Локдаун

— …так что просто скройся, вскройся, не знаю, выбирай, Джено Ли. Но звонить прекрати. Вон, наконец, сам отключается. Но его слишком вкрадчивый голос до сих пор звучит в голове Джено. Но не потому что запомнимся словами. Как раз-таки всё и наоборот. Джено глупо пялится в телефон с одной только мыслью: что это сейчас было? Вон раскатал его просто как последнего долбоёба. За тот час, чем помечается в журнале вызовов, тот говорил и говорил, так внезапно откинув от себя пьяный бред, что нёс вечером, когда Джено «позвонил» от имени сестры. Потому что Джено не глупый. Он сложил всё, что услышал. Понял. Думал, что понял. Потому что то, что сейчас на него просто выкинул Вон, напрочь выбило все его прежние мысли. Джено не может не то что до конца, он вообще не может теперь понять всего того, что услышал. Для него это ещё сложно. Вон говорил много. Вон говорил по фактам. Которые Джено ещё не мог так просто принять. И поэтому большая часть, если не всё, прошла мимо него. Он услышал много о себе, он услышал ещё больше о Джемине. И ничего не смог понять. Сложить — тем более. Наверное, Вон прав. Прав, что не время. Но Джено не хочет, чтобы когда-либо наступило это время. Потому что голосом Вона: «Когда ты поймёшь, то ты просто захочешь сдохнуть от самого себя и от того, что ты сотворил…» — этого он не хочет. Это не его. И Джено просто моргает пару раз, глупо спросив темноту в своей комнате, что это, блять, вообще было, ложится обратно под одеяло. Он сбрасывает так просто с себя все слова Вона, потому что уверен: ничего такого в будущем не случится.

***

Уже не кажется, что-то повторяется. Оно прямо идёт по второму кругу. Джено второй раз ставит электрический чайник, потому что всё что-то ему сегодня мешает просто так заварить чай. Первая кружка остывшего грустно смотрит на него с края стойки, к ней он больше не прикоснётся, но и найти силы подойти и просто вылить тоже не может. Он всматривается в интересный сине-фиолетовый свет подсветки, наблюдает за закипающей водой и поднимающимися пузырьками, но его отвлекает звонок в дверь. Он нехотя встаёт и плетётся открывать, заранее уже зная, кто это. — У тебя же есть ключи, так сложно открыть самой? — начинает он привычное. — У тебя же есть ноги, так сложно подойти и открыть? — в такт ему отвечает Еын, с плеч и шапки которой больше не сыпется подтаявший снег. Джено не забирает из рук два пакета, не забирает куртку — ничего. Только лишь чувствует слабый запах сигарет от всей неё и надеется, что ему уже кажется. Смотрит на сестру, она медленно скрещивает руки на груди, не снимает верхнюю одежду. Спиной к стене и глазами сверлит Джено. — С каких пор ты стал таким? — спрашивает Еын, будто открывает старую тему, которую Джено должен хорошо помнить. Но, проблема, он не помнит… хуже, даже не знает, на что она злится. Пара долгих и тяжёлых секунд, тяжёлых взглядов без слов, Еын вздыхает и принимается расстёгивать замок на своём пуховике. — Б-блин… — сдавленно произносит она, будто сама себе. — Я пиджак забыла ему отдать. Зачем-то рассказывает, как в аудитории было холодно, как дуло с окон, как у них были объединённые занятия, как он поделился — имени не называет, как будто так сразу и понятно. Но да, понятно, Джено вспоминает, что она, вроде как, успела и с Воном познакомиться, хотя это до сих пор невообразимо для Джено, чтобы она и… он. Совершенно два разных человека, два разных мира, хочется ещё раз глупо вопрошать, как они сошлись, но Джено помнит эту историю. Выслушивать снова про то, как Юкхэй спалил её на картах кофейни, Джено не хочет. Серый, светлый и в клетку пиджак, Джено даже не помнит, чтобы Джемин когда-то носил, но вот, сейчас смотрит, как Еын закатывает рукава, и выслушивает её слова ни о чём. — Классненький такой, — она тонкими пальцами водит по нитям белой и чёрной составляющей клетки. — Что-то мне подсказывает, что постирать-то я его постираю, но насчёт вернуть… Слишком тёплый, у вас, парней, все вещи крутые такие, даже если простые… Просто, за что? Рассказывает, словно вскользь, что, наконец-то, смогла выловить Джемина. Говорит, что удивлена, как он её избегал. Исправляется, добавляет, что была удивлена. Мельком упоминает, ловя внимание Джено — хотя он и не хочет знать больше ни о чём, — что даже ей пришлось отобрать телефон. — Пароль со старого не менял, — усмехается она, составляя аккуратно и друг к другу свои длинные сапоги на полку. — Мне так нравится, что с ним всегда легко. Потом разгибается в спине, выпрямляется, становится ровно и напротив Джено. Снова смотрит своими чёрными глазами будто насквозь. Будто она всё знает. — А ещё я почитала, что ты там написал ему, — дёргает она бровями. — Сказать, что я, мягко говоря, была в шоке, это ничего не сказать. Ты там такую чушь наплёл, что на минуту стал мне самым неприятным человеком, которого я когда-либо знала. Когда ты стал такой мразью? Что с тобой случилось, Джено? Когда всё пошло не так? Я сегодня с самого утра злилась на тебя и думала, что даже разговаривать с тобой как минимум неделю не буду. Джено… ну просто сколько можно ещё ругаться, скажи мне? Ты же не придурок какой-нибудь, хотя сейчас только таким и кажешься. «Ага, как мама в детстве. Чтобы весь мир рухнул сразу, а вам-то ничего. Профилактика, ага», — Джено устало думает, началось. Вот только сейчас ему этого не хватало. В день, в его выходной, когда хотел отдохнуть и как-то себя разгрузить, потому что понимает — надо. Вправления мозгов со стороны второй раз ему не хочется, только-только выгнал из головы голос Вона Юкхэя, который пропустил через тысячу мясорубок просто так. Сейчас начнётся ещё одна, Джено уверен. — А ещё, кажется, мне нужно с тобой серьёзно поговорить о твоих ошибках. Последнее Джено не сразу воспринимает, потому что перестал слушать после первых слов. И то, как она резко повернула в сторону, вообще ни на что не настраивает. Он пытается уйти, но Еын хватает его крепко за локоть и ведёт в гостиную, одновременно заботливым голосом спрашивая, где Джено будет удобнее: на диване в кухне или на диване другом. — Слушай, — начинает она, вздохнув. — Я не хочу на тебя давить… Но то, как держит за руки, чтобы не сбежал, идёт вразрез с её словами. — Ты, наверное, и сам уже понял, как крупно облажался, — смотрит она так, словно знает его всего. — Просто… скорее всего, всё это началось из-за меня? Мне не стоило тогда оставлять тебя одного с Чонином, да? Что он тебе опять такого сказал, что с того дня ты больше не похож на самого себя? Джено незаинтересованно пожимает плечом. Вроде, ничего такого сильного он не припомнит, кроме одного, что задело. Но делиться с этим всё равно не хочется. Неприятно как-то, по-детски глупо звучит да и вообще неловко так всё. Словно мальчишка, хотя, по сути, таким ещё и является. Себя так не ощущает, но все вокруг только так и вбивают, заставляя верить и усомниться в собственном видении. — Ничего, — отвечает он, высвобождая руку из её слабеющего захвата. — Расскажи, — требует Еын, а потом и с нажимом пару раз повторяет. Джено на неё не смотрит, взгляда избегает. Отчаянно желает даже не уйти, а просто сбежать и уже не столь важно — куда. Просто не хочется никого видеть, а себя ещё больше. Он и встаёт с места, направляется в кухню, переводит тему, наигранно легко бросая-спрашивая, хочет ли Еын чай или вообще будет обедать. Разговаривать о себе Джено не хочется, он кружит по кухне, ходит от одного шкафа к другому концу стола, что-то ставит, звенит плоскими белыми тарелками. — Это я вам всё испортила. Слышит он такое грустное-грустное голосом сестры, что даже не понимает суть. Какие-то повторы в принижении себя, снова осуждения от Еын, Джено впервые слышит, чтобы она о чём-то сожалела. Сидит на стуле, ладонями голову подпирает, ещё чуть-чуть — и заплачет будто, но Джено не понимает. Не понимает. Никогда такой её не видел, и сейчас подобное трудно принять. И тут же вспоминает, что у самого немного сложно в последнее время с правильным реагированием и проявлением эмоций, слов, в какой-то степени. Хотя, если задумается на минуту, то думает — всё в порядке. — Не надо было даже высовываться, — морщится она. — Но мне что-то так интересно стало, я такая дура, Джено… А ещё малой разнылся, в общем… Я-то думала, после этого у вас всё нормально станет, он скажет что-то типа «ты мне так нужен», ещё что-нибудь, не знаю, как у вас это делается. Мы почему-то с Юкхэем подумали, что вам нельзя разговаривать. Вы, походу, из того числа дураков, которых надо запереть в одном пространстве на часик. И вроде за прошлую неделю вы с ним неплохо так поладили, разговорились, казалось, вот он, конец езды по мозгам всех вас окружающих людей, которых вы двое уже начали конкретно так бесить, но… Оказывается, нет. Я думала, что после ты просто успокоишься, наконец, перестанешь вести себя так хаотично. Еын тяжело и рвано вздыхает. — Думала, что вот так раз — и всё решится само собой у вас. Перестанете вести себя как придурки, перестанете бегать туда-сюда и делать уже не только друг другу, но и окружающим нехорошо. Мне казалось, вот оно! Всё, что могло плохое случиться, уже случилось. Ну ничего не могло не пойти ещё хуже, ничего! Я думала, ну сколько можно уже ходить вокруг да около, пора покончить с этим, вокруг тоже всё хорошо и вам пора оставить все свои глупости. Видно же, что вы оба хотите быть рядом, а по отдельности у вас не получается уже. Творите какую-то херню друг без друга, видно же, что вы умеете уже сдерживать друг друга от всяких глупостей. Говорит, хотела тоже, чтобы как лучше было. Оказала услугу, заканчивает она. Джено тут же слабо и глухо интересуется, знал ли Джемин об этом он. Джемин. Но Еын качает в отрицании головой, а Джено ей не верит. Потому что она всегда говорит вслух. Выслушивал её, постепенно будто падая куда-то в осознании. Осознал только, что теперь ему как-то ничего больше неохота. Просто ничего и не хочется. Чувствует себя так неприятно, не то чтобы использованный, а… за него думали снова другие, решая, как ему будет лучше. Такое Джено не нравится. Неприятно. Это пока всё, что он может явно выделить в своих ощущениях. И дом больше не как свой дом, где можно спрятаться от проблем. В мыслях только, что в подобных случаях кричат и ругаются, но на подобное в себе силы найти больше не может, говорить желание тоже отбито. Просто… Думает, всё просто у них, остальных, у одного него никогда и ничего не получается. — А меня спросить, — смотрит он куда-то потерянно в пространство, теряя силу в руках, но тарелка пока не выскальзывает. — Меня можно было спросить? Это как бы моя жизнь, я сам должен решать, что мне лучше, а что хуже. Ты мне не мама, которая в мои пять лет думала, в чём я пойду в детский сад и как на меня будут смотреть за вещи другие люди. Понимаешь? Наверное, она понимает, думает Джено, выслушивая лишь молчание с её стороны. Кажется, теперь его очередь говорить. Хочет лишь кратко и метко, чтобы не распаляться и распыляться. Не думает, что в нём осталось что-то, на что себя ещё можно тратить. — Откуда вы все знаете, как мне будет лучше? — спрашивает он её, не желая даже знать ответа. — Ты. Ты… ты живёшь моей жизнью? Ты знаешь, что я сейчас делаю, о чём думаю и что меня беспокоит и не даёт спать? Еын вскидывает голову и уверенно отвечает ему «да», на чём Джено даже подвисает. Он просто начинает злиться, а так не хотел ещё пять минут назад. — Да ладно тебе прикидываться и бегать, Джено. Если бы ты захотел от чего-то избавиться, то сразу бы забыл. Но нет, ты ходишь туда-сюда и с ума сходишь, не смея признаться себе. Чего ты всё