Локдаун

— О, а ты чего здесь? Джено влетает в кухню и не сразу замечает на балконе Джемина. Как и тот холод, что он впустил, открыв только дверь. — Куришь, что ли? И один… Подходит ближе, но ничего не чувствует. — Цветок у вас тут… Джемин выходит обратно в кухню, но от его движений шуршат жалюзи. Джено замечает что-то маленькое в его руках, что пытается показать в сумерках. — Я его ещё в первый день заметил, как… когда у вас был. Интересно стало. — А, — коротко бросает Джено, наконец, вспомнив, — это не цветок же. Это алоэ. Растение же… Он уже полгода тут, кстати. Мама раньше цветы любила всякие, растения. А Еын нет. И после начала всё выбрасывать, а вот этот вот был оставлен… как же это?.. Отростком, что ли… Не знаю, я не особо в этом разбираюсь. Она хотела пересаживать, кажется, вот оставила его в этой чашке. Не получилось. Еын не заметила, не выкинула. И я когда его тут нашёл, он почти сдох, не вода была, а муть, болото какое-то высохшее в кружке. Не знал, что с ним делать, выбрасывать почему-то жалко стало. Ну и, как видишь, до сих пор воду доливаю ему. Потому что сажать не умею, а разбираться не очень пока с этим хочется. И живёт этот вот умник у меня в воде. Прикольно, да? Джемин пытается заглянуть в чашку. — Мне кажется, она высохла. Легко держать. — Да не, там половина ещё воды, — забирает Джено и пробует пальцем. — Ну ладно! Если ты так хочешь, то сейчас я долью. И он в пару шагов оказывается у крана, сливает старую воду, придерживая маленькое растение двумя пальцами. Заново набирает и выносит на балкон. На самом деле, там не холодно, а просто прохладно. Но Джено всё равно не нравится. — Кстати, — выходит Джено и поворачивает обратно пластиковую ручку. — У него и имя есть. — Да? — подаёт голос Джемин, что так и остался стоять у стойки, опираясь о неё поясницей, а руки скрестив на груди. — Ага! — кивает головой Джено. — Мысли? — Какие? — Не тупи, Джемин, — закатывает глаза Джено. — Идеи, мысли, предположения… Кличка цветка какая, как думаешь? Джемин тихо смеётся. — Может, имя? — А разница? — подходит Джено ближе и становится напротив него. — Ладно, так и быть. Скажу просто, потому что ты вообще походу ноль в придумывании имён. Его зовут Гласс. Джемин не понимает. — То есть… — тянет он. — Потому что живёт в стакане? — Чего?! — смеётся Джено. — Не-е, ты не понял, друг! Гласс, Хью Гласс, если полнее. Теперь дошло? Он не видит, как Джемин морщится. Но он слышит это через его слова. — Если честно, то ещё не особо. — Ну же, — прячет Джено улыбку в кулаке, хотя незачем было, потому что… темно же уже. — Ну же, Джемин, Ди Каприо, зима, все дела… Но даже в этих сумерках с разрезающими темноту всполохами света, что ходят тенями по лицу Джемина, Джено замечает его непонимание. — Фильм «Выживший», — вздыхает он, когда объясняет. — Он там играл траппера, которого почти сожрал медведь. Но он не сдох, хотя его мужики и кинули. А он их нашёл потом и всё! Запомнили твари, как говорится. — Теперь понял, — говорит Джемин через какие-то минуты. — Со смыслом. — Да не, — отмахивается Джено. — Мы просто поорали с Еын, вот и всё. — Она что, больше не хочет выбросить его? — Да ей, по большому счёту, плевать, — ведёт плечом Джено. — Если её не касается, то ничего она возникать и не будет. Я сам с ним тут, так что… — Землю бы ему купить надо, — чешет подбородок Джемин. — Мне нравится его в воде держать. Он крутой такой. Ни у кого нет такого. Джемин как-то странно на него смотрит, и под этими тенями его лицо становится ещё более пугающим. Но не в плохом смысле, а в смысле теней. В смысле теней, что искажают правду. Потому что не читается что-то понятное у Джемина в выражении, и Джено не может правильно сложить всё. — Кстати… Джено щёлкает пальцами, вспоминая один факт. Думает, если его рассказать, то будет весело. — У него даже и день рождения есть, — важно выставляет он указательный вперёд и кивает головой. Джемин поднимает брови вверх, поворачивается всем корпусом к Джено. — Да-а! — снова кивает головой Джено. — Двадцать шестого декабря! — У меня тоже такого числа, — внезапно выдаёт Джемин, и Джено даже чуть ближе подходит к нему, потому что не верится. — Серьёзно, что ли? — Ну, да, — просто пожимает плечами он. — Мне так врачи сказали, когда я в том году внезапно проснулся не у себя в квартире, а в какой-то белой палате. Он так легко, таким будничным голосом, проще, чем всегда, произносит такое, что Джено даже не обращает внимания особого. Кивает головой, когда в этой самой голове звенят остатки голоса. И тогда он вслушивается в то, что не пожелало уйти. — Что?.. — вскидывается Джено. — Чего-о?! Джемин медленно выставляет руку вперёд, как бы прося Джено не повышать так голос. Другая его рука остаётся прижатой к груди. Чуть наклоняет голову, улыбаясь, усмехаясь. И всё это по звукам движения, темнота скрывает половину, выдавая половину неверного, подчерчиваемое белым светом и чёрными тенями. — Второй день рождения, — Джемин водит пальцами в воздухе в неопределённом жесте. — Что-то типа того, кажется. — Что?.. — ещё раз повторяет Джено, потому что не может прийти в себя. И, кажется, Джемин это как-то видит. — Почему второй? — О, нет-нет-нет, Джено! — выставляет руку снова он. — Я не буду рассказывать тебе этого. Просто не хочу портить твоё хорошее настроение историей с… отравлением. Да, отравлением… — Чем отравлением? — тупо повторяет Джено, ничего уже не понимая. — Просроченными конфетами. Шоколадными. С тех пор к подобному не приближаюсь. Джемин говорит это слишком серьёзно и ещё более серьёзно смотрит в глаза. А потом прыскает. Джено чувствует, как его буквально отпустило. Потому что успел подумать что-то ужасное, не обрисовав его даже в конкретное. Оттого и неприятно было. А тут вот оно как на деле оказалось. — Дурак, блин, — толкает он смеющегося Джемина в плечо. — Напугал, реально, я уже какую-то херню успел подумать, а ты… А ты тут!.. У-уф, ну ты! А потом сам не может сдержаться и выпускает какой-то смешок. Чтобы засмеяться. — Как у тебя вообще так получилось, а? — Ну, как-то так, — Джемин больше не смеётся, но эта лёгкость из его голоса не пропадает. — Нажрался. Ага. — Ну, ты… — даёшь. — Придурок, ты! Вот кто! Как ты вообще так смог, слышишь меня? Джемин не торопится с ответом, куда-то западая, а когда возвращается, то и не звучит уже каким-то собранным. Просто спокойно. Как всегда. — Слышу тебя. Я случайно тогда. Джено его совсем не понимает, но как-то не придаёт этому значения, потому что понял, что с Джемином ещё ни разу не было у него этой самой давящей тишины. — Ты прямо монстр какой-то. Это же цветы, им клумба нужна. Или горшки, наверное, лучше. Джено внезапно становится так смешно. Потому что Джемин ещё больше него не знает, путает тут слова, но пытается как-то быть правильным. Типа того. — Клумба?! — не может перестать смеяться он от слова, просто пробрало и всё. — Смешной такой! Джено начинает смеяться ещё сильнее и забывается, даже хлопает чуть по плечу Джемина, толкает в своей привычке. Которую позволяет себе с теми, кого слишком хорошо знает. А вот тут забылся. Просто ему нравятся такие люди, что могут его рассмешить. А Джемин тут смог. Только сам не смеётся почему-то. Лишь стоит, голову чуть набок и смотрит прямо. Даже не двигается. И Джено вдруг становится немного не по себе. Стоит тут, ржёт как придурок от простого слова, когда Джемин не улыбнулся даже. Как всегда собранный, серьёзный. Действительно, взрослый будто. Или на самом деле такой. Совершенно никакого инфантильного поведения, нет глупых фраз и смешков от простых ошибок. Не ругается, не вспыхивает за раз от чего-то неправильного, что не укладывается в его голове. Принимает всё, не стараясь исправить неисправляемое. Джено шмыгает носом, зачем-то проводит по рту кулаком, будто стирая остатки пропавшего внезапно веселья и улыбки. Осматривается вокруг — вправо, влево. И возвращается снова к Джемину. Надо как-то замять, думает, но в голову особо ничего не приходит. Он рассматривает неуложенные волосы, которые высохли как-то даже коряво за последние полчаса. Это так непривычно на самом деле — видеть его такого. Вообще непривычно, Джено только сейчас будто замечает. Будто впервые видит, хотя он тут уже несколько недель стабильно бывает вечерами. И к этим вечерам Джено очень привык. Он будто бы и забыл, как Джемин выглядит днём — только вечера. Нет, он, конечно же, помнит всё, при желании может и в голове картинку воссоздать. Но не воссоздаст. Почему-то этот Джемин больше… не то чтобы нравится… А просто больше. Подходит. Да, подходит, думает Джено. — Ты чего завис-то? — толкает он снова в плечо Джемина, а тот не особо и толкается. И не отвисает. Но Джено тоже. Он поддаётся своим мыслям, возвращается к ним, набирающим и набирающим обороты. Он думает о Джемине, говоря себе, что нет, не думает. Рассматривает его, в своём джемпере, и до странного это не кажется странным. Просто как-то никак. Потому что он просто одолжил его. Хотя эта вещь и не его на самом-то деле. — О, — возвращается вдруг в эту реальность Джено и выставляет палец даже перед собой, как бы призывая к вниманию. — Блу заиграл. Ну, всё, походу целый альбик будет проигрываться. — Кто? — хрипит Джемин отчего-то тихим голосом. Джено решает, это от того, что тот долго молчал. — Я думал, вы не слушаете… своих. — Мы всё, вообще-то, слушаем. Слушаем в основном то, что крутят на музыкальных каналах, реже врубаем