Локдаун

Ноутбук мягко светит самой пониженной яркостью с каким-то фильмом, части которого отсвечиваются в стеклянную поверхность стола. Джено думает, что этот проваливающийся диван в гостиной он ненавидит, но до конца не провалился только потому, что его держит Джемин. Вернее, обнимает. Только выглядит это странно. По меркам Джено странно. Он весь, он полностью в руках Джемина, тёплые, они обхватили его за талию и не выпускают. Голова Джемина на его плече, он вроде бы и обнимает со спины, а вроде бы Джено и лежит на нём. Не очень понятно. Как и непонятно всё вообще. Он сначала мягко и немного целовал, а потом просто остановился. Просто так лежать и молчать было странно для Джено, но Джемин лежал и молчал. И обнимал сильно ещё. Фильм заканчивается. Он всё так же невидяще пялится в титры, но не говорит ничего. Джемин, будто и не двигается, всё так же тихо лежит и ничего не делает. Ничего. И это ничего делает неправильно в голове Джено. Он не понимает Джемина. Почему тот тормозит, почему молчит, да даже почему не двигается особо, не может же быть так, что жаль ему тревожить своими движениями Джено. — Джемина-а? — тихо тянет он на пробу. Ему в ответ тихое в свою же спину «что». — Ничего, — слабо тянет Джено. — Я просто подумал, ты спишь. Джемин чуть поднимает голову, и теперь его становится более слышно. У него хриплый голос, а Джено всё так же не знает, что делать с собой. Не так он представлял их «попробовать». Как-то… пусто, что ли? Сам не понимает, это совсем не то, что раньше было с Джемином. Тогда — всегда — во все прошлые разы не было такого скучнейшего и молчаливого спокойствия, которое делает в голове Джено неправильно. Будто что-то не то и что-то не так. Будто Джемин не тот. А он теперь и не тот. И Джено как-то плохо. — Нет, — слышит он еле произносимое в плечо. — Нет, не сплю. Джено не думает, что это верно. Ну, то, что он собирается сказать, но почему-то всё в нём противится. Почему-то он уверен, что нужно озвучить. Поэтому зажмуривается и выпаливает сразу: — Я думал… ты что-то сделать сегодня хочешь, — и вздыхает от того, как для самого теперь это звучит глупо. Снова зажмуривается, с силой зажмуривается, до разноцветных разрезающих полос под веками, а свободные руки сжимает в кулаки. — Ничего не хочу делать, — чуть погодя просто отвечает Джемин. И Джено снова не понимает его, не понимает этот голос, будто севший давно, будто Джемин спал весь фильм и не смотрел его. Хотя он и так не смотрел, Джено уверен, потому что ощущал, как тот как уткнулся в спину ему, так и не двигал особо головой. Он чувствует, что что-то не то, но уловить, понять и разложить на составляющие у него не получается вообще. И он списывает их тишину на то, что Джемин тоже не знает, что делать. В их новом статусе. Они не виделись день, всего день из-за большой загруженности на работе, учёбе и нехватки времени, чтобы приехать друг к другу, и Джено просто не понимает, что случилось в этот день. Потому что он будто на каком-то другом уровне чувствует чужеродное, что мешает. Это отдалённо напоминает в детстве пропуск школы, когда возвращаешься и всё успевает измениться до неузнаваемости за какие-то там считанные дни. А тут? Джемин будто спит. И вроде бы Джено думает, что не хочет ему мешать собой в таком случае. Вдруг он сейчас его отвлекает собой? Не просто же так тот такой действие…экономный? Так близко, Джено поворачивается к нему, но в этом лице прочитать не может ничего. Будто впервые, будто он разучился. Будто в одночасье потерял все свои способности и возможности. — Ты же знаешь, что я… не против больше ничего? — неуверенно начинает Джено, но встречается только с каким-то медленным всматриванием в себя. — Ты, если хочешь, можешь делать, что тебе хочется со мной. Ну, знаешь… как раньше. Джемин, если и услышал его, то совсем не так. Он убирает свою руку с талии Джено и даже чуть двигается назад, всё так же мутно смотря в глаза Джено. — До сих пор думаешь, что я хочу быть с тобой только ради того, что у нас было раньше? Боится, Джено боится, что от своего «того» они никогда не избавятся. Это будет тащить их на дно и не даст построить ничего нового. Слова Джемина о попробовать и, если Джено не понравится, он может всегда уйти, и Джемин не появится больше никак в его жизни, будто ожили, маячат перед глазами и всеми исходами. Джено заходится резким отрицанием. — Нет-нет-нет, — он даже чуть машет руками перед собой и смотрит широко открытыми глазами. — Я не о том вообще. А просто предложил. Ты просто… ничего не делал, и я понял, что тебе со мной скучно. — Мне хорошо с тобой, — медленно произносит Джемин. — Даже когда плохо. На последнем он шумно втягивает воздух, хмурясь, будто что-то болит, и вот тогда Джено понимает, что был прав. У них есть что-то сейчас мешающее. Отравляющее. Он вскидывается, приближается к Джемину, чуть нависает над ним, заглядывает в его лицо, которое так близко и в которое он не боится больше смотреть. За эти секунды всем своим видом пытается показать, что ему не нравятся последние слова Джемина и что он сейчас будет разбираться с этим. Выпытывать. Но Джемин лишь как-то непонятно выставляет руку, слабо машет ей и накрывает свои глаза, вконец уже отрезая Джено доступ к чему-то. И Джено бессильно пялится в это, пытается что-то продумать, но всё вылетает в какие-то бреши его сознания, во все пробоины в его мыслях. Он отворачивается, чтобы вернуться в исходное положение, чтобы лечь снова так, как лежал, потому что смутно надеется, что это поможет. Но нет. Джемин был медленным, а сейчас внезапно поспешный. — Хочешь уехать? Джено слышит какой-то деланный тон, будто Джемину трудно переходить на громкость. — Да, — выдыхает Джено. Но первым встаёт Джемин. Тяжело встаёт, будто у него все мышцы болят как после тренировки. С минуту сидит, держась за голову, а потом быстро растирает виски и всё. И всё, внезапно нормально функционирующий. Встаёт с дивана, чуть пошатываясь, но в этом Джено не находит проблемы, потому что самому ещё тяжелее подняться — в глазах танцы темноты, закружившей его. Его самого ведёт даже, он случайно хватается за воздух. Но всё так же быстро проходит, как и нашло. Кажется, усмехается про себя Джено, лежать и действительно ничего не делать у них было плохой идеей. — Я отвезу тебя. Но опять будто что-то не то. Джемин не ведёт быстро машину, они останавливаются даже на тех зелёных светофорах, где дорога в ночное время пустая. А ещё Джемин совсем не заметил, что Джено не пристегнулся, хотя раньше всегда одавал таким тяжёлым взглядом на эту оплошность, заставляя сразу же подчиниться. А сейчас как-то ничего. — Зайди ко мне… к нам, — говорит Джено, когда Джемин останавливается на дороге во дворе, которая как бы и парковка в их жилом комплексе. Пытается исправляться, когда в момент произношения слов думает, зачем же врёт. — Сончан с Еын уже, наверное, давно спят, — неуверенно тянет Джемин, смотря куда-то перед собой будто стеклянным взглядом. А потом еле заметно тянется левой рукой, чтобы снова дотронуться до своей головы. Будто жест всей его неуверенности, но откуда ей взяться сейчас, думает Джено, когда раньше не было её и никогда. — Просто ко мне зайди и всё, — на одном дыхании выпаливает Джено и первым выходит из машины. Он дожидается, когда Джемин внемлет его словам, дожидается, пока тот закроет машину, а потом идёт совсем рядом. За руку только не держит, хотя кто помешает взять? — Спят, — странным голосом в шёпоте говорит Джемин, когда их встречает темнота и тишина в квартире. — Ну и что с того, — пожимает плечами Джено, забирая куртку ещё и Джемина, чтобы аккуратно повесить. Джемин на него смотрит даже не странно. Просто как-то заторможено. Будто трудно соображает. — Пойдём, чай, что ли, попьём, — предлагает Джено. И снова не дожидается ответа, первым