боишься, объясни мне? Я могу тебе помочь. — Меня больше удивляет, — усмехается Джено, — что как он тут появился, так ты сразу… да и вообще всегда теперь за него. Когда он совсем чужой человек, а я тебе родной брат. И ты ни разу не захотела меня понять, не захотела узнать, что я думаю об этом. Что я вообще чувствую. Тебе плевать и ты, как все, почему-то видишь только решение в том, чтобы сделать всё самой. Как именно тебе кажется лучшим вариантом. — Ну это же очевидно, что вместе вам двоим будет лучше, — даже громче, чем надо, восклицает она. — Вот видишь, — Джено даже не удивляется, потому что он знал всё это. — У тебя только один вариант. Еын стоит на своём, и что становится ясным — Джено переубедить её не сможет, как бы честно он не говорил. — А я ещё раз спрашиваю, что в этом такого? — удивляется она. — Просто попробуйте. Не понравится, уйдёшь. Все так делают, не ты первый и не ты последний. Мир от этого не рухнет, твой, кстати, тоже. Просто попробуешь и поймёшь. — Я ничего не хочу, — отрицает Джено уже больше по инерции, потому что выигрывать в бессмысленном споре сил сейчас не найдётся. — Слушай, ну если ты до сих пор уверен в том, как Чонин говорил, что отношения будут мешать учёбе, так мой совет — забей ты на это. Ну, Джено, глупость же, скажи? А? Пытается подбодрить, смеётся, но выходит наигранно и нервно. Джено веселее от её попыток не становится, может, наоборот. Укрепляется мысль, что говорить он не умеет, либо вообще не понимает саму суть, когда два человека разносят друг другу мозги, пытаясь вбить своё мнение, а не прийти к общему и решённому. — Я забил на него, — отвечает он на её слова. — Как и забыл то, что он до сих пор думает и не хочет прекращать, что я бросил учёбу только потому, что в… Сам себя обрывает на слове, от которого неловко, вмиг оживляясь. Проводит по лицу рукой, пытается как-то убрать с себя нашедшие все разом воспоминания одного нехорошего дня, от которого тоже долго отходил. Себя винит за это, что послушал, что не сумел дать отпор, что вообще разрешил такое говорить о себе. Наверное, они все правы, когда говорят, что для взрослой жизни ещё не готов. Ну, зато энергетики без паспорта уже может купить, одна радость в жизни есть. Внезапное решение, что именно за этой радостью он сейчас и сгоняет, даёт какую-то надежду, что до конца свой день — уже вечер — не испортит. А завтра всё будет по-другому, завтра на работу, там он наполовину забудет и то, как вообще левый Юкхэй раскатывал его, как собственная сестра пыталась снова вбить ему в голову, какой он глупый и что делает одни только глупости. Как будто Джено сам себя не знает, как будто не понимает… Иногда хочется кому-то чужому всё рассказать, но чтобы не получать кучу неодобрения, а просто… Что просто, тут он до сих пор не понял, поэтому и рассказывать собственные запутанные мысли не брался ни разу. А осуждения ему и так хватает, больше не хочется. — Что он тебе сказал?! — уже выкрикивает она, вскакивая с места. — Если это что-то плохое, то клянусь, Джено… я не знаю, что с ним… — Ничего, — обрывает её Джено, сдаваясь. — Сказал, что расстроен, разочарован во мне, не нравится ему моё поведение. Сказал, что вся работа зря, в его университет меня не примут по блату и всё такое прочее. Я думал, он за оплаченный семестр будет орать, но не, чёт нет… А прикольно, да, как мы забыли, что он и нас поставил под угрозу своим «знаю, как лучше будет»? — Надо было просто сидеть и ничего не делать, — раздражённо снова садится на стул Еын. — Кто знал, а? Джено хватается за секунду, думает, что это самый прекрасный момент свалить из дома. Пока свернул в сторону, скрыл как-то прошлый разговор. Делает вид, что принимается куда-то собираться, пока она отвлекается на свой телефон и какие-то важные сообщения. Говорить, что уходит, не хочется, но он пересиливает себя, не желая получать сотни звонков с посылом и вызнаванием, куда пропал и почему не дома в назначенное время. А просто погулять пару часов и даже не проветрить, а ко всем чертям выветрить мозги ему просто необходимо. Желает оставить всё плохое в этом моменте, а вернуться кем-то новым, может быть, если повезёт, поумневшим. — Я на работу, — говорит Джено, надеясь, что Еын оторвётся от экрана и услышит. — Хочу, кстати, попросить и ночные смены. Не приду домой, значит, приняли. — Ладно, — отвлечённо отвечает она. — Теплее одевайся только, сегодня мороз и очень холодно. — Ладно, — тоже эхом бросает ей Джено. Из тёплого и домашнего спортивного костюма вылезать не хочется, но быстрее натягивает на себя привычные джинсы и первую попавшуюся бесформенную, просто огромную толстовку поверх футболки. Думает, порядок, когда по карманам рассовывает телефон с картой под чехлом, ключи и наушники — всё необходимое для жизни собрал. На секунду задумывается над тем, что у него есть теплее лёгкой куртки, но холоднее зимней и как нельзя кстати видит ту самую чёрную дублёнку. Красиво, но пользы ноль, думает Джено, надевая её и ощущая укутывающую теплотой тяжесть. А шапку больше по привычке тонкую напяливает, поверх так же привычно капюшон. Готов сваливать. Вот только за целью своей не следует, потому что даже тот слабый настрой пропадает, когда в лифте засовывает руки в карманы и нащупывает с удивлением вторые ключи. Незнакомые, он их рассматривает и пропускает тот момент, когда надо выходить. Катается с чужими людьми по этажам ещё раз, пока за сложные секунды не докатывается до решения, что этим вечером ему нужно ещё раз прокатиться до одного дома на другом конце города и вернуть утянутую так глупо и под моментом вещь. В мыслях смеётся громко и с надрывом от самого же себя, своих дурацких поступков и проверок чего-то там, такого мнимого успел наделать. Пока прислоняется к холодному окну в автобусе, рассуждает о всех этих приметах и думает, что да, прав был Джемин. Глупо всё и этим штукам не место в этом мире, полном людей, что давно разучились верить. А кому верить, думает он, если родители рождают детей, уже уверенные в том, что сами им будут не нужны, после того как пятнадцать лет отдадут на воспитание. И как сами дети не верят родителям. Он вообще не уверен, что есть у кого-то идеальные взаимоотношения. А ключи всё-таки заставляют его вернуться, но не так, как он сдуру думал под эмоциями. Заставляют вернуться, чтобы вернуть. Не знает, никакого понятия не имеет, дома ли Джемин, но и не важно Джено это больше. С лёгкостью может положить их под коврик, закинуть в почтовый ящик на первом этаже, попросить передать консьержа… да что угодно, вариантов избавиться куча. Вот только варианта встречи Джено не продумал. Стоит, глупо пялится на совершенно незнакомого высокого мужчину, что почти не удивлённо даже смотрит в ответ, как только открыл дверь, чему-то там смеясь прежнему. Джено слышит из глубины квартиры, как кто-то громко спрашивает на чистом английском еле и запоздало разбираемое, кого там принесло. Единственное, что ясно услышал, как мужика перед собой зовут Джон. — Э-м… чем могу помочь? — странно спрашивает он, будто с собой борется. — Ну, кто там, Джон? — слышит снова тот самый голос, но уже на родном языке и так близко. А потом Джено понимает, что Джон пьян. Поэтому так весел. Желание уйти и отсюда стремительно набирает обороты, ещё сильнее — когда этого самого Джона оттесняет другой вышедший человек, которого Джено смутно, долго, с трудом, но всё-таки узнаёт. Чуть пониже, совсем чуть, но такой же широкий в плечах, стоять напротив этих двоих совсем не хочется. Не то чтобы навевают страх или подобие, но неприятно становится точно. А потом, второй смотрит на Джено, проходится своим продирающим взглядом словно до самых костей, задирает свой подбородок и выглядит уже так самоуверенно, будто тоже знает. Но Джено тут же отбрасывает эти свои сомнения, говоря себе, что выдумал, что не знает его брат Джемина. Да и откуда вообще? И тут же в себе разочаровывается, когда смотрит, как Джон незаинтересованно отваливает обратно в темноту квартиры. — А, — возвращается в какое-то мутное и больше нечитаемое состояние. — Очень знакомое лицо, помнится, виделись в одном интересном месте. Конец января, как это… самый… ну как же… А, вспомнил-вспомнил! «Лебовски»! Верно говорю? Или… прошу прощения, середина января, скорее всего… А! Работает голова ещё! Наверное, у Джено на лице рисуется что-то нехорошее, раз он успевает увидеть что-то мелькнувшее и самодовольное во взгляде мужчины напротив. Но лишь на секунду, после тот становится максимально безучастным, незаинтересованным более, отмахивается, бросает через плечо: «Джей, к тебе тут твой друг пришёл». Отойти от одного слова только про Л. у Джено слабо получается, но он перескакивает к мысли, почему столько раз слышал и почему Джемина все его друзья называют другим именем. Стоит, раздумывает, слушает еле разбираемое голосом Джемина и опять на другом языке что-то про Юкхэя, но вовсе не понимает. — Придётся подождать, дружок, пока он покурит, — вроде и обычно говорит это мужчина, но слышится всё насмешливо. — А пока можешь пройти в квартиру, у нас тут… так… междусобойчик. Присоединиться не желаешь? Мой Джон кальян притащил, настоящий, кстати, не дешёвая подделка. Не хочешь? — Что… — отмирает Джено, еле наскребая себя на какие-то слова, пока окунается в этот момент из жизни Джемина. — Нет, не хочется что-то. — Ну, не хочется, так не хочется, — мужчина тоже больше не разменивается на приглашения, незаинтересованно хмыкает и уходит, оставляя открытой только дверь. Джено внутрь проходить не желает. Не желает видеть дым, который уже заметил, не желает чувствовать запах алкоголя, что от этих двоих уже успел только так поймать. И Джемина видеть, кстати, тоже не желает. Это даже не подсказка, не какое-то шестое чувство или что-то намекающее. Это явственно видится, как уже сам Джено сейчас узнает ещё одну нехорошую сторону из жизни Джемина. Видеть его в таком же пьяном виде и наполовину соображающем состоянии вот вообще не хочется. Наверное, не зря тот в какой-то степени скрывал от него этого, не показывался ещё ни разу, может быть, уберегал даже. Время тупо и противно растягивается, Джено не хочет, но ловит обрывки разговоров Джона и брата Джемина, имя которому всё вспомнить не может, хотя уже и не уверен, слышал ли когда-нибудь. Зачем-то вспоминает, как сестра интересовалась у Джемина, как он думает, зная два языка, когда слушает, что сейчас эти двое перешли на единственно знакомый Джено, а не такой настоящий английский, где разобрать можно лишь пару букв в быстрой речи с проглатываемыми окончаниями слов. «Кто такой?» — продолжает интересоваться Джон. «Да так, — слышит чересчур ленивое Джено. — Мальчишка. Очередное какое-то увлечение, развлечение, новые друзья, чёрт знает ещё что на пару дней… хотя, что-то затянулось походу. Не похоже на него…» «Наиграется и бросит, — этот Джон, слышно, затягивается чем-то и произносит так, будто уверен в себе. — Всегда же так было». Один голос, брата, поддакивает, дальше они оба смеются, что-то ещё добавляют, мешая языки, слова, а Джено лишь чувствует, как его лицо одновременно и горит, и самому всему холодно, хотя оделся же тепло — он помнит. Думать, что они говорят о нём, не хочется, но выгнать из себя это мерзкое и липкое ощущение голосов, что покрыли всё тело будто, уже не получится. Они глубоко в нём, Джено не хотел, но запомнил. Не падает, но как-то заваливается на железный проём двери. Вот только грустно, холодный металл не остужает его быстро бегающие мысли, которые твердят, что нужно поскорее убираться отсюда. Что не нужно слушать, не нужно быть здесь, не нужно делать