радио. Ещё реже — свои плейлисты или чьи альбомы. Это Еын, наверное, всё отметила там, и оно идёт очередью… — Красиво, — просто говорит Джемин, смотря так же в глаза. Он вообще всегда смотрит в глаза, иногда пугает даже своей этой привычкой. Но Джено думает, что привык. — Пианинко-версия, вперемешку всё, сейчас, по идее, должен идти оригинал — я уже наизусть знаю порядок. А идёт коряво… На автомате хочет согласиться, хочет сказать, что да, действительно классно звучит и текст крутой, но решает не делать этого. Потому что зачем? Вместо этого он снова смотрит на Джемина, никто ему не мешает, а неполная темнота вокруг способствует этому и стирает углы. И он поддаётся ей. Джемин всё так же смотрит на него своими этими провалами глаз, всё так же не двигается. — Ты, это… — начинает Джено, вспомнив важное. — Извини, что ли?.. Не знаю я, чего он так разыгрался. Давно такого не было, разошёлся что-то… Наверное, придётся в химчистку теперь отдавать. Джено усмехается, вспоминая. — Наверное, стирать у нас лучше не надо. Больше не надо. А то опять в итоге подаришь ему ещё одну крутую шмотку. Зачётный, кстати, свитер теперь стал. Тёплый. Гоняет в нём, хотя раньше вообще шерстяное не любил. Ты ему, действительно, значит, нравишься. — Брось! — вмиг оживляется Джемин и даже руку вперёд выставляет. — Это просто вещи, нечего их жалеть. Тем более, ничего же серьёзного не произошло. Подумаешь, краска. — И сколько эта твоя рубашка стоила? — Джено! Сдалась она тебе? Лучше бы порадовался, как ему понравилось всё. — Хах, это точно, — соглашается Джено, отворачиваясь и скрывая свою ползущую улыбку. Потому что да, действительно было круто. Хотя больше всех и досталось Джено. Он вспоминает летящую в него баночку с краской и снова не может сдержаться, чтобы не засмеяться. Потому что было весело. Но у него была домашняя одежда, которую не жалко, а у Джемина какой-то очередной его чёрный костюм. Выглядящий солидно. И совсем не пригодный для того, чтобы в него попала краска. Даже детская. Сончан выпросил своим голоском и глазками у Джемина порисовать красками. Втихую позвонил, сказал, что ни Джено, ни Еын не разрешают ему будто бы разводить воду, только пользоваться фломастерами и карандашами. А тот повёлся. Но особо не профи в этом деле, купил не акварель, не гуашь, а акрил. Банками. Сказал, что консультанты сказали, это круто — брать и плескать. Вот только о том, что делать это в обычной квартире… Ну, не очень. В детской пара полотен, которые зацеплены за дверь и лежат на полу, в ванной — будущее оттирание следов от детских ладошек и смазанной полосы от руки Джемина, когда они с Сончаном пытались как бы отмыться. И замести следы. Еын была в тихом шоке. Пришла с работы, просто смотрела и молчала. Даже не смогла найти силы на то, чтобы возмущаться. Просто спросила, что произошло, просто получила ответы и просто сказала, что отмывать ничего не будет. А будет Джено, который даже не видел, как всё произошло, потому что готовил ужин. Ведь что возьмёшь с Сончана, а с Джемина — тем более. Неудобно, сказала она тогда, потому что тот гость. Типа. И Джено пошёл, знатно так удивившись. Но на особые пререкания себя не нашёл. Потому что, ну, что такое в сущности просто отмыть краску, которая и не особо присохла к плитке? Да ничего, пару минут полить водой и сама смоется. Только, как оказалось, Сончан хотел веселиться дальше. И с собой тянул Джемина, который даже не смел сопротивляться. Он как-то не подумал, что такие фокусы лучше проводить на улице. И летом. И там, где, в лучшем варианте, рядышком хотя бы бассейн. Про ответственность и последующие разрушения у него нет мыслей, он слишком поддался Сончану. И прикрывал его, когда тот бросал маленькие баночки с краской в плитку ванной комнаты. Джено тогда даже и ничего не понял. Тупо развернулся, потом тупо отлетел, испугавшись такой тихой внезапности, а в третий раз на его толстовке уже красовалась огромная лужа из жёлтой краски, что плыла и падала на кафель какой-то резиной. И тогда, всё ещё пребывая в хорошей такой степени удивления и непонимания ситуации, снял с себя испорченную вещь, кинул в ванну и пошёл разбираться. То, что его могут подловить за дверью и нагло зажать рот рукой, измазанной в краске, он даже подумать не мог. А Джемин точно не знал, что маленькие дети могут даже не перейти на другую сторону, а совершенно бессовестно взять и предать. Поэтому и стоял, приходя в себя от коварства, когда на нём оказались следы ладошек в смешанном цвете нескольких красок. Джено было смешно. Джемин ничего не понимал. И ещё больше не понимал, когда Сончан очень быстро покрасил ему и волосы, звонко смеясь. Весело и радостно. Счастливо. — А ты… — неожиданно даже для себя начинает Джено и не успевает удивиться, когда быстрее проговаривает, — когда подкачаться успел? Джемин чуть наклоняет голову вперед, и Джено замечает, как тот в непонимании хмурит брови — на лице появляются новые тени. — Ну, типа… Это вообще кофта Еын, но она её не носила, потому что большая была. Я и отжал её, и она на мне тож совсем чуть висела. А тебе вот, в обтяжку почти. Ходишь, грудаком светишь… Перед сестрой моей красуешься?! — Ничего не делал, — просто отвечает Джемин. Как будто и не слышал всего того, что до этого сказал Джено. Этот ответ не совсем чётко отвечает на всё, какой-то двойственный, но Джено не решается переспрашивать. Развивать мысль не хочется, когда хотелось просто по-глупому пошутить, чтобы развести обстановку в темноте. Не вышло. Джемин какой-то подвисший и отходить, видимо, не собирается. Будто спит. И Джено переспрашивает. — Ты стоя спишь, что ли? — Почему это? Джено пожимает плечами. — Да смотрю на тебя вот, тормознутый какой-то стал ты. Сомнамбула будто какая… — Нет, не сплю, — медленно и просто отвечает Джемин. И теперь уже отмирает. Моргает пару раз, чуть шевелится, рукой трёт шею и больше на Джено не смотрит. Смотрит в пол. — Я, наверное, поеду, — начинает он, но неловкости всё равно не чувствуется. Чувствуется пустота и потерянность. От момента. — Поздно уже, Сончан спать будет… — Да ладно тебе, — отмахивается Джено, не особо понимая, с чего тот вдруг заторопился куда-то. — Сиди, если хочется. Тебя же никто не просит уйти. Наверное, даже и на ночь можешь оставаться, Еын вообще против не будет. Да и комнат-то у нас… ну, ты сам видел, выбирай диваны. Так что оставайся. Если, хочешь, конечно, заставлять-то тебя не можем, не знаем, работа вдруг у тебя, ехать далеко, всё такое… Джемин резко вскидывает голову. Но говорить теперь не спешит. И Джено не знает, куда себя деть. — Целый вечер, а тебе никто не звонит... — начинает он, смотря куда-то в сторону и жмурясь от своей же тупости. — Разрядился, — Джемин хлопает по карману своих брюк. — И выключился. — А, ну, ты там у Еын возьми лайтнинг. Или у меня, вроде все подходят же. — Не, — отмахивается Джемин. — Не хочу. Да и кому я там нужен, с работы на другой номер звонят. А я… не на работе. Понятно, думает Джено. Понятно. А потом снова тупо это и проговаривает. — Э-эм… — долго тянет он, пытаясь в эти секунды что-то сообразить, хотя и не понимает себя, для чего всё. — Может, чаем тебя напоить, что ли?.. Будешь чай? Джемин почти открывает рот, что-то собираясь ответить, но сам себя прерывает неожиданным: — Да. Буду. — Подвинься тогда, — чуть толкает его собой Джено и на непонимающий взгляд улыбается: — Чайник поставлю, пройти дай, плиз. Джемин двигается правее, к шкафам, давая место Джено. И Джено опустошает весь кувшин, выливая фильтрованную воду. Щёлкает плоской кнопкой, и маленькое пространство вокруг чайника становится синеватым от подсветки. — А теперь подвинься отсюда, — чуть слышно смеётся Джено и снова поясняет на скрещенные руки: — В этом шкафу. Мне надо достать коробку. И если я сейчас потяну дверцу — а ты тут стоишь такой весь из себя, — то она хлопнет тебя по затылку. И Джемин двигает левее, обратно, хлопнутым по затылку он не хочет быть. А Джено, заглядывая в шкаф и наощупь натыкаясь не на привычное место с коробкой, а на шуршащую упаковку под пальцами, вспоминает. — Хотя погоди! Еын же для тебя кофе купила. И даже не три-в-одном, зацени, как ты ей понравился! Джено выуживает пакет, который ещё хранит форму прямоугольной прессовки. Приближается к Джемину, чтобы потрясти им перед его лицом. — Только я варить его не умею. Будешь сам… Сейчас найду тебе турку, что ли… Кажется, она у нас была, потому что этот любил… Джено поворачивается, но его под локоть ловит Джемин и разворачивает обратно. — Не надо турки, — разжимает он пальцы, которые только теперь почувствовались из-за слишком крепкой хватки. — Пусть будет чай. Не ищи. — Ну, как хочешь, — просто соглашается Джено. И достаёт коробку с чайными пакетиками. Класть один такой в чашку не спешит, дожидается чайника и просто стоит и упирается обеими руками в стойку. Джемин почти так же, только спиной. Молчать не хочется, выглядит потому что не очень. А Джено молчать не любит. — Пойду, переключу, — спохватывается он. — Дебильная песня какая-то у него. «Даунтаун бэйби» круче была. — Не ходи, — снова хватает его за руку Джемин. — Нормально всё. — Да не, — смотрит ему в глаза Джено. — Ты не понял. Я не люблю такие песни. Я ненавижу грустные песни. Джемин не отпускает его, и Джено сам выпутывается из-под этого захвата. Тот будто только сейчас замечает и сдавленно произносит: «Прости». — А разве она такая? — Ну да, вообще-то, — ёжится