Локдаун

Вон ответил сразу. Будто действительно телефон при нём. Погонял Джено по пьяному бреду, пару раз вынес мозг, потом заткнулся. И вернулся с такой пробирающей тишиной в словах, что заставил верить, почему они с Джемином друзья. Раздаётся щёлканье зажигалки. Как будто старой, такой, допотопной. С прокручиваемым колёсиком. Но только щёлканье, которое отвлекает Джено и делает пусто в его голове. Где само поджигание? — Ну, и кто ты сегодня? — В смысле? — Да я посмотрел, как ты у него записан, и так смешно стало. Знаешь… Дальше он не продолжает. — Так кто ты сейчас? Дже, Ли, Джеймс из Атланты, Лили, Лили Джеймс? Или ты Еын? Кто ты сегодня? — Я Джено. — Неприятно познакомиться, Джено Ли. И Вон снова возвращается к тому пьяному смеху, что был у него до этого. А Джено же позвонил. Потому что Джено не глупый. Он сложил всё, что услышал. Понял. Думал, что понял. Потому что то, что сейчас на него просто выкинул Вон, напрочь выбило все его прежние мысли. Джено не может не то что до конца, он вообще не может теперь понять всего того, что услышал. Для него это ещё сложно. Вон говорил много. И Вон говорил пьяным бредом, который, на самом-то деле при детальном рассмотрении был бы гораздо правдивее, чем то, что он говорит обычно. — Знаешь, — снова начинает он, — я просто не понимаю, как такие, как ты, всё ещё существуют. Хотя нет, это понятно, что мы сейчас все за себя, все о себе. Но чтобы как ты… Это же надо так постараться, Ли Джено. Вон снова щёлкает колёсиком. — Я знаю своего дурака. И это мой дурак. И он много чего делает, но это всё от того, что он хочет быть нужным. Смешно, тебе, да? А мне не смешно. Я могу что угодно говорить про него, говорить ему прямо, говорить у него за спиной, но я хотя бы знаю себя. И знаю его. И я всё это ему пересказываю потом. Я не забываю. А ты всегда забываешь. Хуже, ты даже в момент не осознаёшь, что происходит. Ты видишь то, что он тебе даёт, но ты ещё ни разу не видел того, что он хочет этим показать. Здесь мне просто смешно. Джено слышит, как Вон щёлкает теперь ногтем о какую-то поверхность. А потом усмехается. Так отчаянно-отчаянно. Не смеётся только. — Мне просто смешно. Что я тебе пять минут назад там сказал? Что мой идиот сказал пока-пока своим мозгам? Сначала пил три дня, не просыхая, а потом, что сел за ноут, чтобы так смешно считать на калькуляторе ноль плюс ноль. Ха-ха, действительно смешно, не находишь? Вон коротко смеётся. А потом возвращается с ещё сильнее севшим голосом. — И я не могу уйти. Потому что я его не бросаю в такие его моменты, когда все — да. Он это видит, он это знает. Но даже при таком раскладе он всё думает, что никому и никогда не будет нужен. А знаешь, почему? Это всё из-за… а, нет, он запретил рассказывать, из-за кого это всё. Тебе уж точно нельзя, ха! И возможно… А! Нет, не возможно, а совершенно точно, я тоже делаю большую кучу ошибок в нашей дружбе. Но я не убегаю от них. Я пытаюсь исправлять. И он тоже мне немало так подпортил жизни и сделал херни, но он тоже это знает. И никогда не… не забывает. Не забывает, как ты. А ты только забывать и не понимать и умеешь. Я просто сам уже не понимаю! Он переводит дыхание. Пару раз. Вдох-выдох, снова возвращается остывшим. — Я вот сейчас смотрю на него из гостиной, далеко так. Смотрю на него через открытую дверь. Сидит, усердно печатает что-то, чё я нихрена не понимаю. Как и не понимаю, как он такой умный, напарывается на вас вот таких вот… Даже и не знаю, как вас обоих и назвать. Тупые? Нет, слишком слабо да и вообще не то. Жестокие? Возможно. Но всё равно не то. Вы оба, что ты, что она, такие ужасные. Я просто не понимаю, почему он не может найти кого-то себе нормального. Хотя нет! Нет! Он и не искал вас. Вы сами ему попались, такие хорошие. Понравились. Ужасно, вы просто ужасные. Я раньше думал, что она — это просто дура, что ушла от такого. Потому что он на самом деле хороший. Да любой сейчас за просто так согласится на то, что он давал вам. Старался для вас, всё делал. Только чтобы никто не уходил от него. А вы? Что вам обоим надо? Почему вы просто не можете принять его? Я вот этого не понимаю. Он мне руку как-то сломал, когда мелкий был. И сотрясение сделал. И ничего. Я же с ним ещё, потому что вижу его. Мы грубо разговариваем друг с другом? И что? Может, мы