себе ещё хуже, чем есть — места не осталось. Джено упрямо говорит себе это, повторяет из раза в раз за долгие секунды, прокручивает в голове, как просто берёт и уходит. Но в реальности остаётся прислонённым к этой двери, не в состоянии сдвинуться с места. Уговаривает себя, что выше этого, что ему не нужно слушать мнения о себе через чужое восприятие — и хуже того, что оно будто преломляется через того Джемина, что знают эти двое. И у Джено это почти получается, он поворачивается в другую сторону, там дальше дело идёт, отлипает совсем от стены и делает какие-то ломанные шаги, как всё прерывается. — Зачем пришёл? Джено слышит позади себя какой-то осипший, странно низкий, хриплый и с остатками смеха голос Джемина, а уже потом чувствует, как тот его резко удерживает за локоть. Не похоже что-то это цепкое и крепкое движение на того, кто бы был так же пьян, как его друзья. А вот куревом действительно несёт, прёт и заставляет заходиться в сдавленном кашле до тошноты и почему-то желания зажмурить глаза. — Не трогай меня, блять! — озлобленно и тихо проговаривает сквозь зубы. Ему становится противно. Джено резко оборачивается, чем заставляет Джемина разжать пальцы и перестать его удерживать. А потом уже находит в себе смелость посмотреть на его лицо. Честно, ожидал увидеть что-то плохое, но и как-то вроде отпускает, когда всё то же самое. Вроде. Глаза только немного не нравятся, но Джено надеется, что это из-за полумрака в квартире и тупого освещения в подъезде. — На! Резко вскидывает руку из кармана с зажатыми и нагревшимися ключами, бросает Джемину — и, на удивление, тот ловит. Запах металла от ладони, когда Джено посильнее затягивает шнурки на капюшоне, запах сигарет от простой белой футболки Джемина, всё мешается и всё накаляется. — Ух ты, — с интересом разглядывает Джемин ключи. — Не думал, что я когда-то да брал ключи Розанны и терял их у вас, но ладно. Спасибо. Что-то там ещё выкрикивает вдогонку, в спину, предлагает подвезти, но Джено уже не слышит, сбегая вниз по лестнице. Лифт игнорирует, четыре этажа пробежать для него сейчас не ничто, а наоборот даже на пользу. Вечерний воздух, который уже на подходе с ночным, мешается, и, новый, обжигает всем собой горящую кожу. Джено сбегает ещё раз, не ждёт, перебегает дорогу, чтобы помахать рукой водителю автобуса, на который не успел какие-то секунды. Вбегает в салон чуть ли не каким-то прыжком, даже не удивляясь своей прыткости. Слышит как не от себя, что всё-таки говорит «спасибо» водителю и усаживается на единственно свободное место с каким-то школьником, держащим в руках несоразмерно огромный со своим тельцем рюкзак. Думать ни о чём не хочется совсем, хочется пройтись мощнейшим химозным и отравляющим очистителем для каких-нибудь там ковров по своим мозгам, чтобы уничтожить воспоминания из головы. Его день не задался с самого начала, а начался тот тогда, когда Джено проснулся днём и ставил себе чайник. Да что там, всю ночь не мог спать после разговора с Воном, кое-как справившись с собой под утро и закинувшись нашедшейся валерьянкой в таблетках. Чувство, что больше ни с кем разговаривать нельзя, а то, Джено думает, со всеми всё сходит на нет или на полнейший негатив. А ведь он даже не хотел с кем-либо ссориться, но видимо его видение настроено только на что-то плохое и ловит вечно мрак. Притягивает всё нехорошее к себе, а так хотелось бы чего-нибудь хорошего и спокойного в последние дни. Хочет быть счастливым, как раньше. Словно умирают какие-то остатки души, Джено который день не ощущает, что вообще живёт. Думает, зачем ему какая-то там любовь, на которую возмущался Чонин и ругал за всё, что похерило его учёбу. «Не хочу любви, хочу быть сильным», — в мыслях крутится вокруг слов отчима. — «Не хочу любви, хочу быть счастливым». — Как дела, чего грустишь? — раздаётся рядом тонким мальчишечьим голосом, что поначалу даже пугает, вырывая из нагнетающих мыслей до щемящего чувства в груди. Джено даже дёргается испуганно, опасаясь, что это его маленький сосед по поездке спрашивает, но тут же с облегчением незаметно выдыхает, замечая в руках у уже другого мальчишки телефон в руках, белые эирподсы в ушах и устремлённый вперёд взгляд. Не заметил смены, да и вообще, сколько уже вышло и вошло людей в салон автобуса? Случайная встряска, Джено приходит в себя, озираясь по сторонам. Почти конечная, уже даже проехал свой дом и Мак, так что придётся топать обратно по обледенелому асфальту, материться на каждый метр, который заставляет почувствовать остановку сердца, или пожелать упасть и не вставать как минимум несколько часов. Но всё-таки остаётся при себе, оплачивает проезд, шагает обратно на работу с чёрного входа и удивляется малому количеству людей в зале. Вернее, вообще пустоте. Не время, но Джено зачем-то задумывается, сколько он работает в маке: месяц или чуть меньше? А, может, уже и больше? Не разбирает, отвлекается, когда машет рукой знакомым лицам за столиком. Ребята подзывают к себе, тоже машут рукой, приглашая выпить с ними. И Джено словно забывает всё, что было раньше, днём, прошлым днём и вообще давними неделями, подтаскивает себе стул, хватает стаканчик с колой. — По какому случаю банкет? — начинает он, даже не надеясь, что кто-то услышит, потому что, кажется, всё уже давно подошло к концу, а люди собираются. Все лица незнакомые, он попал не в свою смену, но не видит в этом ничего плохого. Новые люди его отвлекают от старого себя. Вокруг играет Халид, из колонок приятно и мягко оглушает. — Так у шефа же сегодня юбилей, — привлекает его внимание на себя парень, и по знакомым и выученным высветленным, даже выжженным пепельным волосам, Джено узнаёт Яна, с которым уже пересекался пару раз на кухне. — Сейчас Джимин вернётся, всё расскажет… — Кто, — не сразу соображает Джено, но что-то в нём только от одного знакомого звука ломается. — Ой, да ты же знаешь Карину, только при ней не говори, как Ян, — отвечает уже кто-то другой, и Джено снова не поспевает за кружащей здесь быстротой мысли. — А я знаю тебя, ты же Джено, верно? Я Эри, помнишь меня? Мы ещё вместе пришли тогда заявления писать. Джено немного теряется, но уже собирает себя по частям, пока проводит рукой по бритому затылку вверх, взъерошивая волосы. — Э-э… да-а… да-да, помню! — на самом деле нет, но разочаровывать не особо хочется. — Привет, давно не виделись. Эри смеётся. — Вообще-то только два дня прошло, ты чего? Или уже успел отметить за шефа? — Кстати о шефе, — начинает Джено, потирая ладони о свои бёдра. — Я, походу, вообще пропустил все сообщения, кому там деньги скинуть за подарок или что… — Двадцать семь — не юбилей! — раздаётся слишком развеселённое и громкое со стороны. — Сколько раз вам повторять? Все поворачиваются на нового для Джено человека, он тоже смотрит. — Вижу новых прибывших, — подмигивает девушка Джено, снимая с себя фирменную кепку и красиво распуская длинные волосы. — О, привет, Джено! Кажется, это и есть та самая Карина. Не думал, что ему станет когда-либо трудно запоминать сразу большое количество людей. — Привет… — снова удивлённо тянет он, потому что не знал, что его тут знают. — Вот вы тут веселитесь, — пытается возмущаться Карина. — А я, между прочим, в ночную. — А мистер Мун ещё здесь? — спохватывается Джено, подскакивая со стула. Вспомнил. — Да, — отвечает ему Карина, кивнув головой. — Но собирался уходить, у него вообще рабочий день давно закончился, так что, если тебе что-то важное, то быстрей иди, лови его. — Окей-окей! — бросает Джено уже на ходу. — Спасибо. Добегает до кабинета шефа, отдышаться не пытается, сразу стучится, потому что ему очень нужны ещё одни смены. Настолько нужны, что он, не дожидаясь приглашения, заглядывает в кабинет, думая, что сегодня можно, раз такая обстановка и их здание закрыто на пару часиков. Здоровается с шефом, поздравляет, что-то там сочиняя про здоровье, счастье и успех, а потом сразу и без лишнего переходит к делу, чем вызывает удивление на лице мистера Муна. — Восемнадцать есть? Мистер Мун спрашивает деловито, но уже севшим голосом к концу дня, и Джено тут же активно принимается кивать головой, даже больше не удивляясь, откуда в нём взялось столько оживлённости. — Это хорошо, что восемнадцать есть, — тем временем продолжает шеф, снимая с плечиков своё бежевое пальто. — Но единственное, что я вам, молодой человек, могу дать, так это совет идти домой. Правда, парень, какие тебе ночные, ты себя видел в зеркало? Серьёзно, иди и отоспись, выглядишь неважно. — Ну, блин, мистер шеф, ну пожалуйста, а? — не выдерживает Джено такой подставы, когда всё шло настолько ровно и хорошо впервые за день. «Мистер шеф» мягко разворачивает его за плечи и указывает на выход, а потом уже и сам подхватывает маленькую сумку на длинном ремешке, закрывая кабинет. — Через неделю подойди, — обнадёживает, буквально успокаивает и даёт какую-то надежду. — А лучше через две. Тогда и поговорим. Это не то, что Джено хотел сегодня услышать, но всё равно выдавливает из себя «спасибо» и «до свидания» уходящему мистеру Муну. Петляет прямым и длинным коридором, возвращается к уже собирающимся парням и девушкам других смен. Что-то там помогает убрать, собирает бумажные стаканчики в пакет, генеральная уборка проходит вообще незаметно из-за большого количества людей. Всё так странно, расплывчато и не в чётком понимании, а потом Джено оглядывается вокруг и находит в зале только себя и ту самую Карину, которая знает тут всех, а он её — ещё нет. Всё снова и резко вернулось у Джено в момент нудности и тяжести, когда он не понимает, что ему делать дальше, потому что цели и возможности — истрачены, отобраны или разбиты. — Ну, — устало выдыхает девушка, помахав рукой уходящим последним Яну, что насмешливо посылает воздушный поцелуйчик. — Вот и всё. Убрались, рестик готов к завтрашнему дню и классно. Хоть какая-то выгода от того, что я выбирала подарок. Наш Тэиль сказал, что по вторникам, как закон, вообще повезёт, если кто ночью припрётся, так что смена должна легко пройти. Осталось каких-то там пять с половиной часов. Всего лишь, усмехается Карина, и Джено спрашивает, действительно, что ли, она одна сегодня. Удивляется на такое простое и незамысловатое «да», высказывая мысль, как думал, ночников побольше будет. Во всяком случае, в свои поздние уходы видел точно оставшихся три-четыре человека, хотя у них не то чтобы прям огромный зал. И тут же делится с ней, что хочет попробовать работать в ночные, за что получает парочку странных взглядов. — Личной жизни, что ли, нет? — серьёзно спрашивает она. — Можно работать с утра, потом днём, затем вечером и ночью — никакого режима. Мы пока молодые, по нам не особо такой график бьёт, но потом ты поймёшь, что живёшь на работе, она заменяет тебе и отдых, и семью, а про собственные интересы можно забыть. Советую лучше даже не начинать пробовать. Чужие советы Джено слушать не любит, вместо этого напрашивается с ней посидеть ночную. Говорит, интересно посмотреть, а Карина неуверенно тянет своё «ну, попробуй». А потом она, как кассир, приводит в порядок участки, Джено помогает ей заправлять кофе-машины. Дальше вместе, переговариваясь и перебрасываясь разными шутками и весёлыми моментами с работы, пополняют запасы газированной воды, трубочек, коробок и пакетов, а также пересчитывают кассу. Время переваливает за пятый час ночи. — Мне лично нравится работать именно в ночные смены, — охотно делится она, — так как тихо и спокойно, никакого ажиотажа типа, Карина, срочно сделай двадцать пять «лонгеров». За четыре месяца ночной работы случилось подобное лишь один раз в день какого-то