Джено, только почувствовав какой-то тянущий холод. А потом находит, что сам в рубашке с коротким рукавом. Оттого и неприятно всё. Холодно всё. Хотя у Джемина и руки-то никогда не были холодными. — Закончилась, — просто выдаёт Джемин. — И идти никуда не нужно. Джено тоже прислушивается. Но слышит другое. — Да я и не пойду никуда уже, — кивает головой он на выход из кухни. — Ничего такого не подумай, но я лучше отсижусь тут, чтобы не попадаться на глаза. А то заставит меня спать его укладывать, а я чёт не очень хочу сейчас. — Может, мне помочь? — вызывается Джемин и даже отлипает от стойки, порываясь вперёд. Джено осаждает, выставляя руку ему в грудь и толкая обратно. — Не, Джемин, — качает он головой. — Ты опять не понял. Ты, если сейчас придёшь, то больше его отвлечёшь, снова он развеселится и поздно уснёт. А оно нам всем нужно, что ли? Нет. Она сейчас его искупала, он прям сразу отрубится, даже ужинать не попросит. Вот так вот, проверенная схема. Сиди и не выходи. Пока. Теперь понял? — Понял. И Джемин как-то замедленно опускает голову вниз, будто смотря на руку Джено, что уже не толкает его. Её давно там нет. — Так странно, — решает внезапно поделиться мыслями Джено, — когда в песне мешают несколько языков. Хотя у нас такое обычное дело, но всё же… Иногда непонятно. Типа… зачем он назвал её «нижним городом». Джемин отворачивается, зачем-то пряча какую-то усмешку. Но Джено не особо обижается. — Или как правильно? — Это сленг, — щёлкает он языком и чуть медлит с продолжением своих слов. — С несколькими значениями. Но именно здесь говорит о чём-то недоступном, преступном, о том, что трудно заполучить. А потом снова смотрит в глаза, поясняя: — Вернее, не о чём-то, а о ком-то. — Как это — сленг? Вроде бы такое простое слово… — Оно очень интересное на самом деле, — усмехается Джемин. — Я тебе могу привести парочку примеров, а ты попробуй угадать, which is a slang way of referring to an intimate act. Джено закатывает глаза и уже сам не может не улыбаться. — Боже! Я как будто бы снова в школе. Кошмар, знаешь ли?! — Because of him, a boy will play basketball, a dancer will pirouette, and a lover will go down on bended knee. Или… Джемин на секунду задумывается, теряясь. Но лишь на секунду. — I really should go down on one knee, but I fear I'd never get up again, — он останавливается, чтобы выдержать паузу, и Джено снова смеётся, указывая на школьный предмет. — Or I could go down on you? It's amazing to think in a couple of weeks we'll be watching the sun go down on the other side of the world. Ну, или… never let the sun go down on an argument. Джено машет руками, потому что смешно от какой-то монотонной вычитки. И ни на одном предложении Джемин не выдал что-то там собой, не засмеялся и никак не изменился в лице. А, может, Джено просто не видел, потому что и не слушал особо. Не понимал. Не особо, а совсем. — Ну… третье? — наугад тычет он и делает даже вид под задумчивостью. — Звучало как-то подозрительно. — «Ты только представь, через пару недель мы будем смотреть на закат на другой стороне планеты». Что здесь подозрительного? Джено смеётся ещё больше. Просто потому что ему сейчас хорошо и легко. И поэтому он может смеяться. — Действительно, что же?.. — машет он рукой перед лицом Джемина. — Может то, что за пару дней нельзя оказаться на другой стороне планеты? Джемин снова не смеётся, даже не давит из себя какое-то подобие улыбки. Лишь заторможено смотрит. Но когда говорит, то в его голосе не слышно оттенков какого-либо плохого настроения. — Я разве говорил про дни? — подаётся он чуть вперёд. — Да, вроде, — сразу отвечает Джено. — Ну, хорошо, — будто заворожённо произносит Джемин, и Джено не понимает снова его подвисшего настроения. — Раз ты так говоришь… То ладно, пусть будет… Что там было?.. — Не помню уже, — бросает легко Джено. Потому что правда. Не помнит. Он смотрит на Джемина. Смотрит на Джемина и будто вообще первый раз его видит. С этой мыслью всматривается в это лицо ещё сильнее, силясь найти что-то там, что бы он не знал. Но всё, что он видит, как падающие вниз тени от лица искажают это самое лицо. Поверх чёрных провалов накладываются круги теней от бровей, под нос тоже одна такая лень, даже темнее и сильнее из всех, что есть. Его губы вообще теряются, на подбородок лишь выходит ещё одна круглая тень. Но, в противовес будто, на скулах слишком белые коротким освещением. Он не видит Джемина, он видит какую-то ещё одну его испорченную версию. Будто портрет Дориана, только всё, что он делал, без прикрас, отразилось на его лице. Но это раньше, всё было раньше. Сейчас Джемин совсем другой, спокойный, но не так каменно-картонно, как пару месяцев назад. Спокойный и тихий. Но не когда рядом Сончан. И Джено это нравится. Не знает ещё, почему. Но это что-то будто от его старой жизни, от его старых друзей, по моментам с которыми он скучает больше, чем вообще по людям. Грубо? Джено так не думает. Потому что, наверняка, никто из этих друзей его и не вспомнил за последний год. За первые после расставания, может, вспоминали, но сейчас точно нет. Время не то и люди не те. Все не те, верно Джемин тогда сказал. И это верное так внезапно появилось, вспомнилось у Джено, что даже не вызвало никакого отторжения или удивления. Просто мягко принято, будто и было с ним всегда. Его самые лучшие решения появляются именно так: тихо, но с чётким осознанием. Давно такого не было, усмехается незаметно он. Но сейчас всё равно только малая часть, и не знает он, когда явится остальная. Не знает, будет это рано утром, как проснётся, или будет вечером, к примеру, за каким-нибудь бытовым делом по типу копания в шкафу и вытаскивания шмоток для стирки. Сорвётся от осознания, которое будет с ним через край, не выдержит, побежит посреди ночи, потому что знает — на такое способен. Но это всё не его сейчас. Сейчас он просто смотрит на Джемина, просто находя что-то будто давно знакомое, но потерянное в его лице, искажённом наступающим вечером. А сам, невольно думает, сам, наверное, выглядит в разы ужаснее, потому что на него падает ещё больше света, если вообще не весь. Потому что жалюзи на балконе Джемин после себя не опустил. — Это моя любовь ваще, — слишком громко говорит Джено, и это так неожиданно для себя, потому что думал, что потерялся. А нет, тут, на месте, в моменте, ловит хорошее. — Песня? Тихо произносит Джемин, и это кажется Джено так, что тот пытается не перекрыть её своим низким голосом. Но он попал. — Да, да! — улыбается Джено. — Такая крутая. Вот такие мне нравятся, не представляешь как! И даже закатывает глаза в восхищении и не думает над тем, как это увидит Джемин. Потому что, думает сам, темно. Темно же. Тут же Джено понимает ещё одну вещь. Важную вещь. С которой он всегда находил своих друзей. Эта вещь в неосуждении. Если он может быть самим собой, и человек рядом ни разу не говорит о том, что не так, что нужно подправить, а от чего избавиться насовсем. Джено не то что не может вспомнить, он даже не может представить, чтобы Джемин сказал ему не делать чего-то. Такого ни разу не было, поэтому с ним легко. С ним всегда было легко и даже, когда ссорились. Сильно ссорились. Но всё равно Джено не ощущал давления какой-то тяжести. Просто было ощущение чего-то неправильного, от которого произошёл конфликт. И после ушло, сменившись просто новым опытом. Тяжёлое он забыл. И Джемин его не осуждает, когда Джено не может не поддаться слишком лёгким мотивам играющей в другой комнате песне. Он просто водит головой в каком-то своём настроении, чуть отстукивает мотив пальцами, закрывает глаза, чтобы сильнее слушать. Лучше слушать. — Это хорошая песня, — говорит Джено, уже двигаясь почти всем телом в своём собственном ритме. Джемин же, напротив, становится будто каменным, замирает, смотрит, не двигается, но Джено уверен, что слышит. Невозможно не слышать такую хорошую и лёгкую песню. — Обожаю такие простые, но под которые невозможно просто так стоять на месте. Они словно зовут тебя, говорят нельзя игнорировать, когда можно… Что можно, Джено решает не делиться. Он просто шире тянет улыбку, не размыкая губ, закрывает глаза. Ему нет никакой разницы, как некрасиво это увидит Джемин и что он подумает. Джено просто хорошо, а в такие моменты париться над выражением своего лица — последнее, что он будет делать. Хотя и не помнит, чтобы такое хотя бы раз его волновало. Улыбающийся искренне человек в хорошем настроении просто не может быть некрасивым, он уверен. Это просто невозможно. И нужно будет как-нибудь намекнуть об этом Джемину, потому что Джено кажется, что большую часть времени у того эта способность хоть и есть, но пользоваться ей не умеет. Не знает, не находит хороших моментов. Всегда в каких-то своих тяжёлых мыслях, что давно отпечатались у него на лице: под глазами — мешками, на щеках — впалостью, а у губ какими-то вечными складками, что тянут вниз весь его образ. Создают образ какого-то вечно унылого человека. Джено не верит, что так может быть долго. Ему невдомёк, потому что всё тяжёлое, что с ним было, он умеет забывать и легко отпускать, чтобы не таскать вот таким вот попорченным лицом. Он умеет избавляться от того, что ему не нравится. И, возможно, хочется, чтобы и Джемин это умел. Потому что именно сейчас его раздражает морщинка между бровей, которую будто пальцем хочется убрать, просто стереть её. Слишком молодые, чтобы тратить время на какую-то