направляется в кухню. Чтобы Джемин не успел отказаться. — Мне не делай, — запоздало бросает Джемин, когда садится на стул и смотрит, как Джено включает чайник и достаёт две чашки. — А… а почему это? — поворачивается он к Джемину с этими чашками, подцепленными на указательные пальцы. — Нельзя же, — говорит Джемин, а потом чуть усмехается. — Поздно уже, заснуть нормально хочу. Что-то есть в его голосе, Джено это прямо чувствует. Что-то не так, он уже уверен. Но ему чего-то не хватает, чтобы понять. Он, не в силах растормошить себя, тупо рассматривает, как Джемин с силой опять трёт виски, а потом слишком резко встаёт, берёт чашку у Джено и наливает воды из-под крана. Вливает в себя махом, потом и ещё одну чашку. На третьей уже Джено морщится и подаёт ему фильтр, но Джемин отмахивается и набирает в руки воды, чтобы плеснуть себе в лицо, а потом так совершенно некрасиво вытереть её рукавом бордовой толстовки. Джено, всё ещё ничего не понимая, тянет, толкает собой Джемина в свою комнату. Хочется только одного — понять, что у них не так. Но не понимает лишь Джемин. Он вопросительно смотрит, когда Джено за руку притягивает его к себе, чтобы лечь рядом в кровати. — Я, наверное, поеду… Джено поворачивается к нему с каким-то оскорблённым лицом. Не этого он ожидал от него, совсем не этого. — Зачем? И Джено замечает этот воспалённый взгляд в ярком жёлтом свете своей комнаты. — Спать, Джено, — выдыхает Джемин, а потом делает движение рукой, так, будто затылок чешет. — Мне на работу завтра рано нужно будет заехать, хочу хотя бы чуть-чуть поспать. Или попытаться. Усмехается. Подходит к замершему Джено, сам мягко толкает его на подушку, ловко берётся и подтягивает ноги, а потом и одеялом накрывает. И мягко губами ко лбу прикасается. — Спокойной ночи, — гладит он по волосам и улыбается. — Не закрывай за мной, спи. У меня ключи есть. Хочешь, посижу с тобой, пока ты не заснёшь? Джено тепло, а ещё удобно. Но ему кое-что не нравится вдруг. — Тебе обязательно ехать сейчас? Может, я тебя с утра разбужу раньше и тогда уже поедешь? Останься. На последнем его голос подводит, ведёт куда-то в сторону. Джемин как-то рвано выдыхает, снова быстро проводит по своим волосам, а потом рукой закрывает нижнюю часть лица. Он будто берётся за свой же подбородок, пальцы ведут кожу чуть в сторону, нижняя губа искажается, но он смотрит куда-то в сторону. Куда угодно, но не на Джено. — Останься со мной. — Прости, — опускает он голову и прячется за тем, чтобы поправить одеяло Джено. — Не могу сегодня. Пойми меня, пожалуйста. Я не смогу… нельзя завтра опаздывать. До глупого хочется спрашивать, почему это он не может, но Джено понимает. Понимает, что они взрослые люди со своей такой же жизнью, со своей работой и своим домом. А ещё то, что нельзя полностью растворяться в человеке, забывая про всё остальное. Понимает и закрывает глаза. Джемин подтыкает ему одеяло, чтобы было теплее, проводит рукой поверх, по тому месту, где должно быть плечо. И уходит. Джено смотрит, как он выключает ему свет и желает добрых снов, смотрит в его спину и понимает, что отпускать не хочется. Не до жадного отпускать не хочется, а просто не сегодня. Не сейчас. Но он даёт ему уйти. Лежать совсем неудобно. Джено знает, у него тоже завтра смена, тоже рано вставать, но не может уснуть даже с тем, как Джемин его укутал в одеяло. Отчего-то всё трудно и всё тяжело. Он не выдерживает и выбегает в прихожую к своей куртке. Лезет в карман, судорожно снимает блокировку. И считает гудки. — Как будешь дома, позвони, — выпаливает на одном дыхании он. У Джемина голос ещё ниже, чем обычно, но он улыбается. Это слышно. — Хорошо, — говорит он. — Хорошо, позвоню. — Позвони. Я всё равно уснуть не могу. Подожду. Джено слышит писк подъездной двери. И хруст заледенелого и последнего снега под ботинками. — Почему не можешь? — интересуется Джемин. — Просто не могу и всё. Пока, наверное. — Ну, ладно… пока… — Нет-нет, — чуть нервно смеётся Джено. — Ты не понял. Не так «пока». Джемин хлопает дверью машины. И сразу появляется густая тишина. — Хорошо, — чуть усмехается он. — Не так «пока». Джено закрывает глаза и против воли улыбается. Выключает свет и направляется к себе в комнату. — Не забудь позвонить, — выглядывает он в окно. — Я волнуюсь… За тебя. Да и поздно уже… а ты едешь. Более расслабленно и в шутливом тоне спрашивает, может, Джемин передумает и решит всё-таки вернуться и, возможно, всего лишь на чуть-чуть опоздать завтра с утра. Ответа от Джемина нет. А потом снова нет. И Джено действительно начинает волноваться, но уже не так. Уже серьёзно. — Ты где?! — не выдерживает он, но когда слышит какой-то рваный вздох на той стороне, то вроде бы и отпускает его. — Позвоню, — шепчет быстро Джемин. — Обязательно позвоню. Джено смотрит в окно, на загоревшиеся фары и чуть свет в машине. Совсем чуть. — Ты уже поехал? — Сейчас заведу. — Не буду тогда отвлекать, — отключаться не хочется ещё больше, но он заставляет себя отвести руку с телефоном от уха и говорить уже в экран: — Не скажу «пока», потому что буду ждать, когда ты отзвонишься. Понял меня? Джемин снова тормозит с ответом, но Джено больше не заходится в вопросах, что не так, потому что слышит какой-то шум. Знакомый шум, который не вызывает подозрений. Что не так в шипящей банке? — Понял. — Я надеюсь, у тебя там не пиво? Джемин чуть смеётся. — Не. Это кола. — С каких пор ты стал уважать газировки? Джено улыбается, отходя от окна и залезая обратно под одеяло. — Сладкие. Бодрят. Или мозги расслабляют. Не определился пока. — А-а, — понятливо тянет Джено. И не находит ничего странного больше. Ну, кроме того, что ни в какую не хочется сбрасывать звонок, хотя и очень сложно это сделать. Гоняют друг друга в «ты первый отключайся» и «нет, ты» с несколько минут, а потом Джено находит в себе силы снова напомнить Джемину отзвониться, как будет у себя в квартире, и неуверенно нажимает кнопку сброса. Будто всё говорит ему этого не делать, не допускать. Он лежит с открытыми глазами, сухо пялясь в потолок и глупо проигрывая весь диалог в голове. Какая-то радость от него есть, тянет его губы в улыбке, которую не получается убрать. Да и не особо хочет он, потому что нравится. Потому что хорошо. Как будто всё встало на свои места. Берёт снова телефон, чтобы посмотреть на время, и почти присвистывает от удивления, что прошло с разговора не десять минут, а уже все полчаса. Джено не понимает, как так быстро, если всё это время просто лежал и пялился в потолок. Просто вспоминая. Эти все «вспоминания» делают своё дело в его голове. Джемина хочется рядом. Снова. Снова в своей кровати, под своим большим одеялом, а не где-то там далеко. В дороге. Джено вскидывает руки, давит себе на глаза, как Джемин на свои виски. Растирает веки, как Джемин свои виски. У него теперь всё вертится вокруг Джемина, всё зажимает короткими вспышками воспоминаний. Снова смотрит на время, но теперь прошло только три минуты, и Джено вымученно стонет. Джемину ехать до дома ещё около получаса, может, меньше — дороги не загружены же вообще. И всё-таки отпускать его не хотелось. Не так, не одного и не поздно ночью. Будто что-то не то. И это «что-то не то» толкает Джено снова к окну посмотреть то место во дворе, где Джемин оставлял ранее машину. Которая, почему-то, на месте. Джено боится, что это его разум играет, снова сильнее всматривается в окно, но будто и пластиковое изображение уже плывёт в его голове, когда он с ужасом понимает, что да, да, это машина Джемина, а не чья-то там похожая. Он открывает окно, высовываясь головой в ночную прохладу, чтобы совершенно точно увидеть и убедиться. Джемин почему-то тут, и Джено снова не понимает. Он видит горящие фары, но не видит такого привычного чуть дыма. Отрывается от окна, потом снова возвращается, чтобы посмотреть, но