футбольного матча. Но увы, из-за такого графика я стала страдать бессонницей, и по совету врачей в активном поиске другой работы. Джено что-то в ответ неразборчиво мычит, пытается вывести себя дальше на разговор, но, похоже, батарейка села — может только слушать и кивать сочувствующе или в поддерживающем жесте головой. Но он всё больше смотрит в стол, за которым они сидят, натягивает на пальцы рукава толстовки, прячется, хотя никогда подобной привычки за собой раньше не замечал. — Э-эм, Джено… — неожиданно тихо начинает Карина. — Слушай… Джено улавливает что-то странное в её голосе, поднимает голову и старается не хмуриться, когда ждёт продолжения. — Ты, конечно, весёлый, классный, красивый и всё такое прочее, но у меня, как бы, уже есть парень, — выпаливает она на одном дыхании. — У меня есть свой Кен, а у него есть я. Его Барби. Джено слушает. Джено ничего не понял. Джено моргает пару раз, про себя думая, что, должно быть, выглядит максимально глупее него самого здесь только это заявление. В мыслях только — как у него и мысли не было подобного стремления к чему-то там, на что она нашла причины. Как он весьма удивлён словами Карины, как он пытается сказать обратное и развеять её непонятно с чего составленное мнение. Но в действительности же просто и ровно произносит, что ни о чём подобном не думал. — Я просто домой не хочу идти, — говорит он первое, что приходит в голову, а потом и думает, похоже больше для него самого это на правду или нет. Впервые задумывается о том, откуда берутся причины, почему девчонки боятся мальчишек. Хотя нет, исправляется, девушки — парней. Наверное, он выглядел как-то стрёмно задумчиво и располагающим к «захватническим» действиям, наверное, стоит и шефа послушать. Наверное, стоит просто поспать, а, может, просто уснуть и надолго. — А что такое, солнце? — после своих быстрых-быстрых и в большом количестве неловких извинений интересуется она, выгибая свои брови в красивом изломе, но с жалостью. — Да так, — машет рукой в сторону Джено. — Не особо хочется вспоминать. — Теперь мне понятно, зачем тебе ночные, — говорит Карина, а в голосе непрошенная грусть, которую ненавидит уже Джено, она его преследует. — Но нагружать себя в маке только дурак будет. Вот не обижайся, но это честно. Джено, тебе же это не нужно. Прибавлять убитый режим к тому, что у тебя есть… ну, такое себе, видишь же? И вообще, я тебя даже не узнаю в последние дни. Где тот самоуверенный и крутой парень с офигенными шутками, которого мы все знали месяц назад? Джено и сам не знает, а был ли вообще тот когда-либо, о котором она говорит? Чувствует бедром, как в кармане вибрацией отдаёт телефон, хватается за эту возможность избежать разговоров, которых не хочет и открывает сообщение. Присвистывает. «Ты где?» — пишет Чонин. Ты где, усмехается невесело Джено в мыслях. — Ты где? — зачитывает он вслух слова, которые оказались настолько сильными и захватывающими всё его слабое внимание. — Девушка пишет? — тут же подхватывает Карина, подаваясь вперёд, и он показывает ей экран. — Отчим, — поправляет Джено её, а потом снова и к телефону. — Та-ак… пишу… я на работе… Я же на работе? Или где я? Фактически на работе. — Ну в какой-то степени — да, — задумывается Карина, подпирая ладонью подбородок и заинтересованно рассматривая всего Джено. — Сложности? Сложные отношения? Джено поднимает голову и смотрит прямо в глаза Карины. — Их вообще нет. — А девушка у тебя есть? — снова возвращается она к своим вопросам. Джено хочется закатить глаза или просто как-то отмотать время назад, чтобы подобной темы не было. Но он лишь смотрит на окна, с которых тоже спадают золотым светом длинные гирлянды в полумраке помещения. Из посетителей даже Авто никто так и не появлялся, они были правы. — Тоже нет, — отвечает он и еле удерживает себя от того, чтобы не наклонить голову. — Как так? — удивляется Карина и громко. — Сейчас нет… ладно… ладно. А раньше была? — Нет, — легко и непринуждённо отвечает Джено, уже привыкая к этой пытке. — Серьёзно, что ли? — выгибает в неверии брови она. — Как так-то? Такой красивый и чтобы на тебя ни разу девушки внимания не обращали… Мне кажется, ты мне пиздишь. Заканчивает ровно и серьёзно, а потом так неожиданно и шутливо толкает в плечо, что Джено даже не удерживает равновесия, чуть не сваливаясь с высокого стула. Карина ловит его за руку, под локоть и это совсем не похоже, как сегодня Джено ощутил уже пару раз. До этого было больно, сейчас же она просто держит, обхватив двумя руками. Опять быстрое: «Прости-прости-прости». — Ну, как-то не пришлось, — отвечает Джено на уже забытый вопрос. — У меня раньше были крутые круглые очки, наверное, никто, кроме меня, не понял, насколько они крутые. Не выдержали, какой я в них крутой был, не вынесли моей крутизны. Наверное, они все были не такие крутые на моём фоне, думаю, поэтому никто не подходил ко мне. Пальцами делает эти самые очки, прикладывает к глазам, поворачивается к Карине, чем смешит её, а сам задумывается так запоздало: действительно, как это он пропустил все эти важные детали подростковой жизни. Почему и первая школьная любовь прошла мимо него, даже не выказав своего появления хотя бы раз. Где все эти неловкие взгляды, слова, спрятанные и подкидываемые подарки в шкафчики, записки, которые бы непременно перехватывали и забирали учителя? Уроки, прогуливаемые вместе в каком-нибудь там торговом центре или кафе, или просто после школы вместе куда-нибудь зайти. Проводить до дома, неловко стоять под окнами или у подъезда… где, где всё это? Почему ничего не было? Сил на удивление, что этот момент жизни прошёл мимо него, нет, но Джено даже и не расстраивается особо. Задумывается только: наверное, если бы всё это было ранее, сейчас бы не было так тяжело. И неправильно. И не в состоянии понять себя. — Шутник! — Карина снова толкает его в плечо и выталкивает из нахлынувших тяжёлых мыслей. — Ладно, забей ты на это всё. Значит, твоё ждёт просто тебя. Пока не время значит. Захочешь — всё будет, не переживай, малыш! Весна, всё-таки, пусть нам кружит голову месяц май, всё успеется, не гонись за ненастоящим. Захочешь, усмехается Джено про себя. Ему бы жить захотеть, вот что важнее пока, а не то, что интересно ей. За этой мнимой «любовью» он не гонится, никогда не гнался и не уверен, сможет ли вообще. — Но ты это, — важно говорит Карина, — обязательно мне расскажи, когда с кем-то встречаться начнёшь! Я должна буду проверить этого человека, а потом подарок тебе подарю. Ты же новенький! «Подари мне желание жить дальше», — только смеётся в мыслях Джено. — Наверное, мне пора, — вздыхает он, делая вид, что торопится. — А то, вот, потеряли меня уже дома. Пойду я… одна справишься или посидеть с тобой до шести? Не боишься одна? — Да тут остался-то час, — отмахивается Карина. — Не переживай, нормально всё. И если домой надо, то как я могу задерживать тебя? Ай-ай, какая плохая я вообще, мальчика задерживаю! Встаёт нехотя и устало с высокого стула, но всё же идёт провожать Джено до дверей. А потом так же шутливо, но уже с поумеренным пылом под уходящей ночью и уносящей с собой все силы, говорит Джено даже не думать о ночных сменах. — В ночную везде плохо работать, — бросает она, а потом Джено разворачивается, идя спиной вперёд, но слушает Карину. — Да и в дневную тоже. Ищи крутую альтернативу. — Окей, босс! Как скажет мисс! Он так же резко прикладывает руку к голове, что-то там салютует в подражании, а потом разворачивается и уходит, стирая с себя глупый и притворно весёлый настрой. Посильнее затягивает капюшон, руки в карманы, пытается удержать стремительно уходящее тепло из одежды, но выходит тоже так себе. Пустующий асфальт с разметками под парковку, пустые места без велосипедов и прочих самокатов, из людей тоже никого, через дорогу только пара ходит и редкие машины проезжают — кто-то начинает так рано свой рабочий день, кто-то заканчивает. Джено идёт к остановке, не оборачиваясь даже на свой дом, до которого несколько минут ходьбы. Просто пока не хочет. Усаживается на холодную лавку, не задумывается даже о каких-то своих прежних опасений, длинная худи выглядывает из дублёнки, Джено нет разницы. Головой прислоняется к пластиковой стене, за которой какая-то реклама, выполненная в инфографике, кричит о поиске молодых и амбициозных людей. Обещают много платить, Джено хочет усмехнуться, но снова всё как-то… он думает, что ему лень. Вообще он пришёл посидеть и подумать, выбрал максимально странное и пустое место, потому что считает, что дурачкам везёт. И сплошным дураком считает себя тоже все последние дни. В голову, как обычно, ничего правильного не приходит, Джено подрывается с места и идёт по направлению, которое считал, что забудет навсегда. И как бы он не говорил себе, он всегда возвращается или повторяет второй раз. Вот только понять — зачем, он до сих пор не смог. Наверное, не пришёл ещё. Джено прошёлся по воспоминаниям дня, нашёл знакомое упоминание, посчитал, сколько времени займёт заглянуть в гости к Доёну или к Тэёну, а выбрал вообще поболтать с Ёнджуном, которого надеется найти под утро, глушащего энергетики. Дойти до «Лебовски» не составило труда, когда улицы не загружены ни людьми, ни сугробами. Пройти по длинному ходу до охраны тоже. Только вот ни привычного Сана, ни Хонджуна, ни ещё кого-то из ребят он не встречает. Новые парни не пропускают без пропуска, а на просьбу позвать Ёнджуна вообще грубо бросают, что тот отчалил ещё в начале марта и больше о нём никто не слышал. Джено вроде разочарован, что пришёл зря, но в то же время понимает, что Ёнджун смог. И он за него рад. Путь обратно до остановки как-то не запоминается, Джено только помнит, что людей на улице уже значительно больше. Да и светлеет к тому же, хотя с таким мощным освещением на улицах особо как-то ходить на опасается. Думает, когда усаживается на то самое и привычное место скамьи, что ещё маленький, поэтому и не осознаёт полностью весь масштаб боязни взрослых. Долго в одиночестве не сидит, подумать о чём-то существенном и разрушающем последнее еле собранное спокойствие не выходит, кто-то подходит со стороны, разговаривая по телефону слишком знакомым голосом. Вспомнить Джено трудно, догнать — ещё тяжелее. — О боже, только не говори, что ты всё это время тут сидел! — Привет, — слабо вскидывает руку Джено, пытаясь помахать. Теперь он видит не просто спешащих на работу людей, а Карину, которая одновременно и удерживает большую чёрную сумку на руке, тут же и зажат телефон, другой откидывает длинные и распущенные волосы. А ещё она быстрым шагом направляется к нему, подходя ближе и ближе. Смешно стучит каблуками. — Ты же ушёл час назад! — Ну, — поджимает Джено губы, — я уже пришёл. Ты какой ждёшь? — Никакой, — отвечает она просто, но на лавку садиться и не собирается, рядом стоит. — За мной сейчас мой парень заедет. Заберёт меня. Джено тянет понятливое «а-а», но понимать на самом деле ничего не хочет. — А ты? Карина спрашивает так, притягивает разговор за что-то слабое, будто не хочет стоять и глупо молчать. А Джено нравится в последнее время молчать, хотя ещё каких-то три или пять дней назад думал обратное. — К папке сейчас поеду, — не задумываясь, бросает Джено. А потом думает. Думает о том, что по привычке такое давнее выдал, когда ещё лет десять так назад сидел на остановке с Чонло каждый день, когда чередовал время, чтобы побыть с мамойпапой и чтобы с папоймамой. Разрывался было. Всё так давно, а теперь врезается внезапностью воспоминаний, он решает повторить. — Да, к папке сейчас, — уже увереннее повторяет он, но это больше уже