грусть, — вот что истина для Джено, когда у него хорошее настроение. Потому что плохое не может быть вечно с тобой. Не конец жизни, а начало новой. Самые тяжёлые разочарования превращаются в новые счастливые дни. Плохое не может длиться вечно. Не может. И он случайно примеряет эту мысль на Джемина, потому что всматривается в его пустое лицо. Да даже если тот и в каких-то своих мыслях, то всё равно ничего он не выдаёт, ничего не отображается каким-то ходом размышления. Поэтому пусто, просто обрисовывает для себя Джено. Он примеряет и рассуждает, что не может же, например, плохое сейчас быть с Джемином, если, чисто теоретически, в остальное время — да. Он предполагает. Думает, что сейчас точно тот не может быть хотя бы в каком-то неровном настроении, ну не может. Джено не верит, хотя и глядит на эту пустоту. Не может ему быть как-то там грустно, когда до этого смеялся с Сончаном. И сейчас не может, потому что вот такая вот хорошая и заводная песня. — Хотя вот такие моменты, — он указывает пальцем куда-то не в воздух, а в момент песни, заставляя Джемина слушать, — вот такие моменты напрягают немного. Но в слишком лёгких и танцевальных треках всегда такая ебала, с этим ничего не поделать. Это будто закон, что ли. Джено разводит руками, мол, ну а что ещё поделать. Просто принимаем и слушаем. Джемин не слушал. — Где? — непонимающе басит он и потом чуть прокашливается. Джено понимает, что вырвал его из каких-то мыслей. Надеется лишь, что не мрачных. Ему тяжело с мрачными людьми рядом. Перестает сам пританцовывать и под настроем кидается в рассуждения. С Джемином всегда можно пообсуждать абсолютно любую тему, даже в которой он полный ноль. Даже о существовании которой он не знал до этой секунды. И в этом есть что-то удивительное, потому что в такие моменты Джено ощущает себя кем-то особенным, кем-то первым для него, одаряя вот такой вот своей реальностью. — Песня крутая, но строчки о том, что он хочет… попробовать её губы… ну, знаешь, такое себе по отношению к кому-то незнакомому. Да и даже если не знакомому, а просто… всё равно же не то. — Там не попробовать, а просто снова поцеловать, — как-то на автомате исправляет Джемин бесцветным голосом, а потом будто чуть и оживляется, переспрашивая: — Почему не то? — Да потому что его нью-йоркская девочка — незнакомка. Или не нью-йоркская, мне как-то без разницы на перевод… Суть в том, что это, блин, ну… как-то мерзко хотеть и петь об этом. Джено пожимает плечами. — Почему ты думаешь, что он поёт о незнакомке? — Потому что ни имени, ни ещё чего-то, намекающего на то, что они пара или чё там ещё. — Он говорит, что они уже знакомы, — стоит на своём Джемин и даже чуть подаётся вперёд, поворачивая голову на звук и вслушиваясь в повтор припева. Джено тоже не хочет отказываться от своих мыслей, от своего понимания правильного. — Ну и что? Всё равно как-то напрягает, что он хочет что-то там сделать с… ней. Ищет её, просит перезвонить, когда уже и так понятно, что не перезванивают не просто так. — Ты так думаешь? — вкрадчиво интересуется Джемин. — Ну, как бы да, — неуверенно тянет Джено, потому что вдруг теряется под этим напором Джемина. Не помнит, что бы тот был таким. Давно не был таким, вернее. — Но они всё равно знакомы, — снова твердит своё Джемин. — И что, теперь он не может поцеловать её ещё раз, если ранее такое было? И заметь, он не говорит же, что было что-то не так у них. Значит, всё можно. Она же уже его малышка, как он выразился. — Он бухой и прямо это говорит. — Он пьянеет от неё. — Он даже никак не называет её, кроме девушкой в Нью-Йорке. — Она знает его имя. А он говорит так для рифмы. Нагружать синонимами текст — не звучно. Джено как-то разочаровывается. Это не то, что он ожидал от Джемина. Ему хотелось, чтобы он просто согласился с его мыслью, а не давал свои. Немного не может сейчас Джено их принять. Не время. — То есть, — вырывается снова Джемин в его реальность, — ты говоришь, что нельзя просто так взять и хотеть поцеловать человека, который нравится? Я правильно… Кажется, это уже слишком. Джено трудно разговаривать на такие темы. — Да не говорю я этого, — закатывает глаза Джено, пойманный на том, о чём даже не думал. — Ну, наверное, с согласия и можно. Не знаю я даже… — А если они давно знакомы? — снова он отчего-то уверенно напирает, растеряв всю свою тормознутость. — Не знаю я, — снова растерянно тянет Джено, потому что не желает лезть в подобные темы. — Может и можно. Там всё же тоже от ситуации зависит. Но всё равно как-то спросить же надо… Откуда совершающий действие может знать, как его примет тот, на кого действие направлено? Вдруг нахуй не сдался и всё испортит… — А если всё способствует этому? К хорошему исходу. — Да не знаю я, не знаю! — взмахивает руками Джено на эмоциях. — Надо смотреть на человека, откуда я вообще знаю всё это тебе?! И с чего такой повышенный интерес, а? Он пытается заглянуть Джемину в глаза, но не находит, кроме тёмного, ничего. — Просто интересно твоё мнение, — поднимает Джемин руки в сдающемся жесте и чуть отходит назад. — Ты всегда интересно рассказываешь. Джено хочет согласиться, что да, он вот такой вот крутой, но передумывает. Не хочется больше что-то. Всё не то. — Ты мне весь настрой испортил, — опасно приближается Джено к нему и думает, что говорит понятно, когда даже пальцем тычет в лоб Джемину. — И это в твоих же интересах его вернуть. Джемин тоже подаётся вперёд. Но совсем немного. — В противном случае? — В противном случае я тебя сейчас выставлю за дверь и скажу возвращаться только тогда, когда выучишь все тупые реплики Форда из «Шпиона». И сыграешь так же. Мне. Волчьими цитатами. — Форд, который Том, надеюсь? — Форд, который Стейтем, Джемин. Стейтем, понял? — Не понял. — Ознакомься на досуге, — Джено чуть щёлкает его в лоб, а потом убирает вовсе руку, но отойти не думает. — Весёлое так-то кинцо, я при первом просмотре чуть не сдох от смеха, отвечаю. Правда, во второй раз чёт не было так смешно, но не суть, Лоу всё равно красавчик же. Хотя, когда я смотрел «Враг у ворот», не мог избавиться от ощущения, что снова наблюдаю за Зимним солдатом. Пиздос, короче, хайль гнидра! И Джено по старой привычке из своих таких же старых увлечений взмахивает рукой, подражая. Джемин тихо смеётся. — «Хайль» что?! — А! — взмахивает рукой Джено на проснувшихся эмоциях так, что задевает Джемина по носу, и тот резко откидывается головой, в опасных миллиметрах только не доходя до ручек дверцы за собой под извиняющееся «ой». — Это!.. А ты из «Марвел» хоть что-нибудь смотрел-то? — Мне не нравится «Марвел», — просто отвечает Джемин. Ну, хотя бы слово знает, думает Джено. Но настораживается. — А… ты, типа, по «Диси», что ли? Да? — Нет. — А по чему ты тогда? — не понимает уже ничего Джено. — Ни по чему. Даже плечами не пожимает. А говорит как само собой разумеющееся. Что Джено принять не может. Потому что как так-то? — Как так-то? — озвучивает он теперь свои мысли. — Да не, ты гонишь! Не бывает такого. Обычно же как: либо кто-то за Железного человека, либо кто-то за Бэтмена. Или за других челов. Но что бы ни за кого?.. Ты чё, из пещеры, что ли, вылез, где был всё это время? — А какой в них смысл, в этих героях? Только разрушают всё, а их потом и с почестями встречают ещё… Я ни один фильм не досмотрел, засыпал каждый раз. — Ты же несерьёзно сейчас, да? — неверяще тянет Джено, но натыкается лишь на тишину. — Почему тебе неинтересно? Я бы сейчас сел и смотрел. Смотрел и смотрел. — Эпические сцены утомляют, — лениво говорит он, не зевает только. — Правда, эффекта никакого, я больше не засыпаю под эти фильмы, башка только сильнее раскалывается от этого грохота. — Я тебя умоляю, какой там грохот?! — отмахивается Джено. — Это ты ещё «Пасифик Рим» не видел. — И не буду. — И вторую часть? — И даже третью. — Ну ты… третьей не существует… Даже узнать не хочешь, о чём там? — Только если ты будешь мне рассказывать. — Ага! — повышает голос Джено. — Щас! Не дождёшься! Сам смотри. Джено скрещивает даже руки на груди, всем своим жестом показывая возмущение. Но Джемина это не пронимает, лишь посмеиваться начинает. — Тихо как-то стало, — подмечает он и смотрит в сторону. — Выключила, значит, — тоже вслушивается в тишину Джено. — Спать пошли. Они. — Ты идёшь? — Не, не хочу пока. А что хочет, и сам даже не знает. Просто оставаться в этом спокойствии? Может быть. Потому что давно такого не ощущал и сейчас приятно снова вспомнить. Даже и в такой обстановке. Без ничего. — А-а, — понятливо тянет Джемин, хотя Джено уверен — ничего тот и не понимает даже. — А у тебя тут краска… — Что? Где? — На лице. Джено принимается быстро растирать щёку, даже не зная, где на самом деле эта краска. Потом трёт и вторую. — Так вот, что ты пялился на меня так, — и сам улыбается от этого, представляя, как должно быть комично выглядел. — Что раньше не сказал-то, я, может, как лох тут стоял, а ты ржал надо мной! Где, кстати? — На лице. Джено снова трёт щёку, не получив ровно никакой подсказки, и двигает снова Джемина в сторону, подходя к стойке и пытаясь заглянуть в стеклянные дверцы. Отражения своего не находит, даже под светом от чайника, что тут же отключается, закипев до конца. Кухня снова возвращается в свои росчерки темноты. — Я нихрена и ничего не вижу, — Джено снова становится напротив Джемина. — Где было, ты нормально сказать можешь? И много, что ли? — Под глазом, — отвечает Джемин, а