не успевает запомнить хотя бы что-то. Хватает куртку и ключи, просто вылетая из квартиры. Лифт медленный, собственный бег медленный, всё нарастает в Джено непонятливой тревогой. Пропадает она, только когда он подходит к машине, припадая к стеклу. И тревоги нет. Есть только холодящий ужас. Он смотрит на Джемина, что так странно сидит, его голова склонена к груди. Сидит, не двигается. Ни разу. Не реагирует на движения со стороны, не реагирует на стук. Ни на что. У Джено отключаются все соображения, но колотить в дверь он перестаёт. Просто на последнем страхе тянется, чтобы открыть её. И рвано и громко выдыхает, когда та подаётся. Не понимает, что делает, когда берёт голову Джемина в свои руки, не понимает совсем, когда хлопает его по щекам. Ищет руки, чтобы нащупать пульс, как ни странно, быстрый. Проходится судорожным и резким взглядом по машине, чтобы так глупо выцепить открытую банку и знакомую пластинку таблеток. Всё точно так же, как и в тот далёкий первый раз, когда он стал свидетелем подобного. И тогда Джено, закусывая губы, всё вспоминает. Всё. И медлительность, даже больше заторможенность во всех действиях Джемина, его отказ от всего, его растирания висков, и такое тяжёлое «хочу поспать или попытаться». А сейчас ещё и выдирает из этой реальности банку тупой газировки, что тот покупал Сончану пару дней назад целым пакетом. И то тупое снотворное, что работает с ним через пару часов. Работало. На Джено наваливается такой силы усталость, смешанная со страхом и злостью, что Джемин ничего ему не рассказал. Он чуть не всхлипывает от того, что не знает, как поступить и что делать. Нет, не плачет, совсем нет, на это у него и сил не будет, и времени. Просто знает, что говорить ему будет трудно в ближайшее время. Он снова принимается трясти его с таким глупым «Джемин-Джемин», хотя и не знает, правильно ли делает. Но когда слышит какое-то слабое мычание, то будто и на сердце легче становится. Он только сейчас немного понимает, что испугался совсем не немного. Ему плевать. Ему становится до злости плевать, когда он подхватывает ослабевшего Джемина и даже не то что до конца, а совсем не проснувшегося, под руки и пытается вытащить из машины. Ослабевший ослабившими, но легче от этого не становится, скорее даже наоборот, будто тяжелее в разы. Или это от того, что вся сила теперь на Джено? Он не хочет задумываться над этим, просто ставит его ноги на пороги машины, а потом разворачивает и снова на себя. Тяжело. Очень. Джено тупо вспоминает, что Еын выглядит лёгкой, но совсем не такая на деле. Джемин не выглядел никогда таким, но и не был как бы с лишним весом. Но даже просто от того, чтобы его уложить на себя — не поднять, не взвалить, — а просто подтянуть к себе, руки заходятся глупой дрожью и внезапной усталостью. Хотя и тут Джено не может думать, потому что не до этого. Встречает какое-то движение и почти сопротивление. Но Джемину трудно проснуться. Он пытается открыть глаза, и Джено будто сам ощущает эту боль в висках до спазмов мышц, когда вставал по будильнику. А тут и вовсе всё хуже. Джемин осоловело смотрит, жмурится, другой глаз ещё не открывает. А потом валится головой на плечо Джено. Выдаёт что-то неразборчивое, и Джено удерживает его крепче, когда пытается отойти от машины, перенимая теперь весь вес на себя. Он говорит что-то похожее на «домой, домой мы», а сам пробует второй раз захлопнуть дверцу машины. Проблем прибавляется, когда он понимает, что ни черта не понимает в машинах, но как бы оставлять её вот такую вот незакрытой никак нельзя. — Ключ, — слышит он хриплое со стороны. А потом снова как-то пытается придерживать Джемина, что ломано просовывается в машину. Он смотрит, пытается запомнить, но голова, точно назло, только так отказывается соединять простые мысли. И вконец отключается, когда Джемин снова валится уставшим на него, всем своим весом заваливается. Джено неслышно охает, сцепляя за спиной Джемина свои руки и пытаясь удержать их обоих. Тот будто снова так внезапно проваливается куда-то в сон, и Джено не может до него дозваться. Но он всё ещё тут, идти может, хотя и поддерживаемый. В лифте снова заваливается на Джено и после уже никак не реагирует даже на похлопывания по спине. Встречает неудачно какую-то женщину на площадке, что презрительно одаривает взглядом, на который Джено хочется лишь громко послать её. Она громко выдаёт, что одни алкаши завелись в подъезде «такого приличного дома», когда нагло смотрит, как Джено несколько шагов тащит на себе уснувшего Джемина до квартиры. — Да, я алкаш. И что? Или не уснувшего. Джено тупо смотрит, ждёт, что Джемин что-нибудь ещё выдаст своим этим басом, но нет. Ничего. Наконец открывает замок, толкает дверь и снова тянет прислонившегося — больше приложенного — к стене Джемина на себя. Тётка уходить не желает, нахально смотрит, и Джено узнаёт в ней соседку. — Вот вернётся отец твой домой, всё расскажу ему! — её возмущению и оскорблённому виду нет предела. — Как посреди ночи сброд всякий домой таскаешь. И не стыдно?! — С вами разговаривать стыдно, — ровно отвечает Джено, но хлопает дверью, скрывая давящуюся возмущением женщину. Джемин снова медленно куда-то сползает по стене, Джено еле успевает, чтобы поймать его где-то в опасной близости от столкновения со шкафом. Заходится в бешенстве от потерянной пары секунд с ненавистными соседями, которые тоже не лучше, и шастают посреди ночи по дому. Джемин пытается что-то делать, вытягивает руки, пытается проморгаться, чтобы смотреть хотя бы как-то — на осмысленно это давно не тянет. И Джено опускается вниз стянуть с него ботинки, а потом возвращается за курткой. В квартире оказывается в разы легче тащить на себе ничего не соображающего Джемина. А вот мягко уложить в кровать — нет. Это не малыш Сончан, которого проще простого поднять на руки и правильно потом опустить на постель. Здесь приходится одной рукой прижимать к себе Джемина, другой цепляться за кровать, чтобы устоять самому. Изначально неправильное положение теперь мешает Джено, пускает боли в мышцах, но до этого ему нет никакого дела. Всё сосредотачивается на том, чтобы не потревожить Джемина, хотя последнюю четверть часа он это только и делает. Кое-как уложив его на край своей кровати, Джено поднимает и ноги, старясь удобно. Хочется подвинуть его на середину кровати, но выходит тоже никак, и он оставляет Джемина так, надеясь, что тот перевернётся сам во сне. Джено знает, что тому не холодно, чувствует его температуру через одежду, но всё равно укрывает до шеи. Толстовку стянул сам ранее, потому что помнит, что Джемину вообще не нравится спать в одежде. Но смотреть на него в одной футболке и в своей-то квартире честно не может. Не понимает он этого, как Джемину не холодно. Поэтому всё равно укутывает одеялом. И наверное от этих действий Джемин и просыпается. Он просто открывает глаза, просто смотрит на зависшего тоже Джено с краем одеяла в руках и просто интересуется, как у того дела. Джено удивляется ещё больше. — Я тебя завтра убивать буду и очень сильно ругать, — удивлённо шепчет. — А теперь спи. — Ладно, — снова просто отвечает Джемин и просто закрывает глаза. Джено отойти не может. От такого не отойти, думает он, когда проводит рукой по своему лицу и оставляет её так, закрывая рот. Он сидит на коленях рядом со своей низкой кроватью и смотрит на Джемина. В его голове бьёт так сильно только: «Что же ты делаешь, Джемин?», когда точно уже знает, что сам тот с собой поступить так не может. Может, если только и поспособствовал началу, но дальше пошло всё само и против него. Джено не знает этому название, но то, что это не нормально, он уверен. И что лечить это тоже надо. Вот только как? Он помнит, как Джемин пересказывал слова того мужчины, что якобы их семейный доктор. Рассказывал о том, что это больше