себе. — Сто шестьдесят второй жду, синий такой… А они, вроде, с половины шестого начинают ездить, что ли… Не помню, давно не был у него. — Уже семь так-то… скоро подъедет, — еле пробивается в его сознание голос Карины, на котором сейчас трудно сосредоточиться. — У тебя телефон уже который раз звонит… может, возьмешь? Сколько стою с тобой… звонит и звонит… — Что? — наконец, отмирает Джено и пытается смотреть на неё более осмысленно. — Телефон, — кивает она куда-то ему вниз, а Джено опять не сразу понимает. Тянется к карману джинсов, действительно, находит там так удивлённо свой телефон, как будто не сам положил. А потом уже подмечает, что да, он вибрирует, звонит и надрывается. — Бля, ответь, а! — резко протягивает он Карине телефон, забываясь о том, чтобы вести себя более менее культурно или прилично. Хотя бы как-то, но снова провалился. — Не хочу с ним разговаривать даже. Впихивает ничего не понимающей Карине свой телефон, настаивает, пока тот разрывается удушающими звонками. Карина же с секунду разглядывает название контакта, коротко удивляется, нажимает ответ и даже не успевает поднести телефон до конца к уху, как оттуда доносится слишком громкое, слишком озлобленное и слишком такое неузнаваемое голосом Джемина: — Где ты шатаешься, твою мать?! — резко и грубо орёт он в трубку, но морщится только Джено. — Мне ездить и по всему району тебя выискивать? Быстро возвращайся домой, твоя сестра уже… Джено быстро машет руками. — Отключайся, отключайся! — шипит он, почти смеётся внезапно. — Отключайся! — Ой, — смотрит Карина на экран и удивляется. — Отключился… — Он? — уточняет Джено. — Телефон… сам, — непонимающе говорит она. — Походу, менять надо. Либо от холода он… А, может, и разрядился? Когда заряжал в последний раз? — Вчера? — неуверенно тянет Джено. — А нет, это было позавчера. — А кто это такой? — возвращается Карина к своим интересным вопросам только для неё одной. — Говорит… вернее, заявляет так собственнически. Я даже растерялась. — Друг сестры, — отвечает Джено, прислоняясь лениво снова к холодному пластику. — Какой-то у тебя он хам, — обиженно говорит Карина. — Друг твой хамский хам. И собственник. Мне не нравится. Задумываться, что это там так внезапно Джемину от него понадобилось, Джено не хочет, одновременно рядом Карина даёт какие-то наставления, говорит о своих сомнениях, что обычные «друзья сестры» бы так не орали в семь утра, срываясь на хрип. Советует не дружить с такими токсичными друзьями. Смеётся, даже телефон не выдержал подобного отношения, вырубился. — Какой, ты говоришь, там тебе номер автобуса нужен был? Карина подаёт Джено его же телефон, что теперь медленно включается и светит цифрами на блокировке. — Там синий шестьдесят первый подходит, — всматривается она на дорогу, а потом начинает и сама собираться. — О, о, а вот и мой кен подъехал… Ну, всё, давай, пока, Джено. Увидимся! Мой приехал… Убегает так же быстро, как медленно ей вслед одними губами Джено произносит эхом ответное «увидимся». Смотрит тупо на автобус, номер всё же не тот — у него есть время подумать. Смотрит на телефон в своих руках, сам того не понимая, что делает, открывает контакты и быстро, пока не передумал, вытаскивает номер из чёрного списка. Да, того, кто к нему относился ровно и без ругательств, но без малейшего намёка на заботу, Джено кинул, а номер Доёна, например, всё ещё торчит в немногочисленных контактах. Совершенно не нужен больше, но будто что-то и не позволяет выкинуть. — Алло, — раздаётся уставшее на том конце, а Джено даже не чувствует, что его сердце как-нибудь там да сжимается или вообще проявляет попытки на живое чувство. — Пап… Джено рвано выдыхает слова в морозный и холодный воздух. — Привет… Привет, можно приехать к тебе? Ответ он не сразу слышит, это точно, Джено не поехал башкой, он прямо видит, как тот задумался, а потом поспешно выпалил не до конца «Ёнджэ», но быстро исправился на «Джено». Не вспомнил, Джено прячет обиду, врёт себе, что ничего не слышал, моргая пару раз с силой и прогоняя неприятные ощущения. — Да, сынок, конечно можно, — отвечает ему, будто улыбаясь, отец. — Только я ещё на работе, не один, но смена заканчивается. Потом можно домой ко мне заехать или куда ты хочешь… — Всё нормально, — перебивает его Джено, закрывая глаза. — Я тут недалеко, через минут пятнадцать буду у тебя. — Хорошо, жду, — соглашается отец просто. — Осторожнее там, предупреждения были, гололёд. Не звонить собственному отцу больше пяти месяцев, игнорировать его сообщения и звонки за ноябрь и декабрь, а потом и вовсе закинуть в чёрный список, чтобы и он не посылал свои «соболезнования» — это нормально? — спрашивает сам себя Джено, но отвечать не хочет. Верит этому доброму и спокойному голосу папы Донхэ, когда, например, такому же от «папы» Чонина больше не может. Хотя и знает, кто больше о нём заботился, и это точно не первый, кто так хорошо говорит до сих пор и ни за что не ругает. Слишком редко видятся, чтобы были мотивы выяснять отношения, а не только радостно, почти не притворно приветствовать друг друга и тратить время на вызнавания «как-дела-как-жизнь». Подоспевает автобус, когда Джено уже надумал идти пешком, и теперь его обещанные пятнадцать минут превратятся в пять. Усмехается про себя, смотря на мелькающие здания через запотевшее окно, что раньше тратил по полтора часа, чтобы доехать до старой отцовской клиники из своего прошлого района, где жил. А это было по несколько раз в неделю, сейчас же не представляет, как жил в подобном ритме. Да что там, ещё пару месяц был почти такой же, это сейчас он всё бросил, обленился. Силы тратит только на то, чтобы убить целый день на работе, до которой от дома пару шагов и даже не через дорогу — ну, а заасфальтированный въезд не считается. Никаких пропусков и охраны на входе, почти и из больных никого, обычная пятая городская и государственная больница, всё те же лица, те же не сменяющиеся работники с последнего года, когда Джено сюда заходил после школы, чтобы потом отец отводил его есть мороженое или пирожные зимой в кафе. Ничего, кроме самого Джено, не изменилось в этом месте. В холле столетние и чуть пожухлые плакаты про рак, гепатит, ВИЧ и СПИД, а на втором этаже, как помнит, около терапевтического кабинета висит рисованный от руки плакат про ИБС. Но Джено на второй этаж не идёт, он идёт по первому и направо, в конец. Вряд ли отец в ординаторской, когда у его кабинета есть ещё одна дверь внутри. — Здравствуй…те… Бывшая от предвкушения встречи улыбка спадает стремительно у Джено, когда вместо отца он видит будто его копию. И это не сам Джено в зеркале. Какой-то мужчина… нет, даже парень — пацаном язык не поворачивается назвать, а в мыслях подумать даже сложно. Парень с халате смотрит на него, но нисколько не удивлённо, а просто прямо, тоже зовёт в сторону, говорит: «Пап, Джено пришёл». И Джено выходит за дверь. Подумать. Понять. Посидеть, поразмыслить, попытаться сориентироваться в ситуации. Да, конечно, конечно, он знает, что у отца была семья и до встречи с его мамой, Джено помнит. Но он ещё ни разу не виделся ни с кем, ему не разрешали и он сам не хотел, особо не узнавал про других людей в жизни отца, не интересовался, потому что был маленьким и тогда всё это казалось далёкой неправдой. А вот сейчас так резко сталкиваться лицом к лицу, неподготовленным, когда в собственной жизни всё с каждым днём становится непонятным… Немного так выбивает Джено из его привычного, но уже тысячу раз подлатанного строя. — Чего не заходишь? Джено перестаёт пялиться в белый с крапинками кафель, поднимает голову, чтобы вот теперь увидеть отца, который стоит и улыбается ему до морщинок у глаз. Подходит, взъерошивает волосы, приобнимает, а Джено не знает, как и реагировать. Знает только одно — поднять руки в ответном жесте не сможет уже. Отец поднимает с места, как раньше, маленького, так легко удерживая в своих больших руках за плечи, рассматривает, чуть вертя головой. Удивляется, как Джено вырос, говорит, как Джено возмужал, похорошел, стал вообще неузнаваемым. Джено же думает, что тот лжёт. Хватило одного взгляда, чтобы увидеть, как по-настоящему красиво и «ухоженно» выглядит первая версия у отца, а то, что сейчас он представляет из себя… Да, невольно думает, воспитания точно не хватает. Заботы там какой-нибудь со стороны, чтобы кто-то следил… — Пойдём, познакомлю с Ёнджэ, — отец похлопывает его по спине, подгоняя. — Наконец-то увиделись. Помнишь же, давно хотел вас познакомить, да всё не выходило. То он учился в другой стране, то ты переехал, а потом вообще как-то не до этого было, практики, выпускные экзамены, дипломы… Ох, ну и намучился я, ты себе представить не можешь. Столько всего произошло, даже и не верю, что закончилась эту круговерть. Снова это неприятное чувство, что если бы тогда, очень давно, Джено не выбрал остаться с мамой, то всё это могло бы быть у него. Вся эта спокойная жизнь, где всё уделяемое внимание ему одному, где не было всей этой встряски, недопониманий и ругательств. Снова неприятное чувство, но Джено его игнорирует, заталкивает куда подальше. Потому что незачем запоздало жалеть, всё равно бы ничего не вышло. — Чайник, может быть, поставить? — тут принимается суетиться этот Ёнджэ, завидев их входящих в кабинет. — Кофе, Джено, — привлекает внимание уже отец. — Кофе будешь? Или ты его уже не любишь? Вроде так заботливо, услужливо, но всё равно не то. И снова неприятно. — Н-нет, спасибо, — отказывается Джено. — Не хочу. Я с работы, там по…завтракал. — Уже и работает, ты посмотри! — тут же подхватывает новые факты и удивляется отец. «Поинтересуется, кем, или нет? — думает Джено, хотя уже знает ответ. — Взрослый совсем! — продолжает довольно отец, что-то там кивая Ёнджэ, что присаживается напротив. — Совсем взрослый, это да-а… Куда же вы так быстро растёте, а? Мы вас воспитывать не успеваем, не замечаем, как вы взрослеете, эх… Всё мимо проходит, всё мимо… Работаешь, работаешь, а жизнь проходит. — Пап, не надо. У тебя же давление. Джено заторможено смотрит, как этот… по имени называть не хочется, он не принимает своего брата, не признаёт, что есть кто-то ещё один старший и родной. Убеждается только в одном, что старшая и родная — единственная, — у него Еын. Это она, она всегда была рядом, это с ней много у них общего, это с ней он всё делил. Но продолжает смотреть, как Ёнджэ подрывается с места, кладёт руку на плечо отца и мягко проводит, будто успокаивая. Отец зажмуривается, руку выставляет вперёд, говорит, что всё в порядке, порядке. А Джено задумывается. Сам никогда таким заботливым с внимательным с родителями не был. У него были только споры и доказывания своих каких-то границ, но и те уже закончились. Наверное, поэтому сейчас у него ничего нет. — Ты как, — обращается к Джено отец, — заканчиваешь же в этом году, да? В тот университет идёшь, да? Помню, твой новый папа и мама всё делали, чтобы тебя туда, да? А то я смотрю что-то, деньги перестали отчисляться, ну, подумал, наверное в вашей этой школе экзамены раньше прошли и ты теперь выпускник. А, как оно! Извини только, прийти не смог. — Я… — начинает резко Джено, а продолжить не выходит. — Не учусь там больше. Ушёл. — Вот как, — еле заметно остывает отец, но Джено почему-то смотрит только на незаинтересованное выражение лица своего «брата». — Ну, что ж… Это твой выбор, не могу тебя как-то осуждать. Ты уже взрослый, вон, какой вымахал! Сам решать можешь. — А Чонин сказал, что я ещё ребёнок, чтобы так поступать, — усмехается Джено. — Ну, он сам ещё молодой такой, помню его лицо… Сорок, хотя бы, есть? Хотя он же, вроде бы, старше