потом исправляет: — Нет, ниже. Почти на щеке… Нет, не там, к носу ближе… Под глазом. Джено взывает, уже изрядно устав так убирать то, что он не видит на себе, но видят другие. И, к тому же, плохо направляют. — Да покажи ты, что ли, — сдаётся он. — Пальцем ткни, чтобы я понял. Но не сильно! А то я за себя не отвечаю, у меня рефлексы. Смотри, а то сам случайно тебе в глаз дам. Или под глаз. И по щеке, и к носу ближе. Джемин говорит: «Вот там» и почему-то пытается указать подбородком. Джено снова чуть подбешивается и заставляет конкретно так показать место пальцем, чтобы уж точно даже самый последний дурак понял. — Вот, — Джемин сгибает палец и костяшкой чуть прикасается куда-то чуть ниже глаза, но всё ещё выше щёк. — Вот тут. Проговаривает тихо и убирает руку, а Джено снова принимается оттирать что-то там. — Всё? — Нет. — У-уф, достало, — закатывает глаза Джено и подходит ближе. — Убери, а, я уже не могу, бесит всё меня. До Джемина как-то медленно доходит просьба, и Джено повторяет более настойчиво и сам голос для пущего эффекта понижает. Кажется ему, что Джемин, наконец, находит свои последние способности соображать, потому что тянется и большим пальцем проводит по тому же месту несколько раз, но как-то в контраст мягко прошлым действиям самого Джено. И это ощущается каким-то огнём по распалённой коже. Или просто у Джемина руки, как всегда, слишком горячие. Невозможно тёплые — это всегда подкупало, — хотя и кожа грубая у него от этих его вечных сигарет. Даже запах чуть остался на пальцах. Пара движений, совсем простых, без приложенной силы, но от них голова всё равно дёргается в сторону, и Джемин придерживает под затылок второй рукой. — Больше такую дурацкую краску не покупаешь, понял меня? — бурчит Джено под тем, как оттягивается чуть в сторону его кожа. — Понял, — просто отвечает Джемин. И, кажется, будто действительно впервые понял. — Акрил, — начинает Джено, когда Джемин убирает свои руки и не делает больше его голос неровным, — вообще, вроде бы, для ткани. Типа, несмываемый, сечёшь? И с кожи резиной потом сползает. Я в зеркало смотреться даже не хочу, у меня там сейчас, наверное, щёки цвета нашей школьной формы… Джемин не отвечает сразу, а опять тянет. Как и после, своим этим голосом. Прокуренным, как привык называть Джено. — Да нет, нормально всё. — Ты-то откуда знаешь? Темно же. — Ну, если только немного… Джено вспоминает кое-что. — Как тебе вообще пришла в голову такая мысль, а? Не подумал, что я, вдруг нажрусь этой краски и сдохну тут же?! — Не сдох же, — в такт отвечает Джемин, за что получает обиженный толчок в плечо. Или привычный. — Сончан сказал, круто будет. Джено подвисает от такого вот неожиданного хамства. Кто-кто, но Джемин?.. — Круто будет измазать мне всю рожу в краске? — уточняет Джено. — Которая, к тому же и плохо смывается? — Извини? — в голосе Джемина слышна плохо скрываемая улыбка. — Я тебе запомню это, — предупреждает Джено и приближается, чтобы заглянуть в эти бесстыдные глаза и чтобы вбить свою мысль. — Извини в квадрате? — предлагает снова Джемин, но получает в ответ лишь тишину. — В кубе? В четвёртой степени? В энной? В гугле? Джено снова смеётся и выдаёт длинное «что-о», только ответа от Джемина он не получает больше. — От тебя только молчание в квадрате, — усмехается он. Но теперь сам попадает под эту спокойную тишину, а в своей голове слышит отдалённо играющую песню, с таким запоминающимся please understand me. Прокручивать её в голове нравится, она делает легко всей собой, выталкивая бывшее плохое. — Почему это? — зачем-то ещё тише произносит Джемин, всматриваясь снова в лицо Джено. — Ну, молчишь часто, — почти переходит на шёпот Джено и даже не задумывается, как это так попал. Попался. — Я не молчу. Джено поднимает взгляд выше, находя его глаза, в которых только сейчас видит чуть отблеска от попавшего света в окно под фонарём, что мешают собой ветви деревьев, растущих рядом. Они делают быстро гуляющие тени не только по лицу напротив, но и по всей кухне: по стенам, шкафам, глянцевым поверхностям и стеклу. По всему Джемину, теряя его выражение эмоций в этом танце теней. Джено не помнит, чтобы приходили сообщения от департамента с предупреждением об усилении ветра, который порывами бы делал вот такой вот… шум. — Ты молчишь. Джено смотрит ему в глаза и пытается донести эту мысль. Потому что он её знает. — Я не… — Ты да, — перебивает его, не повышая даже голоса. Впервые. И Джемин снова молчит. — Видишь? Ты — да. — Я да?.. Джено теряется. Эта вся топящая его тишина с Джемином толкает в какую-то глупость, черты которой он даже не видит. Будто затянувшаяся шутка, которая резко прервётся и потеряется, больше никем не вспоминаемая. Такое бывает, под такое он вечно попадает, забывая себя, а когда выплывает из той — другой — реальности, то будто и не может надышаться. Это выбивает из привычного, но так же — всё интересно. Интересно в подходящий момент, который невозможно проигнорировать, потому что как так можно, если попал и пропал? В нём. И здесь уже не про момент, думает Джено так. Джемин как-то незаметно оказался ближе, или это Джено что-то ищет из его настоящего лица, всё всматриваясь и всматриваясь. Вглядываясь. Понять уже ничего не может, он будто спит давно в своей комнате, а только заснувший мозг проигрывает ему последние события, рисуя им какой-то невозможный конец. Наверное, Джемин ещё тогда уехал, когда упомянул, никакого чая Джено ему не предлагал, а всё остальное ему снится, потому что он зачем-то взял с полки проводные наушники, которые полгода не трогал, и заснул под музыку в телефоне. Потому что она играла в его голове, отдавалась эхом, а он знал наизусть слова. В его голове бьют басы. — Да, — запоздало отвечает ему Джено. Но всё же отвечает, потому что помнит. И не хочет молчать. — Джено, — ещё тише и внезапно выдыхает Джемин так близко, что Джено не понимает этого вопроса-не-вопроса. — Что, — отвечает или спрашивает. Потому что может. А в следующую секунду нет. Не может. Тепло, жарко и горячо, нет места, Джемин слишком близко. Слишком. От него жарко, Джено думает, это всё из-за тёплой кофты, что тот первую взял из стопки в ванной. Его руки горячие, он снова чувствует будто бы их на своём лице, но сообразить не успевает, потому что чувствует губами уже эту жару. Понять трудно, разобраться ещё больше, он теряет секунды, чтобы отодвинуться, а Джемин забирает всё себе. Он слишком легко прикасается своими губами к губам Джено, но в то же время уже и не уйти. Его горячие руки Джено ощущает на своей шее и теперь окончательно теряется, плывя от резкой смены температуры. Он забывает о том, что Джемин начинает его целовать, забывает, что нужно что-то с этим делать, но будто падает куда-то от всего Джемина. С ним слишком жарко, с ним слишком много всего. С ним — нет места. Он забрал себе всё, он всегда так делает. А Джено снова поддаётся, потому то слаб перед такой внезапной теплотой и мягкостью, будто в самом хорошем сне. Он теряется в этих широких объятиях, он забывается под всем ним. Джемин будто знает его всего и делает всё, чтобы показать это. Джено не соображает ничего, он чувствует это горячее дыхание на себе, ему жарко, но в то же время и хорошо. Потому что он не любит холод. Но Джемин не знает меры, с ним становится в секунды мощнее, что-то накаляется, выбрасывая Джено в понимание, что нужно как-то с этим разобраться. Отойти, что ли? И он отвечает. Медленно, не совсем себя понимая, отмирает, чуть открывая рот и позволяя Джемину сильнее поймать себя всего. И Джемин крепче держит руками, не выпуская. Целует уже сильнее, целует серьёзнее, а не просто слабым прикосновением по губам. Разум затуманивается, потеряв последние попытки сказать про какую-то ошибку. Джено уже себя не слышит, в его голове пустота, когда вокруг него — и ни намёка. Джемин везде. Джемина много. От него сносит последние здравые мысли, которые бы запрещали делать с ним что-то подобное. Потому что… Джено забыл, почему нельзя. И во всём виноват Джемин. Потому что одним собой только рвёт устои, сносит всем собой. От него тащит, Джено снова попадает под его волну. То, как он шевелит рукой, которая ощущается как не своя, когда пытается прикоснуться к Джемину, возвращает его немного к реальности. Но тут же с силой откидывает обратно, потому что Джемин как-то быстро, очень быстро перехватывает её за запястье и сам уже переплетает пальцы, грея всем собой, хотя куда больше? Джено отвечает, подаваясь к нему и случайно кусая за нижнюю губу, когда слышит откуда-то издалека такое знакомое «ну скоро уже…» и не понимает, откуда это. А потом ещё раз: — Ну, скоро уже там?! Я есть хочу!.. — Да тихо ты! Дай посмотреть. — А зачем они это делают?.. Это отрезвляет. Это обжигает, бросает в лёд. Это бьёт реальностью. И до Джено доходит. Отталкивает от себя Джемина, наконец, понимая. Всё понимая. Отталкивает так сильно, что тот глухо прикладывается поясницей о край стойки, но сам не чувствует этого. Или не замечает. Он потерянно смотрит на Джено, Джено смотрит на него с ещё более широко открытыми глазами. И не понимает. Не понимает, что это было. Что вообще он делал. И зачем. В голове до ужаса пусто, глухо, только какие-то испуганные мысли стукаются друг о друга. Да, Джено страшно. Но не потому что сейчас в кухню проходят Еын и Сончан. Страшно от себя. Потому что не знал, что может так вот поддаться и за секунду потеряться. Забыться. Никакого