так лучше понимаем друг друга? А вам же доставляет удовольствие резать по швам, что-то пытаетесь всё сделать хуже, когда даже не видите, что места нет. Хотя что это я про неё? Её давно нет в его жизни, а вот с началом зимы я даже начал радоваться, что он наконец-то выкинул её из своей башки. Знаешь, когда он выписался из клиники, я боялся, что будет всё хуже. Но каково же было моё удивление, когда я увидел то, что совсем не ожидал. Я впервые видел, что ему хотелось нормально жить. И он начинал. Начинал заново, потому что он не дурак. У него всё херово, но он мне нравится тем, что никогда не сдаётся, когда я бы на его месте, понимаю, сдох бы уже сразу. Новый год, новый январь, он выглядел ужасно, но пытался перестроиться. Эта штука чуть не убила его, но очень хорошо вправила ему мозги. Я не мог нарадоваться. А потом понял, как всё ужасно. Но и то — не сразу. Я видел, что он давно не улыбался нормально даже, а тут раз — и есть! И тогда я начал подозревать, что что-то не то. Правда, теперь он мне ничего не рассказывал. Вернее, я не мог из него ничего вытащить. Скрывал он тебя отменно. Отпадно. Шикарно. Как и пытался получить тебя. Придурок! Вон внезапно повышает голос и снова рычит «придурок». На Джено. — Она была ужасна, но она всё ещё лучше тебя. Потому что она ушла и ничем не показывала больше своё существование. Мусор вынес сам себя, хотя и был так неплохо украшенным. А ты как был мусором, так и остался им. Даже вынести себя не смог. Просто… Что он нашёл в тебе? Хотя нет, нет, не нужно мне ответов. Я сам тоже повёлся на тебя. Это просто пиздец, да я до сих пор ведусь на тебя. У тебя лицо такое, ангельское прям! Сущий ангелочек, я в ахуе, как ты мог так поступать? Как ты можешь быть одновременно таким правильным и такой гнидой? Или ты только по отношению к нему так? Наверное, только к нему… Из-за того, что он… А он всё же помог тебе, хотя и весьма дурацким и странным способом. Не могу даже злиться на него, он всегда старается помочь своим людям, хотя и выглядит, как тот, кто не умеет так делать вообще. А, знаешь, не нужно смотреть на то, как он выглядит. Ты вот такой красивый и хороший, потому что у тебя всё было. А я ему снёс об стол половину башки, мы так глупо тогда подрались и это… И я до сих не могу простить себя, хотя и он мне в ответ подобное сделал. Но всё равно меньше. Он сделал осознанно, а я — случайно. И я расплачиваюсь до сих пор, потому что не могу ещё приблизиться к той отметке, где хотя бы половину нашёл выплаченного. И боюсь, уже никогда не смогу дойти до неё. Джено снова слушает привычное щёлканье, а в голове его — сплошная холодная пустота. Он и правда не может понять. Надо остановиться и повторить. Только Вон такого шанса больше не даст. — Скажи честно, у тебя какие-то извращения? Ты больной какой-то, что ли? Потому что нормальные люди так не поступают. Или ты с острым обострением эгоист? Да я даже не знаю, как и назвать тебя! Может, тебя в детстве родители били, что ты вырос таким… Или нет! Скорее ты в детстве собак во дворе на шкуры продавал. Сам и обдирал. Так? Уж прости, у меня нет нормального объяснения тому, как ты не видел всего того, что с ним творится. Хотя ты, наверное, думаешь, если бы ему надо было, сам бы говорил? Такое не расскажешь, ты, глупенький. А что рассказать? «Хочу, чтобы меня любили»? Хороший ход. Но пустой. А ты… А ты, Джено, очень жестокий. Ты ужасный просто. Тебе живётся как там? Хорошо? А спится? А ему, думаю, ты в курсе. И Вон внезапно переходит на как будто несколько тонов выше: — Не складывай нули, малыш, всё равно будет единица! Джено еле разбирает голос Джемина. Тот советует Юкхэю меньше пить. — Во, слышишь? — гораздо, гораздо тише, почти шёпотом произносит Вон. — Я больше всего ненавижу это его состояние. Кажется таким нормальным-нормальным, а на деле полный пиздец. Он снова закапывается в свою тупую работу. И я честно не понимаю, откуда у него вообще силы. Сидит, что-то печатает всё, откуда мысли? Я как-то пару раз подходил, боялся, что он просто так по кнопкам тыкает, набирает какое-нибудь «а-аа», но нет. Очень умные слова на каком-то бухгалтерском, я ничего не понял. А он вот умеет. А ты всё ещё кретином и остаёшься, кстати. Но знаешь, что самое, прямо самое-самое ужасное? Что при всём том, что ты наворотил, при