твоей мамы… «Зато это ты прекрасно помнишь», — усмехается в мыслях Джено. Но отец больше не продолжает, как прервался на полуслове, так и сидит. Джено тоже смотрит по сторонам, но нет-нет да пройдётся по идеально белому халату… А в самом деле, кто он тут, медбрат или новый работник? — Нехорошо так вышло, — глухо, сдавленно произносит отец. — Мне так жаль жаль, Джено, что тебе пришлось это переживать. Надеюсь только, Чонин не изменился после… ну, знаешь, мужчины обычно могут начать пить после сильнейшего потрясения или курить. К примеру. — С ним всё в порядке, — отрезает быстрее, чем надо, Джено. — У нас тоже всё нормально сейчас, все дома. Думает, ничего страшного не случится, если он тоже скажет — приврёт, — что у него всё в порядке. Хотя бы этого дурацкого взгляда не будет на себе ощущать от старшего братца, у которого, в отличие, видно, что дела идут прекрасно. В общем смысле, а на мелкую бытовуху Джено думать не хочет. — Это же… — вспоминает отец. — У тебя теперь и маленький братик есть? А сестра? Сестра-то старшая, она как? Учится где, в этом городе? — В этом году заканчивает, — поправляет Джено, но на этом моменте не особо задерживается, всё-таки, про Еын отцу и не нужно знать. — Понятно, — отвечает отец. — А мой вот скоро моей заменой станет. Ещё немного ему покажу, а то бывают тут… кадры. — Буйные, — тут же заканчивает за него Ёнджэ, чем снова привлекает внимание Джено. Да, рассматривать жадно всё-таки хочется. — И это даже не ночью, а обычные люди приходят, по записи, на приём. Обычно же что, пожилые могут возмущаться, что-то там ругаться, а тут молодые права какие-то качать начинают. Да буквально на днях был тут один, швы снимали ему… Отец усмехается в кулак. — Не думал я, — начинает он, морщась и скрывая улыбку, — что ещё остались те, кто лучше «знают». Вот про этого маль… молодого человека, да. Решил наш молодой человек, значит, что прекрасно сам справится в… так сказать домашних условиях. На ключице нормально снял, а на боку что-то не справился, нить с узлом осталась. Другую половину и не стал браться снимать, и на этом спасибо. С умом парнишка, знает, когда остановиться. — До сих пор помню этот взгляд, — усмехается Ёнджэ, качая головой. — Смотрит в упор, это ладно, я привык, люди разные бывают. Но этот… смотрит так, будто знает. Спросил даже, может, знакомы мы, что он так пялится и командует мне — мне, врачу, понимаешь! — как и что правильно там ему вытаскивать и срезать. И бывают же такие люди! Хотя… не знаю, может удивление у него какое-нибудь, что по записи был Шивон, а тут кто-то незнакомый. — Я его спрашиваю, — перехватывает внимание Джено отец, — где ты, малец, напоролся. А он на меня тоже так смотрит… серьёзно, понимаешь! Смотрит и смотрит, я уже думаю, может, ушибы у него не на костях, а в голове какие-нибудь. Спрашиваю, снимок делал, когда на тебя эта твоя машина свалилась, а он отвечает, что нет. Больше я с ним возиться не стал, эти механики, слесари, чёрт их знает, поколоченные все, кажется, с рождения. Бесхозный пацан какой-то, неужели никто за него там не… — Очень увлекательная и интересная история, — Джено даже устал. — Наверное, я просто не понимаю ваш профессиональный юмор. Не дано. «Не перешли твои гены», — не говорит Джено, но думает об этом упорно. — Так я что сказать-то хотел… — порывается отец. Но его перебивает Ёнджэ, кивая на настенные часы. Говорит или больше напоминает, что им пора домой, что задерживаться ни к чему лишний час. А лучше этот лишний час дома побыть и выспаться. Отоспаться. — Заглянешь в гости к нам? — спрашивает отец, поднимаясь с места и снимая с себя уже помявшийся халат. — Покажу тебе, как живу сейчас. Да и мама наша, думаю, будет рада тебя увидеть. Столько лет прошло, уже просто, говорит, с тобой интересно повидаться. Да и потом, когда мы узнали, что… ну… Она даже немного испугалась за тебя. «Ага, как же!» — усмехается Джено. Думает, чего-чего, а этого точно быть не может. Как нормальная женщина была бы рада знать, что у её мужа на стороне ещё один есть пацан. Или это действительно бывают такие, которые принимают? — Мне на учёбу скоро, — сочиняет Джено на ходу. — Я же перевёлся. Вот, скоро начнётся лекция… Шёл мимо, понял, что мы давно не виделись, нехорошо это. Позвонил. Извини, я тогда… не очень хотел говорить… если ты звонил… — Я понимаю, — кладёт отец на его плечо свою тяжёлую и горячую руку, и будто через одежду чувствует тепло. — Поэтому и сам потом перестал звонить. Не хотел ещё больше травмировать и напоминать как-то о себе. Я знал, что тебе нужно переждать, как и знал, что, если захочешь, сам придёшь. Джено смотрит на него, потом смотрит на этого брата Ёнджэ, которого полчаса назад только узнал, а потом снова переводит взгляд на отца. И думает. Нет, понимает он, убеждается снова. И снова вспоминает, почему даже при таком хорошем отношении, мороженым и прочим сладостям и игрушкам после школы, всё равно выбрал тогда остаться с мамой, хотя и не то чтобы решение ребёнка что-то да изменило. У отца просто был уже тот, в кого он желал, хотел, начинал вкладывать все силы. Второго бы он не потянул или дал немногое. А мама всё равно бы, даже какой бы она не была, не отдала бы тогда просто так Джено. Потому что она мама. И он ей нужен был, она заботилась о нём, даже если это выглядело всегда в сплошном ругательстве и указывании на ошибки. А тут что? А тут отец… а может просто Донхэ, спрашивает сам себя Джено. Вот Донхэ никак не выказал своего неодобрения, согласился со всем, предоставляя полную свободу выбора действий. А может Джено только и нужно иногда того, чтобы его кто-то да направил, указал путь и поддержал, не соглашаясь слепо и не поддакивая на уже совершенное его действие? Еын вот вообще со своим перестала общаться и не признаёт его, хотя тот и порывался там к каким-нибудь действиям, хотел к себе забрать. Так может и Джено стоит так поступить и перестать тешить себя надеждами, что Донхэ хотя бы раз скажет ему что-нибудь такое, что показывало, что Джено ему интересен, что он хочет дать ему запоздалую заботу? Джено не знает, поэтому просто хочет уйти. Уйти из здания, уйти от отца и этого Ёнджэ, на которого уже смотреть невозможно — идеальный такой лицом, видом, всем. Уйти от разговоров, которые лишь хуже делают, а не как-то там помогают отвлечься от прежней жизни. Скомкано прощается с отцом, ещё хуже — с Ёнджэ. Что-то там красиво заливает про учёбу, что сейчас будет защищать доклад, выступать будет перед всеми, но перед глазами лишь сплошное ничего. Отец хвалит, желает удачи, крепко хлопает по спине да так, что Джено пошатывается, а Ёнджэ смеётся, говоря тому быть потише, а сам уже бросает Джено без прежней гордой напыщенности, что старик ещё в полном расцвете сил. Донхэ же в ответ — что это молодёжь нынче слабоватая пошла. Потом Ёнджэ предлагает подвезти Джено до колледжа или куда там ему надо, но Джено, наскребая себя на какую-то слабую благодарность, отказывается, уже неимоверно желая только одного — поскорее свалить и от этих двоих. Он не верит этой доброжелательности, не хочет, не получается. Идёт вдоль серого и решётчатого забора или ограды, не разбирает, а от самого себя уже мерзко и невыносимо, про всех людей думает негативно, никто ему не подходит, никто не подходит под его странные стандарты. Но и тут Джено задаётся вопросом: а сам он хотя бы кому-нибудь остался всё ещё нужен, такой весь из себя плохой и непостоянный? Так некстати всплывают в памяти слова и Вона Юкхэя, и Еын, но Джено топить ещё больше в сожалениях себя не желает. Ему хватило за этот день, когда он просто хотел выйти в ближайший супермаркет за энергетиком, а оказался во всех местах, где только мог оказаться. Не думал, что когда-нибудь будет мерить шагами свои разочарования по улице, но вот он, ходит и не запоминает цвет асфальта. Только исправить ничего не получилось, да и додуматься до чего-то умного тоже. «Может я и человек плохой, — думает он, когда на этом самом заборе, на столбе замечает чью-то или просто приблудившуюся кошку и чешет ей мягко за ухом. — Но зато я котиков по-настоящему люблю». Оторваться и перестать проводить тому по белой шерсти клоками Джено не может, стоит, гладит, пока вконец не промерзает, а пальцы не перестают нормально сгибаться, становясь красными на костяшках. — Прости, малышка, — говорит он жмурящейся кошке. — С собой взять не могу, у мамы аллергия, снова начнёт руга… бля-я… Боже! Зажмуривается от собственной глупости. Ну, да, как будто всегда тут она, как будто в какой-то задержавшейся командировке по работе как раньше с Чонином, будто ничего и не произошло. Джено резко отнимает руку от кошки, прячет в карман, разворачивается и уходит быстрее. Домой, теперь точно домой. Больше у него нет мест, куда бы мог пойти и где бы его приняли. Хотя и не уверен, что его кто-то там ждёт… Эта мысль провожает его до дома, до самой двери квартиры. Она с ним, когда сам тянется за ключами, стараясь как можно тише проворачивать в замке. Не получается, Джено снова сдавленно и глухо матерится, понимая, что до глупого и впервые не заперто. Жмурится, слышит гулкие и быстрые шаги, больше бег даже. Входить внезапно не хочется совсем, но Джено осторожно приоткрывает дверь, уже ловя уставшим взглядом за долгий смешавшийся день, что Еын стоит и дожидается его. Руки только не скрестила на груди и пальцами по локтю ритм не отстукивает. «Сейчас, орать, наверное будет, что я баран там опять какой-нибудь», — думает привычно Джено. Проходит в квартиру, не смотрит, крутится как-то, чтобы закрыть за собой. И внезапно накатывает такая сонная усталость, как только он слышит щёлканье замка, что теперь не выпустит его на улицу. На свободу. И дело ведь не в замках, Джено просто сам себя ограничивает. Думает, нагулялся. Хватит на сегодня. Наконец, в растягивающемся времени он расправляется с дверными замками, облегчённо вздыхает, отпускает прошлые и старые навязчивые мысли, поворачивается с глупенькой улыбкой, и сначала замечает выходящего Джемина откуда-то из других комнат, что поправляет манжеты рубашки, а потом уставляется даже не хмурым, не сердитым взглядом. Он просто никакой, но такой невыносимо тяжёлый. — Ты где бы-ыл?! В голову мерзко и ново протискивается высокий и с надрывом звук плача, и Джено недоумённо смотрит на сестру, что заходится в слезах. И не понимает. В голове пустота, он знает, что Еын никогда не плачет перед ним, такого не бывает, она себе не позволяет, как и он — перед ней. А сейчас так, и это выбивает его из прежней еле подобранной с пола собранности. — Я же говорил, — хмурясь, отвечает Джено ей. — На работе. А потом к До… к папке зашёл. И всё. — Что ты мне врёшь?! — повышает она голос, срываясь в словах. — Мы были там, и там сказали, что ты вообще не появлялся даже. — Я в ночную был, — снова пробует ровно отвечать Джено, потому что будто разговаривает со стеной. Джемин подходит ближе, Джено улавливает его движения боковым зрением, и сразу как-то становится плевать на все завывания, рыдания сестры и выяснения отношений, о которых Джено даже и не подозревал, так спокойно возвращаясь домой. Как говорится, ничего не предвещало, но он снова оказался в чём-то виноватым, когда даже не планировал. Не знал. Словно в прострации, он потерялся в этом чужом обвинении, в чужих разочарованных взглядах, не понимая, что опять сделал не так — его же даже не было дома. Смотрит в зеркало и усмехается: человек из него, оказывается, портил жизнь не только себе, но и окружающим. А ведь подобного и мысли никогда не было. Еын больше не плачет. Она резко отвечает Джемину, Джено это слышит