психологическое с каким-то другим словом и что лечить это надо чем-то тоже нестандартным. Об этом потом, пока что Джено думает только о том, что нужно начать с восстановления режима. Сложно, всё сложно. Джено запускает руку с свои волосы и взъерошивает их с силой, как будто это поможет враз ему придумать что-то. Он знает, что здесь бесполезен. Но он попытается. Потому что даже когда в смотрит в это лицо Джемина, ничего не выражающее и будто внезапно бледное, он понимает, что не хочет его оставлять. Он не будет его больше оставлять. И это точно не озарение от того, что увидел такого его не то чтобы беспомощного, а просто не способного в таком состоянии что-то сделать. Это было с ним всегда, чуть ли не с самого начала. Он звонил ему, когда сам ушёл, он звонил ему, когда сам выгнал. И звонил тогда, когда после него Джемин так странно и легко простыл. Это точно не возвращение какого-то там должка, как Джемин тоже приходил множество раз ему на помощь. Теперь Джено сам будет пробовать, он хочет, так хочет помочь. Потому что будто впервые всё увидел, когда всё давно было перед глазами. Он так глупо всё игнорировал ранее, не желал принимать. Не хотел и не видел. Давно не приходило в голову, что с Джемином может быть что-то не так физически, потому что тот не говорил. Джено отчаянно усмехается с самого себя, что действительно всё ему нужно разжёвывать или насильно тыкать головой. Только тогда он, кажется, и поймёт нормально и сразу. А если сам… А если сам, то это надолго. Сколько ему понадобилось времени, чтобы сейчас сидеть на полу и принимать эту реальность? И то, он бы не увидел всего, если бы проигноривал подойти к окну. Его кидает в ужас только от того, что бы было, если бы он не поддался порыву, если бы сам уснул. «Ну, хотя бы сказал отзвониться», — невесело думает Джено, прячась лицом в свои ладони. Потому что Джемин бы не позвонил. Если его так вырубило, то это точно до самого утра. Джено вспоминает своё поднявшееся настроение после их разговора и не уверен уже в тех своих словах, что дождался бы, когда Джемин доехал домой — сам бы тоже уснул. И просто сейчас сидит и не знает, что благодарить за этот внезапный порыв. Потому что если бы не он… если бы не он, то Джено снова бы всё пропустил, снова бы не знал. И Джемин точно бы ему не рассказал. И это очень злит Джено. Очень. Потому что Джемин любыми способами вытаскивает из Джено то, как ему даже немного бывает плохо, все его негативные мысли, все малейшие «не так». А сам никогда не делится. Не показывает нисколько, что ему бывает… вот так. Джено снова рвано выдыхает, ему тяжело уже давно дышать нормально. Он столько всего не знал, не понимал, что происходит у него перед глазами, просто потому что Джемин как всегда за них двоих решил, что лучше оставить, а что лучше и проще скрыть. И этим простым оказался он сам. Джено трудно принять то, что тот так стал забивать на себя, стараясь лишь угодить глупым желаниям Джено. И сам Джено уже не уверен, кто из них двоих умнее был: столько всего успели наворотить за всего неделю вместе. Наверное, даже больше, чем за те месяцы, что были не-вместе. Больше по значимости теперь, потому что тогда ещё и существовала какая-то, мнимая, может быть, грань, что не давала им полностью упасть друг в друга. Джено понимает, что Джемин давно в него, а он — только сейчас. Короткий, слабый, но тяжёлый такой вздох отчаяния, Джено растирает свои щёки и собирается встать, чтобы пойти выключить везде освещение, потому что врубил, не задумываясь даже. Через приоткрытую дверь пробивается полоска света, она ложится на лицо Джемина, очерчивая все его несовершенства. И Джено приближается, почти нависает над ним так нагло, хотя и знает, что это некрасиво так рассматривать спящего человека. Но ему нужно, потом он отойдёт. Ему нужно найти что изменилось в привычном таком лице Джемина. Но всё вроде бы такое старое, те его залёгшие давно тени под глазами, мешки, помятое вообще лицо, выделившиеся скулы ещё больше за те дни, что он не спал. А Джено уверен в этом, но не знает, сколько дней и только предполагает. Один? Два? Если больше, то ему уже физически плохо и не представляет, каково Джемину вообще жить с этим. Вечно говорит, что всё нормально, что привык и что не о чем беспокоиться. И если ему так и кажется, только потому что для него это и потеряло значение, то для Джено — нет. К такому не привыкнуть, от такого только избавляться. Закрывает дверь тихо-тихо, так старается, чтобы она не скрипела, сам ходит по квартире еле слышно ступая. Прошаривается по карманам Джемина, так глупо думая и усмехаясь на своё «это для твоего же блага». Вытаскивает из куртки ключи, гасит свет и выходит из квартиры. Времени в лифте не хватает, чтобы рассмотреть пластиковый брелок, он шагает к машине и с минуту тупо стоит возле неё, думая, как же открыть. Вроде так понятно нарисованы замочек и открытый такой же, но глупо жмёт серебристую, которая так и манит. Думает, что если что-то сделает с тачкой Джемина, то тот его точно убьёт. Или что похуже, но просто так этого не оставит. А Джено тыкать по кнопкам не может остановить себя. — Ах ты ж сука! — неожиданно даже для себя он охает, когда выскакивает под нажатием какой-то кнопки ключ. «Нихуя, блять, непонятно», — думает он, рассматривая так глупо простейшие значки. Пытается вспомнить, как делал это Джемин, даже вспоминает Чонина, но у того было что-то покруче, прямо целый пульт. Но ключа он точно не помнит у Джемина, поэтому просто на пробу пытается его впихнуть обратно, и на его удивление это работает. Думает, не для тупых же нарисована разблокировка, поэтому просто теперь уже тянет на себя дверь и пролезает в остывшую машину, чтобы забрать его телефон. Телефоны, если быть точнее. Немного не понимает, почему не пользуется «е-симкой» в своём том, а для рабочего номера у него шестёрка, но оставляет эти мысли. Если пользуется, значит, так надо, значит, Джено не будет лезть. Он вылезает из машины, потому что ему нет нужды сидеть в ней, такой пустой и скучной, хотя признаётся, конечно, она крутая. Но дома как-то получше всё-таки будет. В разы лучше. И Джено хлопает дверью, быстрее направляется обратно, потому что, ну, вдруг там Джемин проснётся или ещё что-то случится. Задерживаться тут просто не хочется. Но, видимо, придётся — он вспоминает о дверях и о том, что забыл по-дебильному и пафосно пикнуть ключами. Метра три, он думает прокатит, зажимает ту самую кнопку и уходит. И возвращается обратно, потому что совесть какая-то подкидывает ему дурацкое «а что, если». Он думает, дурак, но дёргает на себя снова дверь, хотя уже представляет, как та совершенно не поддастся. А потом стоит и глупо пялится. «Он же мне такой пизды даст за свою машину!» — испуганно думает Джено, когда дверь легко открывается. Ну, по меркам Джено легко она открывается. Кажется, действительно для тупых было нарисовано, и он самый тупой, потому что ничего не понял. Даже не понял, как «сломал» этот ключ. Поэтому пытается закрыть тем, который выкидной. С этим проблем вроде не возникает, и он с горящим лицом направляется обратно к дому, думая, как с утра уже Джемин будет отчитывать его по полной. А в квартире всё такая же тишина и на часах третий час ночи. О том, чтобы принимать душ, Джено и не думает, сил нет, а просто переодевается в чистые шмотки и садится на оставшейся половине кровати. Снова рассматривает Джемина, хочет сесть ближе, но боится, так боится: и себя, и что разбудит его чуть еле слышным скрипом кровати. Поэтому просто замирает на месте, не в силах двинуться и лечь рядом. Вроде бы час прошёл, а может и два, он не особо помнит, но подмечает, что Джемин так и не сдвинулся с места даже, лежит точно в такой же позе. И с каким-то пугающе расслабленным лицом. Джено он напоминает кого-то навечно уснувшего, и