всей той херне, что ты наговорил, он сказал, что ты дня него останешься навсегда самым лучшим. Вот тогда я понял, что он стал неизлечимо больным. А вот проблема, лекарства нет. Вернее, оно есть, но ведёт себя как полнейшее мудло. Ты мудло, слышишь? И не отвечай, мне нахрен ты не сдался. Не нужен. И никогда не будешь. Чё, каково тебе? Хотя, наверное, никак. Я прав? Джено не понимает, что вообще ответить на такое Вону, поэтому просто решает тактично промолчать. Пусть говорит. Это всё мимо. Мимо Джено проходит. — А ты, может, мне знак какой подашь? Я, конечно, в хлам, но от своего научился иногда соображать под градусом, прикинь? Так вот, знак подай, что ты не оставил телефон, и я не разговариваю там, например, с подушкой. Всё молчишь? Хорошо, молчи. Так даже лучше, когда ты молчишь… И всё-таки я не понимаю, почему ты. Почему ты? Вокруг столько хороших людей, а нашёл он такого вот запутанного тебя. Хотя, может, ты действительно нормальный, просто потерялся, запутался там немного, поэтому ведёшь себя как полнейший придурок? Надеюсь, когда-нибудь ты разберёшься с собой. Знаешь, мой идиот в этой херне по башкам шарит, он правда умеет мозги вправлять, ну, или хотя бы успокоить кого, это точно. А себе вот не умеет вправлять. Они, мозги, почему-то, на место у него «встаются» только с тобой рядом. Он вообще сам нормальным таким становится рядом с тобой, хотя и глупит частенько, но это ничего, это пройдёт… Надеюсь, ты когда-нибудь пройдёшь мимо него, если таким и останешься, неисправленным. Хотя и сам уже не верю в это. С этой своей он был пару лет, а в два раза больше потом сидел и страдал. С ней, сейчас понимаю, были только цветочки. С тобой же полнейшая дичь. Ты такой мудила, ты себе просто не представляешь. Но в то же время и вправду остаёшься самым лучшим вариантом, потому что нужен ему. Он никому не говорит, но это же видно мне, любому теперь видно. И я не знаю, что мне делать даже. Только ждать? Ждать, когда ты одумаешься и поймёшь себя, или ждать, когда он выкинет тебя из своей башки. Ха! И ещё раз ха! Три раза тебе! Да я скорее поверю, что ты реально прибежишь к нему посреди ночи, чем он когда-то избавит себя от тебя. Блять, ты такой гандонный вирус, я буду держаться от тебя подальше. Но это хорошо, что ты хотя бы свалил. Почти сам себя вынес, бу. — Я не собираюсь к кому-то прибегать, как ты говоришь. — О! Отмер, наконец-то? Привет. Хотел бы сказать, что надеюсь на такой исход… Но я всё ещё беспокоюсь о нём, хотя и не вижу больше выходов. Кроме того, что увидел, как он по-настоящему счастлив только с тобой. И… Боже! Да мне даже говорить это смешно! Но… если ты когда и решишься вернуться к нему, то обещаю, что сделаю всё, чтобы он не узнал об этом разговоре. И сделаю что угодно с тобой, если ты выкинешь ещё раз подобную херню. Не бойся, он сейчас всё равно ничего не слышит, врубил музыку так, что я через подсы всё слышу в другой комнате. И я, если ты вернёшься к нему, я ни разу не покажу, что недоволен тобой. Потому что он без тебя ничего не видит, идиот, а я не хочу быть ещё одним тем, кто делает его жизнь хуже, чем есть. Знаешь… понимаешь… Я вас видел тогда. Тогда, сваливающих с учёбы через дворы. В снегу ещё валялись так глупенько. Я поначалу так удивился, думал, что с моими глазами точно уже что-то, не верил им. Но не могу даже от окна отойти и перестать смотреть. Потому что я был очень и очень удивлён. Я не сразу дошёл своими мозгами, как это он так взял и перескочил на другую сторону, потому что никогда подобного и намёка и не было. А потом проходили дни, я думал, думал и понял, а может, это даже к лучшему? Они все такие дуры были, ничего им не нужно было. А я тогда знал тебя, ты мне нравился тогда, казался хорошим и честным, хотя уже тогда подавал признаки какой-то токсичности. Правда, не сразу я это разобрал, думал, ты шутник такой, но ничего, отобьётся от тебя эта дурь… Ошибался. Боже, как же я ошибался! — Я ни к кому не вернусь. Вон смеётся. Долго. — А тебе можно верить-то? После всего? А? Так что просто скройся или вскройся, Джено Ли. Но звонить прекрати. Вынеси себя сам, пожалуйста. Говоришь, какие все вокруг плохие, не понимая, что только сам так видишь, беря пример с себя самого. Ты самый плохой. Думай. Подумай над этим. Вон, наконец, сам отключается.