отчёта своим действиям, он не принадлежит себе уже давно, и это ему не нравится. Испуганно отшатывается сам, не обращая даже внимания на то, как его медленно начинает трясти. От судорожно проводит рукой по лицу, пытаясь снять с себя все эти воспоминания, но делает только хуже себе. Как он мог допустить? Бросает мимолётный взгляд на Джемина, который просто стоит и тоже ничего не говорит. Хотя что говорить, прошла только минута, но по ощущениям длинная тысяча секунд, что тоже прошлись по нему пешим строем и выбили все здравые мысли. Или наоборот вбили, потому что Джено вдруг осознанно понимает, что нужно делать. — Джемин уже уходит, — тихо, но твёрдо он произносит, совсем не удивляясь, что его голос даже не дрожит, когда внутри всё — да. — И больше не приходит. Джено растирает пальцами подбородок и первым направляется к шкафам в прихожей, чтобы снять с вешалки пальто Джемина и подать ему, не смотря даже на него. Больше он такой ошибки не допустит. Как и Джемин. Кажется, он тоже понял, что сделал. Потому что не пытается снова лезть со своими глупыми словами. Смотрит, правда, глупо, но Джено не видит. Потому что запрещает себе. Теперь-то он точно будет держать себя, говорить, думать прежде, чем что-то делать. Никогда не слушать Джемина, никогда не поддаваться ему. Он же всё это знал, так почему вдруг забыл всё за этими длинными днями, что внезапно стали такими спокойными, как тот только появился в их квартире. Джено так запоздало находит, что глупо повёлся на всё то, что делал Джемин. Зачем-то поверил, что он такой нормальный, что не строит из себя не пойми что, как было раньше. Будто нашёл что-то и стал нормальным. Что значит «нормальный» в понимании Джено, ещё для самого не до конца понятно, но это точно совсем отличное от того Джемина, что он знал в начале зимы. — Да постой, куда ты? Еын так быстро появляется в прихожей, но Джемин оказывается быстрее, хотя уходил медленно. И умнее, усмехается Джено, когда сам разворачивается, направляясь к себе в комнату. Джемин действительно уходит, и это лучшее из всего того, что он делал когда-либо. Правильное. Наконец-то, как-то пусто думает Джено. Но долгожданная радость к нему не приходит. Он, кажется, впервые закрывает так плотно дверь, и это кажется чем-то нереальным. Давно подобного не делал. В комнате сплошная темень, но, конечно же не совсем. Шторы открыты, и Джено не понимает, кто это сделал. Не помнит, заходила ли вообще к нему Еын, но она бы вряд ли когда открыла. Не помнит, может сам сделал. На автомате. Потому что в последнее время вообще не помнит себя, не помнит, как что-то делал давно заученное и такое… вниманиенеобращаемое. И сейчас эти шторы он не понимает. Они не нравятся ему, без них лучше. То есть, когда они закрыты, вот тогда и лучше. Пусть выполняют свою работу исправно и не раздражают. И поэтому Джено решительно подходит к большому окну, чтобы с силой, звенящей железными кольцами по такому же железному карнизу, задвинуть плотную ткань. Чтобы не видеть города за окном. Чтобы не видеть жизни. И снега. Но он видит. Всё видит. Всё то, что не хочет. Машина Джемина всё ещё во дворе. Джено чувствует, как его всего в секунду заполняет гнев. Не нарастает, не медленно разгорается. Он просто тут и просто сносит всё его спокойствие. Все его мысли, хорошие и не очень, всё его эмоции… всё кричит ошибку и что нужно её уничтожать. Безжалостно. Не терпеть, не ждать, что растворится сама собой, не игнорировать. А просто сжечь всё. И Джено хватает со стола свой телефон. Он не думает, что делает, — он знает. Он знает, как лучше, он уверен в себе и в том, что всё совершаемое им — абсолютно правильное. Потому что это его. Это его разум, это его мысли и это его действия. Не чьи-то ещё, которые остановят и исправят своим вмешательством. Поэтому он просто открывает диалог, чтобы писать без остановки всё, что думает от Джемине. Так надо. Так правильно. Чтобы он, наконец, понял. Потому что все прошлые разы для него оказались ничем. Джено постарается донести до него всё предельно ясно. Простыми словами простая истина. Из Джемина нужно выбить все его порывы к чему-то там, что он так хорошо скрывал все эти недели. Но не смог. Или смог, исполнив это самое. Но нет, Джено не оскорблён тем, что Джемин его поцеловал. Он оскорблён тем, что тот, как всегда — привычно и идеально — лгал. Скрывал, притворялся, говорил, что ему ничего не нужно. Он лгал. Так хорошо и искусно, Джено не простит. Джемин даже не лгал. Он врал. Беспросветно и бессовестно, нагло, нахально, бесстыдно. Джено винит себя, что поверил ему, будто бы Джемин стал другим. Вот так вот внезапно. Ничто не может случиться внезапно, теперь Джено уверен. Всегда, всегда нужно помнить о всех проступках человека, потому что они вернутся, — Джено убедился снова. И на себе же. Он так глупо забылся с Джемином, что ненавидит уже и себя. Но себе сделать он ничего не может, кроме как заходиться в уничижении и сжирании. А ещё запоминании своих ошибок. Но Джемину может. Всегда мог. И сейчас сможет. Пальцы будто горят, когда он выкладывает словами всё то, что бьёт в нём отрицанием. Всё то, что ему не нравится в Джемине, всё то, из чего тот состоит. Джено не принимает его. Отрывается от экрана телефона, когда набранный текст уже попросту не умещается в поле, но не перечитывает. Смотрит снова в окно, подмечает машину, и его голова заходится новым приступом возмущения, а руки становятся горячими. Всё тело становится горячим, когда он так распалился от того, что снова может высказать Джемину. Ткнуть его в его же проёбы, которые всегда с ним. Которые всем — только Джено — мешают. Он с вырывающимся смехом вспоминает давно забытое, то, что Джемин ему никто. И никогда никем не был, не будет. Он вообще просто никто, пусть идёт к другим. К другим своим, у него всех так много, но идёт, что странно, только к Джено. И Джено не помнит, что тот когда-то ему говорил про кого-то, потому что Джено не нужно было запоминать. И сейчас он так явно понимает, что никогда — никогда — не нужно ему будет подобное запоминать. Джемин что-то пытается, всегда так глупо пытается. Это да, упорства ему не занимать. Настолько в нём много упорства, что он совершенно точно, уверяется Джено, совершенно точно не видит, что не нужен здесь. Никому не нужен здесь, Джено же знает. И это только вопрос времени или просто пары дней, когда Сончан, а там уже и Еын забудут о нём, как забывали обо всех, кто когда-либо был в этой квартире. Джемину ничего не будет, он переживёт, не беспокоится Джено, — он же смог пережить, как так безжалостно выставил его из квартиры. Но это было нужно, это было за дело. Остальные все его дела даже вспоминать не хочется. Теперь он нисколько не благодарен ему за то, что сорвался на тот звонок Еын и приехал сюда — Джено бы справился. Без Джемина лучше. Всем лучше. И никогда с ним не будет хорошо, Джено просто уверен. Тот так часто напарывается на что-то, что всё ещё не успокоило его. Но когда-нибудь сможет, когда-нибудь он найдёт себя, но Джено будет уже плевать. Ему совершенно точно будет плевать через пару месяцев на Джемина. Он его не вспомнит, не позволит снова появиться в своей жизни, да тот и не посмеет. Потому что Джено покажет ему, что тот никому не нужен и никогда не будет. По крайней мере здесь. В этом доме. А что дальше уже с ним будет — это не проблемы Джено, пусть хоть сопьётся, ему не будет абсолютно никакой разницы. Пусть другие о нём заботятся, найдёт кого-нибудь, кто примет его. В чём Джено не признается, но он сомневается, что Джемин вообще кому-нибудь нужен будет такой, когда до этого — ещё ни разу. Сам же рассказывал, Джено помнит. И после этого он будет рассказывать, потому что вообще с ним может случиться? Джено не думает, что от такого умирают или впадают в какую-то там тоску, так что Джемин как-нибудь там справится. Как-нибудь. И Джено плевать. Он пальцем резко ведёт по экрану короткую линию, и длинный текст красиво бежит напечатанными словами. Джено щёлкает языком в восхищении, какую простыню накатал, — Джемину должны обязательно понравиться его слова. Он даже с запятыми и точками написал. Всё по правилам, без ошибок, без каких-либо грубых слов. Ну, если только чуточку. Всё просто и предельно ясно, дурак только не поймёт. А Джемин не дурак, совсем не дурак. Так что он спокойно прочитает, потом ещё раз прочитает, усвоит урок и больше не будет предпринимать каких-либо попыток в сторону. Джено не надеется, он уверен. Джемин должен понять, что абсолютно не нужен Джено ни в каком статусе — теперь даже и просто знакомого. Он — прошлое. Так пусть теперь там и остаётся. Как и все люди, которых Джено оставил без какого-либо сожаления. С мусором он прекрасно справляется. Джено вспоминает кое-что и меняет привычный номер на тот, другой. Рабочий. А потом уверенно жмёт на отправку. И ещё раз перечитывает то, как его занесло: «А я-то думал, ты забыл эти вот все свои. Что ты нормальным стал. Поверил, что тебе и вправду больше ничего от меня не нужно. А ты вот как. А ты вот так вот. Смешно. Спасибо, смеяться больше нет желания. Только не от тебя. Я же поверил тебе. Как дурак, честное слово. И зря. Ты как всегда мне врал, тебе это так привычно, что я даже и не заметил ничего. А тебе от меня только одно и нужно было. Понятно. Понятно всё, я понял. Так и знал, что подозрительно всё это слишком было, чтобы ты и к малому, и к сестре. Добрый слишком стал. Я