Локдаун

— Это пипец… Джено всё так же старается не открывать глаза, когда этого так и хочется, потому что заснуть он больше не сможет. Не в этот раз, когда Еын всё согнала и разбудила своими попытками разбудить Джемина. Зашла, нет, даже нагло завалилась в комнату, Джено удивляется, как на этом моменте уже не проснулся, потому что всегда очень чутко спит. Не хочет, но замечает малейшие изменения. А поворот дверной ручки всегда может заставить его открыть глаза за раз, справляется получше будильников. Но всё-таки проснулся он тогда, когда начал сквозь сон понимать голос над головой и с трудом соображать, буквально по крупицам собирать его. Собирал слова, которыми она ругалась на Джемина, собирал интонации и звуки, которыми она сдавленно вздыхала, потому что растолкать того оказалось трудно. А Джено даже и не знал, что Джемин, для того, кто похерил свой режим сна давно и кажется хронически, может так крепко спать. Это заставило Джено притворяться дальше спящим и ждать, что будет потом. Мысль, что Еын разбудит Джемина и уведёт его от него, до Джено не дошла, он её не осознал. — Боже, ну ты и… — пыхтит она, толкая снова вбок Джемина, на что тот даже не мычит как-то там в подушку с намёками на пробуждение. — Да что же с тобой делать, а… Глаза закрыты, Джено закусывает щёки, пытаясь не улыбаться, но уже настолько выучил свою сестру, знает её до последнего движения. И будто видит так явственно, как она упирает руки в бока, задумываясь и в упор смотря в одну точку. Но и тут же — как она прекращает свои попытки, начинает шевелиться Джемин. Джено расстраивается, чувствуя заканчивающуюся теплоту веселья, улыбаться больше не тянет и он замирает. Не замечает, что и дыхание даже задерживает. — Вставай давай, — Еын снова тыкает Джемина в спину, и это движение отдаётся по кровати, пуская малейшие изменения в мягкости. — Вставай, забыл, что ли, тебе сегодня надо всё закрыть, а то сдать экзамены не сможешь летом нормально, дед тебя валить только так будет. Джемин, кажется, что поднять поднялся, но проснуться так и не смог. Лежит, руки свои убирает, вытягивает из-под головы Джено медленно и медленно. И Джено по инерции падает щекой в мягкую подушку, уже даже не делая вид. Всё происходит само. Остаётся в этом положении, слушает чужие переглядывания. Не знает, как такое возможно, но он всё чувствует. Он знает. — Что смотришь на меня? — шёпотом, но всё же злится Еын. — Час остался, быстрее задницу свою поднимай, а то у меня больше не будет возможности её прикрыть. Не тупи, а! И громко щёлкает пальцами, шипит ему «алло». — Просыпайся давай! — снова толкает она его, и Джемин чуть не падает обратно, но всё же удерживает равновесие. — Башкой своей думаешь, что делаешь, а? Совсем уже?! Не понимаешь, что ли, что в этот раз тебе так легко не будет, не спишешь ты ничего. А будешь сидеть перед дедом, в билет пялиться и тупить, потому что ты нихрена не понимаешь ничего в этой тупой литературе. — Д-да… — наконец, отмирает он, пытается что-то сказать, но его хриплый голос ото сна подводит. — А, да-да, я сейчас… — Жду ровно минуту, — чётко проговаривает Еын, но голос её становится всё дальше. — А то я сама возьму твои ключи и уеду. Я водить умею, но могу специально поцарапать твою малышку. — Да что же вы все так любите угрожать моей машине? — более осмысленно, но уже в пустоту звучат слова Джемина, когда он встаёт с кровати. Похоже, что только слова о машине его пробрали и он сам подобрался. Будто сразу проснулся. Джено так хочет открыть глаза и посмотреть на него, отбросив все прошлые сомнения, забыв те все тревоги и страхи. Но он снова выбирает молчать, не в состоянии перебороть себя. Жадно запоминает и вбирает только в себя снова эти ощущения нового веса на кровати, как её продавливает с одной стороны и прижимает. А дальше он теряется, находя себя заново. Пытается, но ничего не получается, дышать перестаёт, замирая, когда совсем не знал, чего ожидать от Джемина. Не ждал, не ждал, он этого не знал. Джемин прижимается губами к макушке Джено, волосы со лба не убирает, но задерживается так на пару секунд, давая тепло. Джено немного пугается, не способный понять, что чувствует, хочет резко открыть глаза и сказать, что они сейчас сделают вид, будто ничего подобного не было. Первая мысль — отшутиться. Но снова выбирает промолчать, теряя возможность. Джемин так же резко уходит, забирая