тот гонит подобные мысли подальше, потому что один намёк на них сделал ему плохо. Так плохо, что он теперь сидит, подбирая под себя ноги и опираясь на колени подбородком, раскачивается еле заметно из стороны в сторону. О уснуть и речи не может быть, потому что Джено просто-напросто боится. В голову лезут воспоминания, которые он все эти месяца блокировал, но теперь они нашли брешь, пробоину и выход. Мысли, мысли, мысли. Они вокруг Джено, они переполняют его всего. Они делают ему плохо, он поддаётся и делает себе же хуже, заходясь воспоминаниями всего их прошлого вместе. Находит, что всегда было сопутствующее, намекающее, но так просто им игнорируемое и непринимаемое. Это всё заставляет судорожно выдыхать, чувствовать жар всего тела, а потом и холод. Кидает из стороны в сторону, Джено понимает, сколько ошибок совершил, скольким способствовал сам и сколько всего было опущено. Он опоздал, так опоздал, поэтому теперь здесь. Глупо понимает, что если продолжит думать, то просто совсем съест себя, и к утру от него уже ничего не останется. А к утру он должен быть, должен быть весь, целый и способный, опять же, думать. Потому что теперь ему надо говорить с Джемином, а не, как всегда, наоборот. Опять защищает себя, когда понимает, что ему просто нужно выбить всю дурь из башки и хорошенько так набить морду — прямо беги к Юкхэю, что обязательно согласится на подобное и даже похвалит за соображение. Всё-таки был прав, как всегда прав. И Джено тихо ложится на свою подушку, поворачивается ещё медленнее на правый бок, чтобы следить за Джемином. Его пугает это непроницаемое лицо, его пугает тишина и это спокойствие. Тот душит даже будто не слышно, так, что Джено снова аккуратно прикасается к его шее, чтобы проверить пульс. Всё на месте, всё нормально и всё хорошо, но бояться Джено начинает только сильнее. Джемин проснётся утром, всё нормально и всё как обычно, у Джено бьёт в голове тревога. А потом и по этой же самой голове внезапный и пугающий звук проснувшегося телефона. Своего. Будильником. Он быстрее переваливается на другую сторону, чтобы вырубить всё мешающее, облегчённо выдыхая, когда наступает тишина, хотя и звенящая, но это в его голове, так что ничего. Это не проблемно. Проблемно — это его смена. Джено понимает, что выйти он точно не сможет, не тогда, когда Джемин у него. Он знает, что тот взрослый и самостоятельный человек, но не может найти в себе ни одной причины, чтобы просто взять и его оставить. А причины не идти на работу — запросто и с лишним. Пишет в общий чат, что так и так, приболел, есть кто поменяться или сам выйдет в какой очковый день. И вроде прокатывает, какая-то добрая душа соглашается отработать за него смену. Узнаёт имя доброй души, переходя на профиль, и понимает, что попал. Дэджуна он знал, пересекались пару раз, но характерами не сошлись, это точно. Но Джено даже на это сейчас плевать, поэтому он уже в приватном диалоге спрашивает, что тому нужно будет за это. Честно предполагал, что Дэджун попросит что-нибудь по типу бутылки коньяка или что покруче, но обошёлся только кратким тем, что когда-нибудь Джено выйдет за него. На смену выйдет. Всё просто, Джено просто в восторге. И берётся за телефоны Джемина. Потому что тот упоминал, что с утра ему нужно будет на работу. Джено помнит. Джено думает, что никуда не пустит его, плевать, какие выговоры или что получит, думает, как ебланил раньше, так и сделает завтра, то есть уже сегодня. Встречает своё первое препятствие, глупо понимая, что он, кажется, один до сих пор не знает пароля. Поэтому расталкивает Еын в шесть утра, когда она еле пытается сообразить, что нужно Джено. Такие простые цифры, Джено думает, что Джемин дохрена бесстрашный. Типа, а если кто-то сопрёт? И узнает наиважнейшую информацию, например. Хотя сам ничего не находит. Прочитывает сообщения, такие скучные и в таком малом количестве на обычном телефоне. На рабочем, кроме одинакового пароля, находится побольше, даже целая куча диалогов, но они вообще тухлые и непонятные. И Джено возвращается к тому первому, который личный, потому что приходит ему идея. Он не особо задумывается, насколько она правильная, но пишет контакту, помеченным «брат», что Джемин спит и что совершенно точно не может работать. Ответа он и не ждёт, ставит на оба телефона режим «Не беспокоить», но всё-таки, когда блокирует, в секунду успевает заметить новое входящее. Его брат пишет, что понял-принял и тому подобное, но больше интересуется, кто вообще там отправляет сообщения с телефона, когда как бы в принципе запрещено. Джемин запрещал. И Джено объясняет, потому что не видит смысла как-то скрываться, что-то выдумывать и опять же увиливать. Ответа почему-то не следует, но он его и не ждёт. Из этого всего он понял лишь то, что его брат не знал об этом всём, что творится у Джемина, а лишь удивился тому, что тот разрешил какой-то «очередной пассии» переходить так далеко. Особого внимания Джено не заостряет, потому что у Джэхёна старая информация. Немного колет, но Джено решает молчать. А потом Джено пишет Юкхэю, но тут не открывается. Переживает личный ад, хотя в конце тот обещает, что разберётся с отсутствием Джемина на учёбе и объяснит его брату нормально ситуацию. — Чё орёте, а! — вбегает он в кухню и шипит на Сончана с Еын. — Потише нельзя, что ли? — А что такого-то? — удивляется Еын, включая чайник. — Там Джемин спит, — путается в словах Джено от быстроты. — Только попробуйте его разбудить, я вам такое устрою… — В смысле? — начинает Еын, не дослушивая даже. — А я думала, мне это кошмар приснился, когда ты, как псина, с его телефоном гонялся и чуть ли не орал: «Где детонатор?» — Я не… — устало выдыхает Джено и отмахивается тут же. — Просто не шумите, ок? Пожалуйста. Еын откидывает свою весёлость, которая странно, что с утра, и понимающе кивает, заверяя не беспокоиться, потому что они скоро уйдут. — А когда вы успели приехать-то? — не понимает она. — Поздно, что ли? Я даже не слышала вас. И Джено ей вкратце пытается пересказать всё, не скрывая. Еын тоже напрягается, он видит её по мере своего рассказа, как с её лица сходит прежняя весёлость. Она задумывается, говорит, что Джемин даже не упоминал ей ни разу о подобном, хотя они довольно много болтали обо всём на свете. И о себе тоже. С её этими словами у Джено опять что-то колет, потому что у них такого не было. Что у него самого с Еын давно, что у него и с Джемином. Кажется, это называется завистью. Или ревностью. Но Джено сейчас не до этого. Он наспех завтракает и хочет вернуться обратно в свою комнату, а голова потихоньку начинает гудеть от перенапряжения, излишних тревог и недостатка сна. Джемин так и не просыпался ни разу, но Джено ждёт и думает, что это ещё нормально. Он тоже, бывает, подолгу спит, когда устаёт и очень. Как-то вообще проспал почти день, но тогда была особая причина, которую вспоминать больше не хочется — он же ушёл. А сейчас ходит по комнате и думает, чем бы закрыть окна, потому что даже через его такие плотные шторы всё равно пробивается слабый свет, который раздражает его неимоверно. Всё бесит, всё мешает. Его снова как-то настораживает, что Джемин так и не повернулся нисколько во сне — как Джено его уложил, тот так и спит. Каким-то мертвецким сном, и эти мысли снова пугают Джено. Он не находит себе места. Но выйти из комнаты не может. Заставляет себя отвлечься приготовлением завтрака, потом и обеда, но всё равно возвращается к тому, чтобы каждые пятнадцать минут бегать в свою комнату проверять, как там Джемин. «Всё спит», — вздыхает Джено, хотя не понимает особо, чего он так волнуется. Это ведь просто сон, и он берёт собой того, от кого так уходил безжалостно чёрт знает какое долгое время. Джено снова теряет счёт этого самого времени, когда заходится и нервозностью, и тревогой одновременно. Он