сначала думал, что не бывает так, не бывает, не может быть, а потом смотрел и думал: может, зря я так про тебя плохо думаю? Не плохой же ты, вроде, вот, малой к тебе так шёл. Ага, как же! Пиздец, просто пиздец. Как ты вообще до такого додумался, а, как? Настолько себе все мозги пропил, что до сих пор не можешь отстать от меня? Что тебе всё ещё от меня нужно, почему ты никак не успокоишься? Я же поверил тебе, я правда поверил! А ты так профессионально играл, я, как вспоминаю, как ты вертел мной, так до сих пор в ахуе сижу, прийти в себя не могу. Ловко ты это, ловко всё продумал и до последней мелочи. Как по-настоящему всё шло, никто никакого подвоха не заметил. Спасибо, больше так не делай. Я тебе всё верну, что ты там на нас растратился. Не сразу, конечно, но, всё до последнего верну. Потому что не нужно нам ничего от тебя больше. Понял? Хотя, наверное, для тебя это «понял» вообще пустой звук, вообще ничего. Ты же никогда и ничего не понимаешь. Вертишь всеми только так, в угоду себе одному, притворяешься, говоришь что-то там, вечно давишь на жалость, вот, ты один, такой один, все плохие, а ты один. Блять, нахуй я тебе вообще сдался, тебе, что, не с кем тусить больше? Я же даже не из твоего круга общения, мы пиздец какие разные, как будто не видишь и не понимаешь. Мы вообще по закону жизни не то что разговаривать, мы и пересекаться даже не должны. С чего ты вот так берёшь и гнёшь все устои, почему тебе не сидится на месте? Иди, работай на своей работе, шляйся по барам и не приходи к нам больше. Что вообще тебе тут нужно, у нас, таких простых? Ничего, блять, ничего тут для тебя нет, не туда попал. Ты что-то попутал, парень. Давно так и конкретно попутал. Мозги свои поправь, кстати, не знаю, к девкам своим вернись и не думай лишнего. Мне отчим как-то в лет четырнадцать пиздов вставил за плакат с Лоу на стенке и сказал, что гомосексуализм — это болезнь. Ты больной, короче. Вот. Передаю его слова тебе. Потому что если бы он был дома и увидел нас, то разнёс бы тебе башку об стол, я не шучу сейчас. Тебе просто повезло. Поэтому мой совет, реально, давай, заканчивай вот эти вот свои. Не знаю, мне тоже не в кайф жить и знать, что меня вечно хочет какой-то озабоченный отморозок. Ну, надеюсь, не двадцать четыре на семь, а то… Чёрт! Избавь меня от этого, я спокойно жить хочу. И без твоего этого вечного присутствия в своей жизни. Я нормальной жизни хочу, понимаешь? Без тебя, без твоих заёбов. И всё-таки ты прав был тогда, когда сказал, что друзья из нас с тобой никогда не выйдут. Не тогда, когда у одного в башке то, как он раскладывает на кухонном столе другого. У тебя это было в дальнейших планах, я правильно понимаю? После того, как ты начал там. Боже, только не отвечай мне на это сообщение, хотя бы сейчас избавь меня от себя. Найдёшь потом себе кого-нибудь такого отбитого и ненормального. Или дуру отбитую, которая вообще не увидит, какой ты и что творится в твоей башке. Хотя всё ещё не понимаю, зачем ты кого-то ищешь себе? У тебя удовольствие, что ли, извращения какие портить людям жизнь собой? У тебя, наверное, и друзей поэтому-то нет, потому что с тобой никто не выдерживает так долго быть. Потому что сначала ты весь такой из себя, идеальный-идеальный, хороший-прехороший, работаешь, чтобы потом подарить крутые подарки и снова показать, какой ты, как всё можешь. А потом раз и всё — платите за всё, я с вас по полной возьму. Такой ты. Только такой. По тебе же видно, по лицу твоему пустому всё это видно. Блять, мне от себя уже противно, как в тот первый раз, самый первый, когда я налетел на тебя. Вот тогда у меня всё и пошло по пизде, а я, дурак, и не заметил, потому что думал, что ничё, обойдётся, я тебе надоем и свалю. Жаль, что-то не надоел. Ты вообще какой-то наглухо отбитый, на такого же токсика напоролся, но нихуя не понял. И я, и я нихуя не понял. Идиот, такой идиот я, это вообще. Каждый раз не могу отвязаться от тебя. Но, может, сегодня этот день? Чтобы я вконец разочаровался в тебе, хотя куда больше? Скажи, а ты со всеми так? Ну, приносишь столько дерьма вместе со своим появлением в чьей-то жизни? Сделай хоть раз что-то нормальное, не лезь хотя бы к малому теперь, не порть его всем собой. Я тебя прошу, я тебя здесь умоляю. Пожалуйста, не влияй на него больше никак, пожалуйста, я тебя прошу тут. Мне уже плевать на себя даже, а вот к нему не подходи больше. Сам же, наверняка, знаешь себя, вот поэтому и не приходи к нему больше. Одумайся. Он к тебе так легко пошёл потому, что ты его завлёк всеми этими яркими игрушками и тем, что играл с ним. И всё. Если бы не это, он бы даже внимания на тебя не обратил, больше ты ему не нужен, кроме выполнения этих функций. Вот и всё, тут сразу понятно, потому что мы пока что не можем найти на него времени и сил. Но это пока что. Потом, как мы с сестрой разберёмся окончательно со всем, и займёмся им. Потому что мы с ним тоже были с самого рождения. Ты-то откуда знаешь, как нужно быть с детьми? И к сестре моей не подходи, вообще не лезь, не смотри на неё, не пиши и на звонки не отвечай. Понял меня? Я тебя только так прощу за всё, что ты натворил. Ты и никаких их, понял меня? Вообще и ни разу больше, забудь о них и всё. Потому что я только что понял, вдруг у тебя и на мою сестру были какие-то планы, откуда я знаю, что творится в твоей башке? А то я же тебя уже знаю, какие дела ты со всеми девчонками имел. Вернее, просто их имел. Поэтому, если я тебя хоть раз замечу с ней, то не буду сдерживать тебя. И мне вообще будет поебать, насколько ты там сильнее меня, лучше меня и вообще всё такое прочее. За неё и за него я тебе реально что-нибудь сломаю, запомни это. Потому что если у тебя никого нет и тебе без разницы вообще на всё, то мне нет. У меня есть те, кто нужен мне и кому нужен я, и я для них буду делать любое. Я вообще тогда только из-за них с тобой согласился на это. И всё. Если бы не они, я бы послал тебя далеко и всё, никаких проблем в моей жизни. Всё бы было у меня хорошо. И без тебя. Блять, да кому ты нужен после всей той хуйни, на которую ты способен? Хотя нет. Ты не способен на неё, она будто выгравирована в тебе, поэтому ты никогда не избавишься от неё. Попросту не сможешь. Живи с этим. Но ко мне больше не приходи. Никогда. Я тебя не звал и не позову. И сам к тебе никогда не приду. Запомни это и больше не приходи. Ты здесь не нужен». Джено разочарованно думает, что этого мало. Но больше он писать не будет. Много чести как-то для этого Джемина. Но теперь замечает, что в конце голубого окошечка с текстом стоят две галочки, и Джено подбегает к окну, чтобы с каким-то странным и безжалостным наслаждением смотреть, как машина разворачивается, выезжает из двора и быстро скрывается из виду. А потом, ради интереса, Джено снова идёт в ванную, чтобы с сожалением заметить, как всё-таки под глазом какими-то крошками осталась чуть-чуть краска. И он даже не пытается её соскрести, рассматривая через зеркало, как на их литую столешницу с раковиной, о которую он опирается, так небрежно брошены чёрные рубашка и пиджак, ужасно перемазанные в краске разных цветов, приближённых к грязному коричневому. В голове лишь: «Боже, что я наделал?». И вспоминает своё так неловко брошенное и невпопад в первый день, как в этой квартире оказался Джемин, — что у них всего поровну. Думает, не переставая сожалеть, что, скорее всего, именно так с ним и поступил Джемин в тот день, после своего приезда. Нельзя было вот так жестоко выжигать неправильное, но они оба не умеют ничего нормально делать.

***

— Я хочу позвонить ему. Джено отрывается от глупого втыкания в экран, когда даже не понимал, что смотрит. Хотя, вроде бы, это были какие-то мультфильмы с Сончаном. — Кому? — не особо понимает он. — Джемину, — отвечает Еын, и Джено только сейчас замечает какие-то странные изменения в её лице. — Я набираю который день уже, а мне в ответ заебалово это: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Устала звонить, но, может, сегодня хотя бы дозвонюсь. Зайти в гости никак не выходило все эти дни, я устала на работе, просто ад. И он чувствует нарастающую усталость. С возвращающимся раздражением. — Зачем звонить ему? — старается скрыть он то, как ему сразу становится противно. — Он два дня не звонил. Уже почти три. Не писал даже. И даже Сончану, хотя всегда первым — и к нему. Джено поворачивается к ней полностью, чтобы увидеть… Беспокойство? Смешно. Только вот Джено не смеётся, потому что ему нисколько уже не смешно. С чего это вообще она о нём беспокоится, когда ни разу о собственном брате? — Не знаю… — кажется, будто она и сама себя понять не может. — Просто непонятно, почему он даже сообщения никакого не прислал. Обычно же как? «Еын, я не смогу», «Еын, я не успею» или ещё что-нибудь, но он обязательно пояснял, что не так. А тут вообще никак. Странно как-то. И на совместных классах его не видела ни разу. — Да забей ты на него и всё. Джено отмахивается, не желая ещё больше выслушивать о Джемине. Эти дни без него были самыми лучшими для Джено. Ну, он так думает. Были самые спокойные, потому что без него в квартире — без всего того всполоха, что с ним. Без него было лучше. — Сдался он тебе? Еын держит телефон за край и легонько хлопает им же себя по ладони. — Нехорошо как-то… — А что нехорошо-то? Не придумывай себе, с ним нормально всё. — Я всё равно позвоню ему. Тогда хотя бы спрошу, почему пропал. Хотя… И она переводит непонятный