обратно всё с собой. И это ощущение тепла на голове, ощущения тепла по подушке, на постели вообще. Плед больше не греет, Джено не понимает, что случилось. Он ждёт продолжения, впервые так жадно его требует и верит, отчаянно и выучено знает, что получит. Но нет. Ничего не происходит. Снова продавливаемый звук кровати, еле слышный скрип, но тут же возвращается всё в ровную поверхность, как днями до. Это отпечатывается в памяти, выжигая все прошлые и единственные хорошие моменты. Больше ничего не остаётся, кроме тихого ухода. Джено ничего не понимает, к нему не приходит осознание, он слушает, как эту дверь Джемин закрывает с другой стороны, опустошая его комнату, куда не приходят больше никакие звуки. Даже с улицы будто всё стихает, не доносится и не проникает. Кажется, Джено что-то потерял, до сих пор неспособный это чётко понять, когда другое и такое ненужное схватывает сразу. Так почему то, что уже не просто так единично появляется, а систематически и на регулярной основе, что нельзя игнорировать, — у него прекрасно получается? Он не понимает и хочет избавиться от этого. Хочет хотя бы раз правильно прочитать ситуацию и разобраться в своих ощущениях. Этот сбитый режим ему надоедает, он не желает жить с ним. Когда просил поменьше быть эмоциональным, он не имел в виду, что хочет получить сплошное недоразумение, которое выставляет его не умеющим вовремя и правильно реагировать. Но то, что от него что-то ушло, утекло и ускользнуло, махнув призрачной надеждой, он видит очень хорошо. И от этого плохо, это запоздало посылает ему чувство, когда всю грудную клетку сжимает, как он в кулаке сминает подушку, зажмуриваясь сильнее и сильнее. До ярких росчерков по тёмному в глазах, но какого-либо осознания всё равно не приходит. А потом он слышит до вздрагивания хлопанье входной двери, оборванные голоса и откуда-то знает, что это всё. Глаза так открыть и не получается, не хочет верить, не хочет знать и принимать, что Джемин действительно ушёл, когда много раз, правда, так давно, говорил, что нет, не сделает этого. Обещал же. Вот так спокойно, просто и совсем без слов. Взял и ушёл, ничего не оставил, забрал с собой, вернул снова тот самый холод, что с зимы так и не смог оставить Джено. Наверное, он тоже привык к Джено. Джемин привык к Джено. И не понял, когда тот был готов открыться снова перед ним, как в тот, первый раз. Правда, тогда он сам ушёл. Наверное, понимает Джено, всё возвращается к нему, заставляя о многом сожалеть, сожалеть о себе и всех своих поступках. Заставляет всё понять и всё вспомнить. Ничего не уходит просто так, ничего не избежать, на себе ощущать больнее, чем делал кому-то. Последние дни думал, что хватит, хватит, понял, достаточно, больше выносить ничего невозможно, но он смог, оказывается, пробить ещё одно, хотя давно лежал и ничего не делал. Всё верно, всё может решиться само собой, если ничего не делать. Все песни о плохом даже в хорошие дни, он влюбился в ночь, ненавидит день, что-то разрушилось в прежнем мире, вернувшись в прежнее опустошение. Ещё один человек, с которым он вечно спорил, ушёл от него. Неизменным осталось только то, что завтра рано с утра на работу. Отпустило, думает Джено, так расслаблено разгибая пальцы и переставая сжимать постель, что начинает вбирать уже собственное тепло. Больше не обжигает тканевой прохладой, Джено смотрит на какой-то серо-бежевый цвет и не верит в то, о чём успел подумать. Ничего не кажется реальным, всё это сплошные игры разума — воспалённого, больного и давно разрушенного. Больше не чувствует, можно всё забыть. Убеждается лишь в том, что, скорее всего, у него какие-то проблемы, раз не может больше нормально вести себя. Ему все об этом говорили, он теперь слушает и задумывается о себе, обещая быть тише. Ещё тогда думал, что ему стало ничего не важно, но сейчас нет. Неожиданно больше ничего не хочется, ничего не интересует больше. Теперь имя называть в мыслях даже тяжело, Джено думает лишь о том, что не встретил бы его, не понял бы одного, что не важна никакая любовь, когда пусто внутри. Так много в этом теле, в этом разуме эмоций и чувств каждый день, но оказалось, что даже все вместе не сделают его способным на привязанность или хотя бы подобие. Он уже давно не умеет ничего честно, наверное, все были правы. «Это было не сложно, — убеждается Джено. — Я сам создал и разрушил твой образ».