просто сидит на ковре, просто смотрит на Джемина, как тот ровно дышит. И просто ждёт, ждёт, жрёт себя своими мыслями. Пока его не прерывает скрежет. Он подрывается с места, так внезапно думая, что бесконечно рад этому возвращению. Его возвращению. Впускает кота, что тоже несколько дней шлялся по подъезду и приходил домой только поесть. Наверное, и сейчас так же, но Джено не думает, что выпустит его. Ему нужен кто-то, чтобы заполнить эти тяжёлые часы, пока ждёт, когда отоспится Джемин. И посвящает всего себя своему же коту, про которого давно забыл. Вернее, не забыл, просто нет уже того желания играть с ним каждый день, как раньше, ухаживать за ним и делать жизнь питомца лучше, когда и так всё есть. Кот тоже перестал проявлять малейшие намёки на любовь, и, наверное, от этого Джено остыл. Кот приучен, кот не орёт протяжно, когда Джено порывается его помыть. Кот кайфует, потому что привык с самых своих первых месяцев проживания у Джено. Сидит в раковине, наполненной тёплой водой, и не выказывает никакого сопротивления, когда Джено отлучается на минутку снова посмотреть, как там Джемин. Время близится к третьему часу дня, а он всё ещё спит. Немного накатывает снова беспокойство, но Джено старается его выдуть как-то феном, когда сушит шерсть коту. Невольно думает, усмехается про себя, что он сегодня проживает ту сцену Беллы, когда она страдала месяцами за минуту в фильме по Эдварду. Он в какой-то степени тоже Белла, плачет по своему Каллену — переиграл Джемина с новой мыслью. Вот только в конце у них всё хорошо, а про свой… и не знает даже чем закончится сегодняшний вечер, потому что думает, если Джемин проспит весь день, то он с ума точно сойдёт. Или, может быть, продержится ещё немного? Кот наелся, кот доволен, разрешает себя гладить только Джено и спит только у него на руках. Ни к кому не идёт, кроме Джено, потому что, может, хозяином и не признаёт, но к себе подходить позволяет, когда другим — нет. И Джено не знает, как тот поведёт себя с Джемином, которого ещё ни разу не встречал в квартире. Молится, чтобы не расцарапал лицо, когда на пробу вносит на руках в комнату. Но вроде бы всё нормально, даже мурлыкать начинает, когда Джено снова забирается с ногами на уже привычный край кровати, опираясь спиной о подушки. Это хорошо, думает он, что кот не бесится. Потому что без него он не сможет в этой комнате, но не сможет быть с котом в любой другой комнате и без Джемина. Хорошо, думает снова Джено, сидеть вот так вот и проводить по гладкой и блестящей чёрной шерсти. Порода, подарок улицы, но с характером. Ни к кому не шёл, кроме мамы Джено и самого Джено, когда был котёнком, а теперь и шипит на всех приближающихся. Кроме Джено. А ещё есть Сончан, но от него кот просто сбегает. Даже больше похоже на то, что и в квартире не появляется только потому, что снова боится быть потрёпанным, быть брошенным с высоты детского роста, быть с каким-нибудь мусором по типу краски или пластилина в шерсти. Или с отрезанными усами. Джено обнимает сильнее кота, радуясь больше, что тот не сбегает, а даёт ему это тепло, пока он ждёт Джемина. Это трудно, так трудно, он боится повторения подобного, хотя и знает, что такое будет и не раз ещё. Кот сваливается на колени и принимается вылизывать себя с такой тщательностью, будто Джено мыл его не в мыльной воде, а как минимум в унитазной. В которую устраивал заплывы и ныряния, когда был несмышлёным котёнком. Сейчас на такое не ведётся, но если Сончан… то всё, стресс и успокоение только на ручках у Джено. Кот продолжает свои умывания, а потом и языком проходится по ткани домашних штанов. Джено подставляет палец, и тот чуть облизывает его, а потом кусает. Не больно, но и палец Джено не убирает, принимаясь играть с котом в подобные опасные игры, так глупо засовывая пальцы в рот и убирая, чтобы тот не успел прокусить. А кот может, Джено это знает. Потому что как бы он его не принимал, но поцарапать, укусить и даже пошипеть на него тоже не против. Даже если и играет, тоже сделает больно — такой вот характер. Такой вот характер, думает грустно Джено, когда смотрит, как коту надоедает его общество, и он просто важной походкой направляется к Джемину. Джено боится, что тот будет как-то там царапаться или выпускать когти в подушку, но нет. Нет, просто ложится у головы, сворачивается клубком, пару разу проводит языком по своей шерсти и снова успокаивается, мягко устроившись. Джено ошарашенно смотрит на это и не понимает уже ничего. И немного обижается на кота за это вот кидалово. Обнимает себя за колени, потому что кота, которого он ранее только так прижимал к себе для успокоения, нет рядом. Тот молчит, не мурчит нисколько, лежит и балдеет, наверное, забрав себе большую часть подушки. Четыре часа дня всегда такое странное время. Вот они есть, а вот после них уже незаметно и шесть, и семь, и темно. За это время Джено успевает пообедать, успевает сходить в сад за Сончаном, когда Еын возвращается чуть раньше. Он не хотел оставлять Джемина, но смотреть на уставшую сестру не хотелось больше. И поэтому, взяв с неё самое строго-строгое и чуть что, сразу позвонить, метнулся за Сончаном. Почему-то казалось, что Джемин обязательно проснётся за те пятнадцать минут, что Джено не будет рядом, обязательно проснётся. Но опять нет. Это был очень длинный день для Джено, он устаёт очень сильно. Не физически. Его вымотал он сам, находясь вот так вот половину дня почти один в квартире и без особых дел. Вернее, дела были, просто делать он их не мог. Ничто не шло в его внезапно дрожащие руки, ничего не давалось и бросалось на полпути. Он всё так же не находил себе места и чуть успокаивался только тогда, когда возвращался в комнату, чтобы сидеть рядом. Знает, это так глупо, но такое дурацкое «что случится с…» ненавидит теперь всем сердцем. Потому что это самое «что с ним будет», как он раньше кидал только так направо и налево, отыгрывается всем собой на Джено. Он платит по полной, когда вспоминает и вспоминает, делает себе хуже до такой степени, что и не знает, что ему поможет: приложиться головой о стену в подъезде или о край ванны в ванной. Задыхается от всего себя прошлого, ненавидит, сильно ненавидит за все свои слова, что так безжалостно, даже с неким упоением, одаривал Джемина каждый раз. А тот всё принимал и никак не отвечал Джено. Хотя надо было, усмехается про себя грустно он, надо было больше, чем было. Может, понял бы и перестал хотя бы раз. Джемин так добр с ним всегда был, а Джено просто дурак, мудак и кретин. Полнейший идиот, ноль, и эгоист. Ничего не видел, кроме себя и своих психов с заёбами, каждый раз делая столько всего плохого окружающим его людям. И он понимает только сейчас, когда снова сидит в темноте своей комнаты, как прошлой ночью, обнимая себя за колени и невидяще смотря на одеяло, которым укрыт Джемин. Он виноват, так виноват перед ним и не знает, ни одной идеи у него, как исправиться. Хотя нужно ли это Джемину, если он и не захочет снова ничего слушать, так просто отмахиваясь и говоря, что это ничего. Что ничего уже и не помнит. Да даже если и так, то остаётся всё равно Джено, и вот он помнит. И простить себя уже не сможет. А Юкхэй опять прав. Джено снова ложится, приближается к Джемину, проводит рукой по его волосам, убирая назад. Не думает, что ему можно, но легонько проводит по его скулам, совсем невесомо, как тогда в один вечер сделал Джемин. Джено помнит, это он хорошо помнит, хотя тогда и злился очень. Но то было тогда, а это — сейчас. И сейчас он уже не тот, что был даже вчера. Потому что этот день не исправил ещё его, но направил, указал путь, по которому он понял, что хочет идти. И обязательно с ним, с Джемином. Он ему нужен, хотя до смешного и истеричного помнит, как доказывал обратное. Вообще, заметил, что так яростно отрицает, в конечном