взгляд на Джено, от которого становится неприятно. — Хотя, наверное, всё из-за тебя, Джено. Джено не выдерживает. Просто не терпит. — Да, это из-за тебя, — тихо продолжает она. — Сказал, что ему лучше уйти, когда не понимаешь, что лучше просто взять и… — Из-за меня?! — срывается он какой-то рык. — А ничего, да, что это он… Договорить не получается. Будто словами давится. — Всё равно ты мог спокойно объяснить, а не… — она вздыхает. — А не вот так вот. Спасибо, хотя бы не орал, как последний придурок. Хотя ты всё равно некрасиво поступил. Джено усмехается. Это она ещё не видела, что он потом ему кидал. Хочется на Еын наорать, чтобы и из её головы выбить дурь. А то, кажется, Джемин своим присутствием тут со всеми ей поделился. Затуманил мозги своей внезапной добротой, своей внезапной помощью и какими-то подарками. Затуманил, а Еын с Сончаном так просто купились. Но не Джено. Джено думает, знает, как неправ Джемин. Всё с ним — и неправильно. Он сам неправильный. — Забей, — отмахивается снова от Еын. — Ничего ему не будет. — Зачем ты так, Джено? — внезапно севшим голосом спрашивает Еын. И Джено её не понимает. Но злится ещё больше. — Зачем ты так говоришь, Джено? Ему же правда… — Что «ему», Еын, что?! — перебивает, снова срывается Джено. — А ничего ему, как ты не поймёшь? Давай, скажи, что он тебе там наплёл! Расскажи, как он снёс тебе какую-нибудь грустненькую историю, и ты, как последняя дура, сидела и слушала. И плакала, наверное, ещё для него, да?! Её молчание под глупым уставившимся взглядом он принимает за свой ответ. — Дура! — хватается он за голову. — Какая же ты… Дура!!! Просто дурочка! И не понимаешь этого! Наслушалась всего того, что он тебе наплёл, нагнал… даже не знаю, на что он там разошёлся, что ты… Даже ты! Тем более ты!.. Как ты могла вообще его слушать, я же знаю тебя, ты никогда не покупаешься на идиотов? А тут! А тут? Еын, ты просто дура! Глупая и… тупая… И глупая. Еын молча выслушивает его, и под конец своих утихнувших слов Джено понимает, что сейчас начнётся. Сейчас она ему ответит пожёстче, похлеще. И он получит, знатно получит. За всё. За дуру, за глупую. И тем более — за тупую. Но она всё смотрит. И он не понимает по её лицу ничего. — Он просто промыл тебе мозги, а ты купилась. Вы все купились на него. Он подкупил так просто внимание Сончана, а ты просто повелась на то, что теперь у тебя больше времени. Вот и… — Мне надо позвонить ему. И она решительно набирает его номер, а потом дожидается, когда приевшиеся за эти долгие дни гудки прервутся таким привычным и спокойным «Да? Здравствуй…». Джено не может этого допустить. Ему хочется доказать Еын… Нет, даже не так. Показать ей, насколько она не права. Потому что она ошибается, так глупо тратя себя на волнение о каком-то там Джемине. Потому что Джено знает, что тому ничего не будет. Он же просто-напросто сказал ему не появляться в их жизни. Не пересекаться, не приходить, не… Просто не быть у них. С ними. Он здесь не нужен, никогда не был и уж точно теперь не будет. Не после того, что он сделал. Потому что он так глупо выдал себя, и Джено, наконец, понял. Будто открыл глаза, так глупо осознавая, для чего было всё это представление. Потому что Джемин вернулся к тому себе, прошлому себе. И будет делать всё своё прошлое. Он прокололся, облажался и сдал всего себя. И Джено это ненавидит. Джемина нужно осадить, нужно показать, где его место. И что точно оно не здесь. — Нет! — Джено грубо вырывает телефон из её рук, а Еын даже сообразить ничего не успевает. — Ты не будешь ему звонить! — Отдай. Джено, отдай. А вот теперь она соображает. И злится. Очень злится. А Джено просто смешно до нервного, потому что почему это она злится из-за Джемина, а не на Джемина? Почему бы она хоть раз не встала на сторону Джено? Это он, как бы, тут пострадавшая сторона. И никак не Джемин. Что вообще случится с этим Джемином, думает Джено. А ничего. Ничего не случится от обычных его слов. Раньше же говорил — и ничего. И сейчас ничего. Джено уверен. — Джено, отдай! Или я… — Ну, что ты? — задирает он подбородок вверх, когда Еын не может дотянуться рукой до телефона. — Что — и ты?! Что ты вообще мне можешь сде?.. — Алё! Алло? Чё… да, алло? Еын? Что тебе опять надо, ха, Еын? Джено сбивается. Подвисает. Ничего не понимает. — Алло? Не понимает, почему вообще отвечает Вон. Вон, который Юкхэй. Джено еле разобрал его голос, потому что тот заплетающийся настолько, что не узнать под этим странным изменением. И Джено не думает, что делает, когда даже не отбивается от рук сестры, а просто в два шага преодолевает расстояние до своей комнаты, чтобы закрыть дверь. Он просто не понимает. И ему нужно разобраться. Нужно узнать. Просто узнать, почему телефон Джемина у Юкхэя, когда совершенно точно знает, что тот никому его не даёт. — А-а-ло-о, — по-глупому тянет Вон. — Чего молчите, раз позвонили, Еын? — Откуда у тебя его телефон? — даже громче, чем надо выпаливает Джено. — А это точно Еын? — смеётся Вон. — А то у Вас какой-то голос стран… Подожди!.. Падажжи-и! Это ты, что ли?! Это чё, ты? — Ну, я, — раздражённо отвечает Джено, хотя не уверен, что Вон его узнал вообще. — Охренеть! — отчего-то восхищённо тянет Вон. — Это ты! Ну и чё теперь те надо? — Мне-то? Ничего. А вот почему у тебя его телефон… Вон как-то радостно включается в разговор. И Джено не догоняет. Он будто вертится вокруг, но не может попасть в дом. Как собака. — А! — орёт в трубку Вон, и Джено вдруг подмечает играющую какую-то слишком знакомую музыку. Будто Вон из какой комнаты вышел. — Так это!.. Так я, это, забрал его. — Зачем? — начинает потихоньку раздражаться Джено, потому что слышит ещё и стук в свою дверь. И Вон какой-то слишком навеселе, не говорит нормально. Ничего с первого раза не добьёшься. — Чтобы спокойнее было! Я свой где-то тут потерял, а вдруг мне нужно будет скорую вызвать… Вот, забрал у этого. И зарядил, кстати. — Зачем тебе скорая? Вон смеётся ещё сильнее. Джено сжимает кулаки уже от злости. — Мне скорая не нужна. — А зачем тебе его телефон? — Так я говорю тебе! Чтобы вызывать… — Я понял уже!!! — не сдерживает себя уже Джено и орёт, просто орёт в телефон. — Где этот придурок и почему у тебя его телефон? — А-хах, точн!!! — ржёт ещё сильнее Вон. — Точно! Точно придурок! Это ты точно. И я точно, у меня как будто, это самое… чутьё! Паучье, хах! Я спасатель придурков, походу. Как не приду, так в какой-то трэш влетаю, ой, ты б видел, что в декабре было, у-у… Точно, придурки все. Вы все. А этот — центральный придурок! Джено будто видит, как тот кивает головой. — Этот мой придурок бухой валяется в своей кровати, а меня даже в комнату не пустил ни разу. Надеюсь лишь, спит. Мы тут, короче, выпили немножко… А, нет… Нет! Джено на секунду будто перестаёт слышать. Он понимает. И не понимает. Чувствует, будто кто-то его ударил, но на деле Вон лишь что-то продолжает там нести пьяно в трубку. И тут до Джено доходит, что он сначала не понял: Вон пьяный, просто бухой до невозможного. И всё смеётся. — Я чё?.. — всё тупо продолжает он. — Я пришёл у него планшет одолжить на пару деньков, а тут… Пиздец, короче! Накурено — пиздец, бухла — море… Ну, мы и ещё выпили, ха-ха, с утра. Или вчера это было?.. О-о!!! А приходи к нам? Приходи, мне надо тебе один подарочек отдать, какой ты ему дарил. Давай, приходи для компании! Весело же будет. У нас ещё с парочку бутылок осталось. Но Вон тут же прерывает сам себя: — Хотя нет! Нет, не приходи. У нас же тут реальный пиздец. Он жрёт как не в себя, тебе точно ничего не останется, ха-ха! О!.. Смотри-ка, сыч вышел! За сигами пошёл, хах! Э, ебана, сюда иди! Тебе тут твоя Еын звонит, кстати… Джено слышит даже через глухую музыку топот, а потом — шум, помехи. И как вырывают телефон. — Да?! Еын? У вас что-то случилось? Ты не звонила… Закрывает устало глаза. Всё повторяется. Всё, как тогда. В тот раз, самый первый. Он себя ненавидит. За то, что снова поддался. Сам повёлся и сам до этого слушал Вона. У Джемина голос хотя и хриплый, но всё ещё такой… нормально функционирующего человека. — Еын? — снова спрашивает он, и Джено даже не слышит больше никакой музыки. — Урод, — устало выдыхает Джено. — Какой же ты урод. Он отводит от себя телефон, хочет сбросить, но зачем-то смотрит на то, как его контакт подписан у Еын. А потом замечает и картинку. Фото. Больше, на весь экран смеющийся Сончан и где-то там рядом Джемин. Почти и не видно его. Только как Сончан сидит у него на плечах, и Джемин удерживает его за ладошки. Крепко, это видно по напрягшимся его рукам. И всё. Дальше лишь телефонные значки. Джено тянется к красной кнопке, запоздало слыша только отдалённо, как Вон просит зажигалку. И всё. И всё. Потому что Джено сбрасывает. В его реальность запоздавшим шумом устало скребутся последние звуки из-за двери, и он отмирает. Как и отпирает дверь, чтобы вернуть телефон Еын. Которую он честно думал увидеть сидящей под дверью. Но нет. Она на диване, лежит, смотрит телевизор. Вроде бы. Поворачивается к Джено, встаёт, вытягивает руку, чтобы забрать свой телефон. — Ну, что там? — спокойно спрашивает она. — Ты говорил с ним? Джено слышит свой севший голос. Ему не хочется говорить. Но не понимает, от чего больше: потому что лень или потому что разочарован. — Ничего, — пожимает он плечами. — Всё, как обычно. Он в норме. Джено помнит его голос. Он ненавидит Джемина. За то, что тот делает. — Я же говорил: что с ним вообще будет?