из-за приоткрытой двери так отчётливо. Даже шум льющейся воды из-под крана не способен их перебить. «У него, что, есть отец?» — странно и осторожно тихо спрашивает Джемин. «Конечно, есть! — восклицает Еын. — И у меня есть. А ты что думал, нет, что ли? Да если бы и нет, нами бы давно копы или кто там, но точно интересовались только так бы». «Я тоже один живу и ко мне никто не наведывался ещё». — Ты не говорила… — а потом и прерывается, когда оба смотрят в упор на выходящего из ванной Джено. Вообще, по-правильному и нормальному было бы сгонять в душ, но Джено нашёл в себе силы лишь только подержать лицо под тёплой водой, чтобы ещё больше нагнать на себя сонливости и сразу же, как только зайдёт в комнату и завалится на кровать, смог бы уснуть. — Ты знаешь… — ненавязчиво начинает Джено, останавливаясь перед Еын, у которой глаза уже красные и лицо пятнами такими же ходит. — Я увидел сегодня своего старшего брата. Прикинь, а лица почти одинаковые! Где раньше был, можно бы было школу прогуливать?! Хотя… хотя мне кажется, он меня ненавидит тоже сейчас. За то, что вообще объявился, появился и всё такое прочее. Нарушаю их спокойствие, идиллию и всё такое прочее. А папка всё такой же весёлый и похуист. Всё те же шутки с работы, всё так же забывает, сколько мне лет и что я люблю. — Зачем ты к нему ходил? — больше не надломлено, но всё так же сорванным голосом спрашивает Еын. — А я не могу зайти в гости к собственному папке? — выгибает бровь Джено, смотря упрямо на Еын, но тут же сдаётся под её непробиваемостью: — Да лан, расслабься! Просто интересно было, изменилось ли что-нибудь? Хотелось посмотреть, может я там как-нибудь да важен ему? А заметил он только, что деньги перестали у него уходить. — Да зачем тебе эти его центы вообще? — усмехается Еын, носом втягивает воздух, но из своего странного состояния не выходит, но Джено и не понимает, с чего оно вообще у неё появилось. — Как зачем? — искренне удивляется Джено. — А на что я корм коту буду покупать первоклассный? Я же их все спускаю только на этот самый… французский, о! Шутки никто оценил, он смеётся один под пробирающие взгляды и, скорее всего, зря. Еын снова всхлипывает, и Джемин тут же её обнимает, пряча будто, закрывает всем собой и скрывает обзор. Но Джено и не смотрит на них больше, он не хочет понимать, что Джемин имеет в виду под своим «тихо-тихо, он же дома, ничего не случилось». Ну, да, думает Джено, он дома. А что такого? Уходит к себе в комнату, слышит, что Еын говорит, как опаздывает на работу, Джемин ей в ответ — что сейчас вернётся. А потом Джено быстрее ощущает, что его руку обжигает до самой лопатки, и уже только после видит себя, подхваченного под локоть. Джемин его, словно щенка несмышлёного, заталкивает в комнату, резко отпускает, заставляя терять равновесие, но ещё не упасть. Найти в себе силы разозлиться у Джено не особо получается, он даже не берётся возмущаться. Вместо этого — берётся за аккуратно сложенные со вчерашнего вечера вещи на кровати и переодевается. Джинсы — выстиранные, а уже провоняли какой-то дорогой и машинами, от них становится противно и хочется быстрее выкинуть да подальше; кофта, вроде бы, нормальная. Но Джено всё кучей скидывает куда-то рядом с дверью, чтобы после разобраться. После, всё после. Сейчас он хочет только спать, а не выслушивать то, как Джемин пытается до него докричаться и что-то там вдолбить в его уже давно опустевшую голову. Которая вот ну совсем уже не вмещает в себя запасы осуждения и ещё в придачу тысячу слов о безрассудном поведении. А тот всё это и говорит, каждый раз раздавливая всё сильнее и сильнее, но Джено же не слушает, он уверен, что именно сейчас ложится в кровать. Ложится, руку под голову, закрывает глаза, и, да, чёрт возьми, Джемина слышно всё меньше и меньше. Джено думает, что надо вытянуть одеяло из-под себя, вернее, из ящика в кровати, но ему уже не встать. Плевать, что накатывает холод, плевать, что сам себя не греет да и прежние вещи — тоже. Лицом утыкается в сгиб локтя и надеется — молится, — что сумеет быстро заснуть, когда вся сонливость уже сошла на нет. Кажется, прогнали, когда он так старался удержать. — Джено, что происходит? — наконец, вслушивается в уже спокойный и остывший голос и разбирает слова Джемина, но тут же понимает, что лучше бы этого не делал. «Что происходит», «что случилось» и всё такое прочее, Джено плевать, потому что у него нет таких ответов. Он и не задумывался никогда серьёзно над этими вопросами. — Тебе нужна помощь, — вроде бы спрашивает Джемин, а вроде и поясняет всем, кроме Джено, ясное. — Что ты делаешь? Это всё ненормально, что ты делаешь. Уходи. Джено говорит ему уходить, спокойно просит уйти, себя запоздало слышит, потому что запоминает до оседающего отрицания в мыслях, как прогибается его кровать под ещё одним весом. — Руки убери, пожалуйста, от меня, — ровно произносит он, но эффекта никакого, поэтому правильным больше Джено быть не хочет. — Руки свои убрал, ты, бл!.. Подрывается из своего безопасного, но нисколько не греющего укрытия, вскидывается и повышает голос, а потом снова чувствует себя пойманным. Где-то под его выдохом глупо повисает отрывочно конец слова. Джено вспоминает зиму. И холодный, холодный ветер, гуляющий под маленьким подъездом новостройки. Ничего не изменилось, кроме того, что время того чёрного пальто прошло. — Отпусти меня, — произносит он сдавленно, но вырваться даже не пытался. — Только когда буду уверен, что ты в порядке. И прекратишь творить все эти глупости… Расскажи, что у тебя происходит. Ага, со «сбеганиями», повторяет про себя Джено, но вслух снова требует от Джемина убрать руки. Кое-как, наверное не чудом, а просто врождённой изворотливостью и прыткостью, Джено вырывает свои руки, но выпутаться до конца не получается. Получается что-то странное, он вцепляется в шею Джемина. Честно — не хотел, но обвивает руками, заставляя того потерять равновесие из-за своего неудобного положения, из-за того, что сидел полубоком. Джено теряется, сам заваливается и тянет за собой Джемина на подушки. Всё это так странно и так дико, но отпускать его как-то даже не думает. Не думает, что можно… вернее, нужно разжать руки и просто отпустить. Оставляет рядом с собой, около себя, но на деле утыкается лбом куда-то Джемину в плечо. Замедляется, застывает время, застывает сам Джено и молчит Джемин. Слышит, как тот шумно втягивает воздух, но говорить так и не начинает, как и не собирается, видимо, прекращать все эти глупости. Которые никогда не отпустят Джено, навсегда с ним. Джено хочет думать, что Джемин ему решил подыграть. — Как же от тебя невыносимо прёт, — но игру в это общее молчание проигрывает первым сам. — Как же ты заебал курить. Воняет, у меня глаза болят. — Да? — почти удивляется Джемин. — Не замечал ещё ни разу. Я не чувствую ничего. Привык, думает над ответом Джено, но слова так и остаются невысказанными мыслями. — И рубашка у тебя какая-то не такая, — говорит он о том, что не нравится. — Помню, раньше какие-то другие были. А эта стрёмная. — Мои закончились. Пошёл грабить шкаф брата, он всё равно их покупает и не носит. — А ещё я тебе говорил, чтобы не лез ко мне, когда не в состоянии со своими проблемами справиться, — выдыхает ему в ответ Джено. Джемин усмехается. — А я разобрался уже со всем. Обманывает, тут же думает уверенно Джено. Ничего не говорит, скрывает, всегда он так. Приходит, обнимает, молчит и не даёт своих советов. Джено вот так вот не умеет, наверное, и вправду ему ещё нужно учиться взрослеть. — Да ну? — в голосе Джено так много недоверия. — Как хорошо, ну просто классно и зашибись жить, зная, что можно напиться и все проблемы испарятся, да? — Я сегодня трезвый, — чуть смеётся Джемина. — Я сегодня собирался закрывать все свои долги. — Когда? — интересуется слишком жадно Джено, не понимая себя на этом моменте. — К двенадцати, — отвечает ему ровно и без каких-либо сожалений Джемин — Уже опоздал. Поеду к двум. Джено устраивается удобнее, как будто это странный разговор будет ещё продолжаться. — Круто, — выдыхает он. — Поезжай. Торопись… и иди. — Ладно. С места Джемин, видимо, вопреки своим словам, сдвигаться не собирается. Напротив, тоже поворачивается на бок, на тот самый. Всё настолько глупо и бессмысленно, но Джено даже и думать над очередной их обоюдной странностью не хочет, когда почти сам лежит уже на Джемине. Так близко, совсем ничего нового. — И кстати, — произносит вполголоса Джемин, но его Джено слышит где-то над своей головой. — О безрассудных способах решения проблем… Не сбегай больше из дома на всю ночь. Твоя сестра чуть с ума не сошла без тебя, позвонила мне ночью или рано утром, плачет, боится и говорит, что опять всё из-за неё. Пожалей её, Джено. Не расстраивай больше, чем есть. «А ты?» — в мыслях у Джено. — Я пытаюсь, — честно признаётся он. — Но не понимаю, почему ничего не выходит. Вернее, выходит всё как-то откровенно херово, я не знаю, что с этим делать. У меня ничего не получается. — Когда-нибудь… — начинает Джемин. И дальше не продолжает, но Джено додумывает за него. И не знает, действительно ли получится что-то, когда всё разрушилось ещё больше, чем вообще могло бы быть. Разрушилось по его вине, когда сам не видел этого, сосредоточенный на другом. А другое, то, что рядом, то, что перед глазами, — всё это, как оказалось, не ускользает, оно давно ушло от Джено. А заметил пропажу так запоздало. Он вообще опаздывает везде, даже если приходит вовремя или на месте — вот что понял не так давно. Осознание снова давит на Джено и заставляет искать места, где нужно спрятаться. Одеяла, подушек, ничего ближе нет, он приближается ближе у Джемину, а тот, будто снова всё знает, будто уже не читает, а просто выучил мысли. Притягивает Джено, прижимает к себе, обнимает за голову. — Я сегодня понял, что у меня больше нет мамы, которая бы всегда меня защищала, — вдруг говорит Джено, делится самой важной частью его жизни, но не чувствует по этому поводу ничего такого особенного, всё безразлично теперь ему. — Родной отец смотрит на меня в упор и говорит, что видит, как у меня всё хорошо. И это значит у него одно — он думает, что больше не нужен мне, поэтому ничего не делает для меня. А рядом стоит его первый сын, что выглядит так идеально, ну чисто тот самый тип сына маминой подруги. Вот так вот. Джемин сжимает его крепче, усиливает хватку, Джено чувствует, как плечи сдавливает и от этого одновременно жарко. Одеяла ему больше не надо. — Не знаю, — говорит он куда-то в рубашку Джемину, — может, это я так всё плохо вижу? Типа… меня ничего не радует, ни то, что погода становится теплее, ни то, что солнце светит чаще, не как зимой… Да даже то, что день увеличивается! А раньше думал, что всё вокруг так темно только потому, что зима в нашем городе такая пасмурная. — Всё будет хорошо, — отвечает ему Джемина, а Джено усмехается. — Ты сам-то в это веришь? — не сдерживает себя он и насмехается над внезапной тишиной. — Молчишь? Ну, молчи-молчи. — Я пробую верить, — через пару долгих секунд отвечает ему Джемин. — А я даже пытаться не хочу, — хмыкает Джено. — Не буду. Не моё. Джемин ему не даёт никакого ответа, даже под движением или просто дыханием Джено не может ничего прочитать и уловить. И сам оставляет эту тему за незаинтересованностью в ней больше. Вместо этого он чуть отодвигается от Джемина, тот ослабляет руки. И уже смотрит в глаза. Так близко, Джено не выдерживает. И лезет рукой тому под рубашку — оттягивает ворот, чтобы убедиться. Хмыкает больше себе, Джемин тоже пытается посмотреть. Как будто не знает себя. — Уже зажило? — выдыхает