итоге будет хотеть больше всего. И больше всего из многого запомнившегося он отрицал Джемина. А сейчас не думает, что теперь захочет отказаться от него. Вот так вот просто. Больше не хочет. Он нужен ему, нужен весь. Со всеми его привычками, со всеми его проблемами и со всеми его недостатками, которых уже и не видит, настолько они померкли за просто Джемином. Просто такой, какой он есть. Просто принимает его всего. Хочет забрать всего себе и никому больше не отдавать. Вот так вот. Эгоистично? Не наверное, а абсолютное да. Но ему и тут плевать. Плевать, как так быстро перескочил, плевать, что переобулся на ходу, потому что знает себя. Потому что знает, какой он дурак и всегда им был. Только вот Джемин этого не видит. Это он, он, Джено — тот, про кого сам говорил, что Джемин кому-то будет сильно нужен через пару месяцев. Удивительно, до сих пор не может поверить, что один день так смог повернуть мозги Джено на все сто восемьдесят или даже триста шестьдесят, чтобы вернуть себя к своему же лицу. Взглянуть на все свои ошибки, совершённые и которые точно ещё успеет наворотить. Но теперь он будет думать о последствиях. Обещает себе, строго наказывает. Потому что теперь у него есть для кого стараться. Вот только этот кто-то до сих пор не просыпается, и Джено уже кусает палец, посматривая на рядом лежащий телефон, что пять минут назад мигал половиной девятого. Он успокаивает себя тем, что, наверное, это всё ещё нормально для Джемина, потому что не знает его до такой вот серьёзной детали. А теперь хочет знать всего. Так отчаянно, что ещё немного и просто завоет. Кто с ним был, когда он такой? Кто о нём думал, когда он такой? Кто пытался что-то сделать, когда он такой? Кто его принимал, когда… Заботился ли кто-нибудь о нём, ждал ли кто-нибудь его, когда он проснётся, укрывал ли кто-нибудь его одеялом? И Джено боится, что знает ответ, который нисколько его не радует, а заставляет только задыхаться от понимания всего. Потому что Джемин говорил, говорил прямо и не скрывал. Правда, не в тот момент говорил, не туда вставлял, не в нужное время. И поэтому не встречал никакой отдачи. От этого, скорее всего, он бросил давно любые попытки открыться кому-нибудь. Потому что никому и ничего не нужно было. И ему стало тем более. Джено с шумом втягивает в себя воздух и закрывает глаза, давит на веки пальцами, желая сделать себе хоть как-то хуже, потому что того, что в его мозгах, недостаточно, видимо. Он столько всего говорил плохого, столько всего, как оказалось, больного, что не сможет уже простить себя никогда. Ему плохо, так плохо от себя. От всего себя. Это невозможно выносить. Этой ночью ему захотелось стать лучше. Кажется, он просто понял, что уже давно в. Джемин рвано и долго вздыхает, хмурится, поворачивает голову то в правую сторону, то в левую, а потом и вовсе сам ложится на левый бок, сбивая всё одеяло в ногах. И утихает. Как будто ничего и не было. Джено смотрит так, словно подвисая и забывая всё, что тревожило его ранее весь долгий день. Он на коленях подползает к Джемину, смотрит снова так, будто не видел его очень долгое время. И успел соскучиться. Очень соскучиться. Кот, несколько потревоженный такой неожиданностью, оскорблённо зевает, щёлкает клыками, пялится обиженно, снова вылизывается и валится обратно спать. Не уходит, и Джено снова удивлён. Джемин опять ворочается, борется с одеялом, сбрасывает его с себя ногами, а потом пытается смахнуть из-под себя подушку. Но та смахиваться отказывается в сторону, потому что налетает на прикроватную тумбу, что не пускает просто так её. Она валится Джемину на голову, и тогда он толкает ненавистную подушку в сторону Джено, кот еле успевает сбежать куда-то вниз, даже, скорее, скатиться от этих резких движений. Наверное, он тоже не успел ещё оправиться от шока, потому что Джемину как-то надоедает бороться с этой мягкой штукой, и он, даже во сне, крепко берёт её и отправляет куда-то в полёт через другую подушку. В Джено. Она не падает только потому, что напарывается краем на Джено, что не меняет её траекторию, а просто-напросто тормозит. Джемин подкладывает под себя руку, утыкается куда-то в сгиб локтя и только тогда успокаивается. Джено заворожённо ждёт ещё несколько минут, потом пять, десять. Но проходит уже и полчаса, а Джемин так и продолжает спать. Хотя бы так, хотя бы как-то, но больше не таким убитым видом, каким пугал Джено целый день и всю вчерашнюю ночь. И Джено только сейчас, как кажется ему, отходит. Будто только сейчас начинает дышать нормально, а не так сдавленно, как весь день, убивая сам себя, топя во всех плохих мыслях. Да, это было, это прошло, оставило после себя опыт, напоминая, что повторять больше нельзя. Это не нужно больше им обоим. Ему уже даже не кажется, ещё пара таких часов, и он сам примется расталкивать Джемина, будить его. Потому что больше не может выносить эту тишину от него. Никогда, ещё никогда, ни разу они не разговаривали так долго, хотя находились вместе. Сейчас, даже будто бы ближе, чем когда-либо, Джено так отчётливо это понял, и ему нужно, невозможно нужно быстрее поделиться с этим Джемином. Как тогда, когда он сорвался к нему на ночь глядя, чтобы извиниться за всё, что творил, а в итоге был принят так просто. И Джено до сих пор не может поверить в это, потому что нормальные люди так не поступают. Что он, что Джемин — оба ненормальные. Потому что кто будет прощать того, что совершал так много ошибок и вредил всему, что только было у них? Потому что Джено ненормально поступал, а Джемин ненормально каждый раз его принимал любого, игнорируя ошибки. Это не он дал Джемину шанс, это Джемин дал ему такой — вот что теперь истина для Джено. Потому что его бы тоже никто и никогда не принял за всё то, что он совершал одними только словами. А он знает, что может и больше, и хуже, и сильнее — не только словами. Действиями. Эта мысль так отчётливо бьёт в нём, как и отчётливо Джено понимает, что сам хочет быть хорошим для Джемина. Тем хорошим, про которого он всегда говорил в начале, хотя Джено не понимает до сих, что он там в нём увидел таком запутанном и потерянном. Просто… что? Что он увидел настолько сильное, что смог не оставить до сих пор Джено, когда всё говорил бросить его самого и идти дальше? Джено очень боится, что был последним его пит-стопом, после которого ничего бы больше и не было. Всё, что он делал, всё, что он говорил, всё, на что он намекал — это всё не было пустым звуком. Он не просил помощи, потому что она уже и не нужна была ему. Он тоже так давно потерялся, что забыл обо всём. И сейчас не хочет ничего из их прошлого. Ему просто нужен этот Джемин, просто он один такой. Неправильный? Плевать. Плохой? Джено ещё хуже. Он просто нуждается в нём, как уже не будет ни в ком, просто уверен. Он теперь только понял те слова Джемина, когда тот говорил о том, что все остальные — никто и никогда не будут кем-то после Джено. Верить про себя в подобное сложно, но он слушает. И слышит. Три слова от Еын, которые он тогда не хотел принимать. Три слова от Джемина, которые Еын передала против воли того. Джено понимает, что именно сейчас у него не то, но он тоже ждёт Джемина. Потому что тогда была какая-то протяжённая реальность, а сейчас у него собственная, где он один, хотя рядом и любимый кот и… и Джемин. Руку протяни, дотронется. Он и протягивает эту руку, потому что не выдерживает больше ждать так долго. И испуганно одёргивает обратно, когда Джемин внезапно её чувствует и дёргается во сне, разбудив сам себя. Он как-то быстро опирается на локти, чуть приподнимается, чуть подтягивается вверх. И отдавливает коту хвост. Кот не терпит, кот заходится истошным и пронзительным воем-визгом, вскакивает, спасибо, не цепляется и не царапается — чего боялся так Джено, — а спрыгивает с нагретого и удобного