***

Он знал, что мог, но искал последние причины, по которым бы у него не получилось, и он их находил. Причины, притянутые, оставались с ним, крепли и росли, превращаясь в настоящие. У Джено снова было в руках то, чем он мог обманывать себя в желании не чувствовать никакого страха. Прежняя броня не выдержала, она тоже треснула и разбилась, заставив его убедиться, что он снова один и никто ему не поможет. Делать новую не хотелось, но это уже как состоянии жизни, он не мог без этого. С самого детства заученное от тренера «нужно выставлять блоки» всегда с ним, переросло в жизнь, а не просто осталось спортивным хобби.

***

А Джемин действительно ушёл. Тихо, просто и без слов. Не напоминал о себе, ничего не напоминало о нём — что он был в жизни Джено когда-то. Еын не говорила ничего о нём, Сончан не спрашивал, словно всё то, что было у Джено с Джемином, приснилось в манящем кошмаре, а в действительности просто пытается отойти от последствий, оплавиться и вытрясти из головы живые воспоминания. О Джемине в этом доме, кроме маленькой части Джено, никто не вспоминает. Ушёл и потерялся. Джено не думал, но это запомнилось сильнее всего, отпечаталось в его памяти надолго и болезненно. Больно. Как тогда — сначала ушла она, потом ушёл и он, оставив с бесконечными сожалениями и словами, что не успел сказать. И что уже поздно говорить. Слова иногда эхом проигрываются в тишине насыщенных дней и испуганных мыслей, но Джено их не отталкивает, не отказывается от них. Принимает, думает ещё раз. И приходит к тому, к самому честному признанию, что признаться бы он никогда не смог. Не умел признавать своих ошибок, когда мама указывала на неправильное слово в прописях, не умел признаваться в проступках, когда ему упрямо и громко говорили о совершённом. Его ругали, а он, понимая свою вину, находил способы, чтобы соврать и снести с себя темноту ошибок. Он погрязал всё больше и больше, он тонул. Он давно пропал сам. Но Джемин всё же ушёл, все его ранние и давние слова о том, что ему нужен Джено, оказались ни чем не большим, чем просто ложь. Хотелось бы, но винить его у Джено больше нет намерений, потому что себе признаваться он научился. Виноват был везде только он один, и так бы хотелось, чтобы все его тёмные моменты просветлели сами и вылечились бы тоже сами. Один он не справится, он знает, но просить кого-то ему помочь… Легче просто молчать и делать вид, что ничего не происходит. Будто он не теряется с каждым днём в своём же разуме, будто не он не знает, что делать дальше со своей жизнью и как её жить вообще. А жить надо, так все говорят, это установка. Как и говорят про такое заветное и мечтаемое высшее образование, про хорошую и любимую работу, про семью в будущем и что-то ещё дальше, совсем уж заоблачное. Но у него нет стимула, он не понимает важность этих ценностей, установленных не им. Он даже не просил своего появления на свет, но вот, он здесь, случайно появился, словно курьер, перепутавший адреса доставки, доставляет всем только неудобства. Как исправить это, Джено не знает и предпочитает просто оставаться незаметным. Может быть, в таком случае, взрослая жизнь с её трудностями и испытаниями, не заметит его и пройдёт мимо? Так он думает изо дня в день, плюсуя к этому ещё в конце, перед самой ночью, смотря в зеркало в ванной и желая лишь одного. Чтобы она забрала его к себе, потому что сам больше не справляется. Понять, как, например, Еын радуется каждому дню, каждому своему маленькому успеху или просто покупке ненужной вещички, Джено не может. Он смотрит, смотрит, ищет, но не понимает. Видит лишь пустую бессмысленность, которая окружает его больше и больше, заставляя верить только ей. На Сончана даже не смотрит. Его детская наивность и незнание многих вещей лишь заставляют того с удивлением познавать мир и заворожённо обо всём спрашивать, жадно хватая всевозможные ответы. Он сам спрашивает с удвоенной силой обо всём, интересуется многим, требуя ответов, которых дать Джено ему не в состоянии. Получается только выкинуть такое колючее и колющее себя же «не знаю», развернуться и уйти в свою комнату. Или развернуть Сончана и мягко