни разу и шанса, то во втором я уже так долго, что можно было быть уверенным в себе. А что я получаю?! А ничего я не получаю! И откуда только он узнал… Ты сказала?! Или Вон? Что-то ещё там орёт и много про все «проёбанные» возможности, тех больше нет, вернуть сложно. Доказывает, срываясь на хрип, что всё с ним в порядке, что водит он сейчас лучше, чем до. Посылает всех направо и налево, даже слышно, что Юкхэй лезет, чтобы его остановить — советует ему остыть. А Еын, морщась, резко зажимает боковые кнопки, сбавляя его ненужные и непрошенные возмущения, которые набирают обороты. Слушать не нравится и видеть этого Джемина так непривычно, ломает всю прежнюю картину своего образа, который дал он Еын и Джено. Настоящий Джемин. И только в этот момент Джено грустно осознаёт, почему тот так настаивал на том, чтобы уходил. Только сейчас понимает слова: «Не хочу, чтобы ты меня видел». Слишком привык к удобному Джемину, что всегда безоговорочно, но в своём стиле помогал и не отказывал. А когда предстал перед Джено вот таким вот и даже не полностью, только с какой-то части, то встретил и отторжение в восприятии. И Джено снова откатывается воспоминаниями во вчерашний вечер, когда видел даже не подобие, а реальную разбитость и ошарашенность на лице Джемина от одного только входящего сообщения с отказом. Да даже когда сам уходил от него в то утро, самое первое, не видел такого выражения, чем только подтверждает, что Джено ему уже не важен. А важны ему только его прежние увлечения, алкоголь и ночи вне дома. Где-то в баре до рассвета. Думает, что пытаться начинать было странно. Глупо. Бессмысленно. Джено переворачивается набок, сильнее прижимаясь — даже уже вжимаясь — в спинку дивана, и сожалеет. Сожалеет о всех своих словах, что говорил Джемину. Почему-то за плохие не стыдно, а за хорошие хочет себя закопать. Хочет укрыться с головой, спрятаться, чтобы не знать, как пытался быть каким-то там дружелюбным по отношению к Джемину. Слишком сказал личное, чего тот снова не принял, наплевав и не вняв. Но всё так же не может перестать проигрывать по новой каждую минуту вчерашний вечер, когда сам пошёл закрывать дверь за Джемином — тот уезжал довольно поздно, чем просто привычные восемь часов вечера. Стояли в дверях, глупо избегали смотреть друг на друга, но украдкой и пока никто не видит — полно. Джено смотрел, как Джемин хватал с крючка свою куртку с мехом, не надевал, а собирался прямо так. И для Джено это было дико, в его голове тогда никак не могло подобное уместиться, он делился этой мыслью с Джемином, смотря немигающим взглядом в пол. Говорил, и сам того не понимал, что задерживает Джемина, хотя и не желал подобного. Говорил, как это он, рождённый и выросший в тёплой стране, не воспринимает холодную погоду зимой как таковую. Ответ, что это его город, Джено не понял и не принял. Джемин разворачивался, чтобы уходить, Джено до глупого ему в спину говорил то, о чём сейчас лишь бесконечно жалеет. «Меня обычно не волнует ничьё существование, — начинал совсем и нисколько не притворно, — но ты там это… Одевайся потеплее, ложись спать до двенадцати, носи шапку и начни утром есть». Наверное, это карма, убеждается Джено, пряча лицо в сгибе локтя и рвано выдыхая. Столько раз не слушал месяцами ранее Джемина, что теперь сам для него глух в таких важных просьбах. И нет, он больше не будет о нём беспокоиться. И волноваться тоже. Пусть кто-нибудь другой будет, раз пошёл за этим. Единственное, что Джено не понимает, — почему чувствует себя таким опустошённым, если всю его голову заполняют мысли, мысли, мысли…