Джено, рассматривая шрам по коже. А ещё понимает, что такая пугающая штука на любом другом бы человеке — на чужом человеке — оттолкнула бы. Заставила бы отвернуться и не смотреть. Но сейчас Джено упрямо рассматривает длинный и размашистый оставшийся розовый «порез» с крестиками. — Конечно. Ты думал, надолго всё это? Джено зажмуривается. Потому что почему-то да. Так не думал, так казалось, потому что с подобным давно не встречался. Успел всё забыть плохое, чтобы не тащить за собой в его «взрослую» жизнь, когда и без этого кошмаров здесь хватает. — Только не говори, — закрывает Джено глаза, готовясь произнести то, в чём он уже уверен, — что сам ты снял всё. А то я тебя знаю уже. — А что тут такого? — беззаботно отвечает Джемин ему так, будто до сих пор не узнал никакой опасности. — Я умею. И тратить время на поликлиники больше не хочу. — Ну да, ну да, — закатывает глаза Джено. — Поэтому на досуге вооружился ножничками и всё вырезал, да? — У меня в машине только складной охотничий нож… Джемин, смеясь, начинает говорить, но Джено его тут же перебивает, рукой закрывая с силой рот. — Я тебя понял, — быстро выпаливает он. — Не продолжай. Джемин продолжает. — Мне просто было скучно ждать в пробке, — просто говорит он. — Книжки, что я заказываю, всё равно так и не прочитал ни одной, сосредоточиться не получается, башка болеть начинает и всё плывёт, а нитки меня так на постоянной и бесили, я уже их пальцами начал ковырять, не мог спокойно смотреть. Ну да, не сдержался. А нож крутой, острый, сразу всё распарывает. А ещё я понял, что второй, оказывается, не так уж и зажил, как мне виделось. Кровищи-и, у-у, по брюкам… Зато салон — ни-ни. Пришлось всё-таки завалиться в первую попавшуюся больничку. И тихо смеётся. — Я тебя ненавижу, — рвано выдыхает Джено. — Какой же ты дурак. — Нет, я, конечно, знал, что госбольницы полный трэш, — продолжает Джемин, кажется, нисколько не внимая словам Джено. — Но чтобы настолько… Просто вау! Мужик в перевязочной наорал на меня только так, обложил чем только можно, я потом вылетел из кабинета, не знаю, наверное, на реактивной тяге. И это за деньги-то… — Так тебе и надо, — говорит Джено. — Сильнее надо было. Чтобы понял. — Ты о чём это сейчас? — настораживается Джемин. — Да так… ни о чём, — уклончиво отвечает Джено. — Херню какую-то творишь. Бесишь меня своими этими… этими. Ну. — Ты мне об этом будешь говорить? — почти, почти удивляется Джемин. — Ты, Джено? Ты? Ты, который сбежал из дома и заставил всех волноваться, включая вашего Чонина вообще в другом часовом. Джено игнорирует этот выпад. Потому что не признаёт. Он не сбегал. Просто выходил подышать свежим воздухом, погулять… всё такое прочее. — Видишь, какие мы разные, — вздыхает он. — Это я тебе и хотел сказать. Вечно спорим. Так дело не пойдёт. — Правда, что ли? — усмехается Джемин. — А я-то всего лишь навсего подумал, что ты меня ненавидишь. Столько всего сказал… И ключи ещё так в морду кинул. Я прямо боюсь даже, не знаю, что от тебя в дальнейшем ожидать. Наверное, нам остаётся только подраться для полной картины. И всё-таки он спрашивает, где это обронил в доме Джено чужие ключи. — Ты сейчас серьёзно или прикидываешься? — сдаётся Джено, вздыхая опять. — Я их спёр у тебя. Чтобы кое-что доказать. Доказал только, что придурок. В принципе, ничего нового. Почему-то Джено думал, что Джемин хотя бы как-то будет ругаться. Или подтвердит, что да, придурок. Но тот лишь с каким-то придыханием говорит его имя и невольно улыбается. — Ну, раз сейчас ты мне говоришь что-то честное… — задумывается он. — То и мне, наверное, надо? Я часы в собственной квартире потерял. Усмехается, морщится. Рассказывает и делится тем, как полез за коробкой, но те упали за шкаф, а потом он их просто не нашёл. Джено ему — м-да, ну и мистика какая-то! — Смеёшься, да, надо мной? — безразлично спрашивает он. — Ну ладно, смейся, мне-то что?.. И тогда я просто хотел тебе сказать, что нам… что… мы… Разные. Разные, хочет добавить Джено. Но получается только спутаться в своих же словах, так глупо выдавая себя на чём-то, что ловит только и только сейчас. Раньше не думал. — Что мы? — выцепляет его слова Джемин. Жадный, думает Джено. — Джемин…на… — снова и случайно задыхается в словах Джено, не в силах нормально и ровно произносить. Получившееся слово больно задевает по чему-то там внутри, такому трудно объясняемому. — Что мы делаем… Сам себя спрашивает. А потом и снова вслух, уже не прячась, а честно и прямо смотря в глаза напротив. — Что мы делаем, Джемин? — Сейчас? — он тоже ловит этот взгляд. — Или вообще? Про сейчас, Джено думает, что вполне понимает, даже не вдумываясь, как всё обернулось. Про "вообще" тоже, вроде бы, знает. Так а к чему спрашивал, спрашивает сам себя, спрашивает всё вокруг. Понимает, что ничего не понимает уже. Вот и наступила спутанность, он потерялся, но ещё не до конца. Кажется, Джемин что-то говорил, но Джено его не услышал, даже когда смотрел прямо и слушал. Не знает, как он так сумел. И не знает, на чём подвис. С тобой не могу, говорит Джемин. И без тебя никак, добавляет тут же. Джено чувствует тоже что-то подобное, но думать сейчас над этим не хочет. Он просто вытягивает руку, откуда-то зная, что ему можно, просто кладёт ладонь на щеку Джемина и так оставляет её, полностью записывая в памяти этот момент. Этот момент, где Джемин тут же запинается и путается в своих словах, выдаёт всего себя резким и рваным вдохом и тем, как медленно закрывает глаза. Льнёт щекой ближе к ладони, и Джено большим пальцем обводит по коже. «На моего кота похож, — думает Джено, невольно вспоминая. — А я ведь его тоже подобрал на улице и выходил… Маленький такой был, царапался и кусался, никого к себе не подпускал. Мы же с мамой его тогда из-под нашей машины еле выманили. И чем? Огурцами же!» — Что за кот своевольный? — случайно выдаёт вслух Джено, громкие мысли сильнее его. — Ты опять не спал? Сколько? — Это не поэтому, — чуть улыбается Джемин, потому что Джено не сдерживается и пальцем легонько тыкает по его векам. — Типа… гены? Ну, отец сказал, что я копия матери, хотя я её и не помню уже. То есть… просто выспаться, как ты наверное думаешь, здесь не поможет. — Блин, — вздыхает еле слышно Джено. — Ну, всё равно работать по ночам не кайф, мне сегодня сказали эту мысль. Да и днём тоже не очень. — Мне нормально, — отвечает Джемин, цепляясь уже своей рукой в запястье Джено. Не отпускает, не даёт убрать. — Не надо, Джено. Но Джено пытается всё спуститься рукой ниже. Потому что нужно убедиться, раз уже стал свидетелем, так просто не уйти, когда в курсе. Уже. — Мне надо посмотреть, — упрямо говорит своё, но Джемин не позволяет. — Почему ты в моих делах полностью, а в свои мне не разрешаешь лезть? И Джено сдаётся, понимая, что на самом-то деле да, он никто, чтобы вот так брать и интересоваться. Он никто, чтобы поступать вот так собственнически. Правда, как бы он себе не говорил эту мысль, принять он её не может. В нём будто прошита эта функция уже. — Шрам теперь останется, да? — выдыхает он, ровно в тот же момент, когда чувствует, как его пальцы Джемин перестаёт сжимать. — Мой друг-татуировщик уже сказал, что сможет забить рисунком, каким я пожелаю, — и усмехается под конец слов. — Я в тот момент подумал, что… Джемин прерывается на секунду, поднимает брови, смотрит на Джено, словно раздумывает: сказать, не сказать? Выбирает сказать. — Я в тот момент подумал да и сейчас не передумал ещё, — зажмуривается, когда усмехается, — что заставлю его тысячу раз написать «Юта кретин». Тысячу раз. Мелким-мелкими буквами, каллиграфическими. Не представляю, как это будет, но пусть выкручивается. Будет весело, думаю. Говорит, только представь, Джено, как это будет смешно. Джено представлять не хочет. Джемин говорит, как уже видит, как тот будет ворчать. Джено думать не хочет. Этого своеобразного веселья он не разделяет. Наверное, не способен понять. — Ты такой дурак… — говорит он, совсем не вкладывая в слова того смысла, который бы хотел передать. — Согласен. Сильнее вжимается в подушку, пытается забрать себе ещё больше тепла от Джемина, что тот даёт. Но Джено всё мало, ему нужно больше. — Замёрз? Джено уже и не помнит, на что тот запоздало отвечает или спрашивает, не слушает и не внимает. Джемин свободной рукой тянется куда-то, выдёргивает, как увидел Джено, плед из-под себя и пытается его развернуть. Бросает каким-то куском, Джено слабо улыбается на эти попытки и натягивает на свою голову капюшон, прячась. — Иди сюда, — говорит ему шёпотом Джемин, вытягивая руки. И Джено ложится рядом. Хочет закрыть глаза, хочет забыться и не чувствовать себя никак, но у него ничего не выходит. Джемин рядом нисколько не помогает, избавиться от утягивающих на дно мыслей не получается. Но Джено находит тепло. А ещё — подбородок Джемина на своей макушке, его руки вокруг себя. Обнимает, Джено прижимается сам к нему, наверное, больно отдавливая руку головой, но молчит о том, что как-то там неудобно или прочие отговорки. Наверное, им так нельзя, думает Джено, но так же быстро посылает все эти «можно» и «нельзя» куда подальше, потому что — Джемин прав, они уже сделали всё, что могли. — Как в перемотке, да? Джено еле разбирает, что там пытается донести до него Джемин каким-то севшим голосом. Или просто с убавленной громкостью. Думал, что просто лежал, а оказалось, что уже проваливался в сон, находясь где-то на поверхности мыслей. Эти мысли переходили в сон, заставляя верить Джено, что он ещё в своей реальности. — Ничего не знаю и не понимаю, — пытается сказать Джено, но голос подводит, хрипит и сел, кажется. Устал. Джемин говорит что-то о том, что у нормальных людей ссоры идут в конце всех концов, что после только ничего. А у них, Джемина и Джено, пошли в начале. Джено его не понимает, да и не собирается. Он только отдаётся всему этому теплу, утопая в нём одном. Слушает, слушает монотонные мысли, слушает хриплый и такой знакомый до последнего звука и интонации, спадающий в сонную будто медлительность выученный голос Джемина, выученные слова, они сливаются в одно месиво, в котором что-то разобрать — слишком непостижимая задача сейчас. Джено уверен, что не спал, но мягкое молчание и тишина, что полностью его забрали, укутали собой, говорят об обратном. Резко подрывается, больше не слышит, чтобы Джемин что-нибудь говорил, не чувствует каких-либо рядом движений и уже думает, что всё это приснилось под игрой воспалённого разума. Приподнимает свою всё же такую сонную и трудно соображающую голову, а потом только по частям выхватывает, что уже давно день, что солнце в наглых попытках пробраться через плотные шторы, что Джемин всё ещё рядом и никуда не ушёл. Джено его и хочет спросить об этом, поворачивается к нему, а потом и застывает с ничего непонимающим взглядом. И не только взглядом. — Нихрена… тебя вырубило, — задумчиво, лениво и тупо; куда-то проговаривает ему в плечо, но особо не задумывается над тем, что делает и что вообще происходит. Единственное, что Джено понимает, — тоже безумно хочет спать, когда смотрит на забывшегося, расслабленного Джемина. Такого своего. Джено и не клонит в сон, а уже буквально затягивает, забирая своё. Забирая Джено, который так просто истратил всю ночь на поиски чего-то такого далёкого и неуловимого. А сейчас понимает — всё, что ему нужно было, это просто так вот спокойно спать и ни о чём больше не думать, освобождая голову от всего будничного и тяжело душащего каждый день. «Это пздц», — проносится у Джено какой-то молниеносной тревогой, но он её игнорирует, просто так обратно ложась на вытянутую руку Джемина.