подтолкнуть к выходу из своей комнаты. Джено знает, насколько он неправильно поступает, но лучше так, чем сорвётся и позволит себе сказать лишнего ребёнку, портя сам ещё больше. Такого он не хочет, поэтому всегда уходит первым. Но как ни странно, всё то, что его мучает каждую ночь — все те долгие минуты, — пока сон не заберёт к себе уставшее тело и, кажется, навсегда остывший разум, неспособный на активные действия, вот всё это никто не замечает из окружающих, один раз только спросив, почему Джено такой медленный. В незнании ответа он пожимает плечами, говорит то, что знает — не выспался, и больше никто не проявляет интереса, оставляя одного. Сначала было немного обидно, что никто больше не добивается его внимания, но потом и эти мысли и чувства сошли на нет. Они тоже ушли, оставив после себя тишину и разгул для чего-то другого. Оставили пустое место, которое нужно чем-то, по идее, заполнять, но Джено пропускает эти задания точно так же, как и не готовится к сдаче экзаменов в конце семестра в другой школе. У него так много возможностей всё повернуть в лучшую для себя сторону, сама жизнь кидает ему удачливые шансы, но он отказывается от подарков, заранее зная, что сил справиться не найдёт. Можно было бы просто написать соответсвующее заявление и сдать годовые, можно перейти со следующего учебного года в новый класс, можно с этого года продолжить, можно поступить даже в колледж через полгода. Делает ли он что-нибудь для своего хорошего будущего? Нет. Хочет ли он делать? Его устраивает сейчас всё то, что есть, и вариант прожить ближайшие несколько лет в таком же ритме тоже никак не отпугивает. Если не привлекает больше. Надеется, что самоуважение когда-нибудь проснётся и толкнёт его к нужными и правильным действиям, но пока что оно так крепко спит, и Джено не верит, что даже кто-то со стороны бы смог его разбудить. Никто не видит его состояния, лишь только удивляются такому спокойствию, в шутку бросая, что таким он больше нравится. Джено опять незаинтересованно пожимает плечами, даже не задумываясь над смыслом. Он лишь думает о том, что, наверное, это и к лучшему, как больше никто не донимает. Бывает, правда, такое иногда. Новые знакомства, в которые его втянула такая новая и яркая в его жизни Карина, а потом Ян и Эри, представив своим друзьям помладше. С теми, мелкими, Джено иногда пересекается, идя поздно домой. Они просят купить пиво или энергетики, потому что самим пока не продают. Заимев какой-то странный авторитет большого брата, он слушает, как его радостно благодарят и говорят: «Джен, ты лучший». Джено же думает — они совсем не думают, о чём говорят. Стоит, иногда кем-то приобнимаемый за плечи, в их кругу перед ТЦ или маком, иногда тоже глушит свой безрадостный энергетик в бутылке ядовитого неонового цвета и совсем не понимает, что делает рядом с этими детьми. Почему-то себя больше ребёнком считать не получается, когда кому-то по просьбе может купить пачку сиг или винцо. Смешно, думает всегда Джено, смотря на разложенный товар на ленте. Избегает подобного до сих пор, но держит в руках. Уверяется лишь в одном, что до конца он не опустился, раз что-то не позволяет ему открыть хотя бы раз упаковку самому. Желания до странного нет, он вспоминает слова отца и понимает, что с ним нет ничего серьёзного, раз держится. Ему нормально. Хотя своё состояние через пару недель этого затишья начало подбешивать. Помнит, каким был раньше, когда смотрит на свой круг общения — на этих подростков, которых волнует какая-то оценка или то, как ведёт себя по-хамски учитель в школе. Как они сердятся и возмущаются, отдавая всех себя на чистую злость и раздражённость от запретов родителей. Как они громко смеются и разговаривают, мешая как хорошие, так и плохие, все нецензурные слова, трансформированные в новые. Как кто-то смотрит украдкой на другого или другую и отводит взгляд. Тут же задумывается над тем, какая подростковая влюблённость сложная, оказывается. А в кино у взрослых всё так легко. Джено смотрит на них, вспоминает всё и хочет себя настоящего. Себя, умеющего чувствовать что-то хорошее во всех этих утопающих буднях его ушедшей жизни.