места, прячась где-то в темноте комнаты. Джемин, кажется, не пугается особо этого представления лишь потому, что ещё не проснулся полностью. Руку к сердцу только прикладывает и чуть быстрее дышит ртом, непонятливо осматриваясь вокруг. Смотрит вправо — темно, смотрит перед собой — ничего, смотрит влево — видит замершего тенью Джено. И будто сам замирает, оставаясь с этим вот молчаливым взглядом. И Джено сносит. Джено тоже не вытерпливает. Он слишком долго ждал, он слишком много всего передумал. Хватает под руки Джемина, тянет к себе на колени его голову и больше не выпускает. Крепко обнимает, даже не задумывается, что Джемину лежать в таком положении сейчас, наверное, трудно. Как и не задумывается над тем, что делает опять. Он просто не сдерживается и целует его везде, куда попадает, но это лишь в макушку. Обнимает, обнимает, гладит везде, по спине, по плечам и снова целует. Говорит что-то бессвязное, сам себя не понимает и не слышит своего шёпота. Но ему так хочется, чтобы Джемин знал. Чтобы он тоже понял. Джено больше не боится. Он слишком долго ждал, слишком много допустил ошибок, давно опоздал, но должен сделать что-то сейчас, чтобы показать, как сожалеет и как виноват. — Джемин, Джемин… Мой Джемин, мой… А тот пытается встать, упирается руками в ноги Джено, но у него ничего не выходит, — обнимают его сильно. И он просто сдаётся, чуть поднимая голову и ища глаза Джено. Которые не видит за тем, как тот прячется, оставляя короткие прикосновения губами по горячему лбу и щекам. — Мой хороший, мой родной, мой Джемин… Мой самый-самый лучший. И снова. Как тогда. Он говорит одно и тоже, но всего ему мало. Он не даёт свободу Джемину, забирает его всего себе, чтобы тот слышал. — Мой, мой, мой! Только мой один и ничей больше… Я тебя никому не отдам больше. Никогда. Джено перемещает свои руки, обхватывает Джемина за шею и целует уже его щёки, которые невозможно горячие. Да Джемин весь сам горит. Джено не успевает подумать, что, зря он, наверное, притащил потом ещё и плед ему в ноги. — Не думал я, что в аду встречают так, — хрипит Джемин. — Сплюнь, дурак!!! — А, нет, я на месте, — усмехается сдавленно Джемин. — И вроде живой. Джено из рук его не выпускает, как и не даёт пошевелиться особо. Ну, если только ногами. И поэтому Джемин садится. — Сейчас не будешь, — пытается добавить свой голос чуть сердитости Джено. — А что я сделал-то? — не понимает Джемин. — Я же… спал, да? Спрашивает так, будто и не уверен в себе, будто и не знает себя. Что для Джено странно. — Ты помнишь, что я тебе вчера сказал? — уже с опаской заглядывает ему в глаза Джено, удерживая за лицо. — Вчера? О, значит я не на три дня вырубился. Джено выпадает. — Три дня? — взрывается он. — Три дня, На?! Ты меня убить хочешь, что ли, я не понимаю! Джемин чуть слышно смеётся. — Расслабься, я же шучу, — просто отвечает он. — Два дня. — Я, походу, поторопился со… — Джено не продолжает, потому что… потому что пусть Джемин теперь побесится немного. — Поторопился с? — ведётся тот. — Не скажу я тебе больше ничего. Сиди теперь… сиди. Чуть и обижается, но всё равно не отпускает. И Джемин тянет обоих обратно лечь. — Так а что я сделал такого, что ты… ты так меня… обнимал? — Ничего, — вздыхает Джено, но всё ещё не ощущает, что его отпустило до конца. — Именно, что ничего. Напугал меня пиздец как. Я тебе ещё долго такого не прощу! — А я подумал, что уже во сне начал говорить, — облегчённо выдыхает Джемин, но тут же переспрашивает уточняюще: — Точно не начал говорить? Джено перестаёт обнимать его за шею, вытягивает зажатые свои руки и выставляет по обе стороны от Джемина, нависая сверху. Смотрит в упор. — А что, есть то, что скрываешь от меня? И Джемин притягивает его к себе сам, шепча в ухо те самые слова, от которых Джено довольно жмурится, но оставляет это на потом, чтобы так же вернуть. Если не в большем объёме. Ему неудобно наваливаться сверху, от Джемина очень жарко, хотя рядом всё ещё хорошо. Потому что только сейчас Джено понял, что будто бы его и отпустило то тянущее и отравляющее чувство, когда он смотрел на него долгие часы и не знал, что лучше делать. И поэтому Джено снова падает на вторую сторону кровати, потянув уже на себя Джемина. Оказалось, его так удобно обнимать за шею и укладывать на свою грудь. Как будто это его место. И Джено снова не сдерживается и оставляет какой-то чмок в макушку. — Ты не представляешь себе, как напугал меня, — выдыхает отрывисто он. — Там, в машине. Я думал, что на месте сдохну, когда увидел тебя… так… Джемин не понимает. — В машине? — переспрашивает. — Мы же у тебя. И он опять растирает свой лоб, морщится. — А всё… всё, не надо, я вспомнил. — Я ещё вчера думал, что не знаю, чё больше хочу сделать: отругать тебя, чтобы не вытворял подобного, или сразу грохнуть. — А сейчас? — А сейчас я не отпущу тебя никуда, — уверенно произносит Джено. — Твоё наказание — я сам. Ты же выбрал меня, теперь будешь мучаться. — Не думал, что наказание бывает таким приятным, — усмехается Джемин. — Дурашка, — вздыхает Джено, прижимая его к себе ещё сильнее. — Не делай ничего подобного больше. Кажется, нужно провести с тобой серьёзную беседу о… Я, короче, ещё тебе всыплю по первое число за то, что ты будто бы подумал, что это невозможно гениальная и крутая идея нажраться снотворного в дорогу. Ты… Ты! Я тебя… Ты у меня получишь, понял меня! Но только на сегодня твоя казнь откладывается. Услышал? — Услышал, — улыбается Джемин. — Вот и хорошо. Джено зачёсывает его волосы назад и гладит по голове, больше, кажется, успокаивая себя. Потому что Джемин такой подозрительно спокойный, будто и не понимает, чем всё могло обернуться, не задержись бы он на парковке. — Почему ты не рассказал мне? — тихо спрашивает Джено. Джемин тут молчит, но это уже не ощущается для Джено так легко. Всё ломается и рушится, он готовится услышать свой безрадостный, плохой ответ. Будто бы Джено не достоин знать, что ли? Будто бы он тоже будет игнорировать это… всё? А Джемин всё молчит, хотя Джено повторяет свой вопрос второй раз и более напористо. Он начинает злиться. — Не хотел доставлять тебе неудобства, — просто выдаёт после того, как Джено уже громче спрашивает. Он отодвигается от Джено на ту, свою сторону кровати, которая без подушки. Лежит, подкладывается руки под голову и смотрит в потолок. — Я знаю себя, как и то, что у меня есть проблемы, — начинает Джемин. — Они доставляют больше проблем скорее другим, чем мне самому. Я уже привык, я подстроился, поэтому мне нормально. Мне нормально, Джено. А тебе, я вижу, что нет. Да и… тот первый раз я слишком хорошо помню, как просто потратил твой день, с утра до самого вечера, когда ты мне так ясно говорил, что никогда не собирался оставаться надолго. Поэтому я просто собирался уехать, чтобы не доставлять каких-либо проблем. Как-нибудь сам бы справился, как всегда, всё бы было нормально. А не… а не так. Да и сейчас я вижу, как пошло всё по… не так, в общем, пошло. Джено отворачивается. Он снова не выдерживает. Готовился, но так и не смог. — Ты мне не надоедаешь, — находит в себе силы проговорить. — Хочу быть хорошим для тебя, — медленно говорит Джемин. — Не надо мне никаких хороших! — резко поворачивается Джено к нему с горящим лицом. — Не надо мне ничего строить из себя, не надо никаких удобных, никаких хороших или что-то скрывающих. Мне просто нужен ты, вот такой вот, какой сейчас. Ты обычный и всё! А с остальным мы разберёмся… — Мы? — подаётся к нему Джемин и тоже говорит быстро. Джено упирается лбом в лоб Джемина — как уже привык — и закрывает глаза, силясь, чтобы голос не дрожал. — Мы, Джемин, — произносит Джено, переходя в близкий шёпот. — Мы. Потому что теперь — я и ты. Мы вместе? Мы вместе. И это не значит, что ты должен теперь разбираться со всем один. Не знаю, я никогда ни с кем не был, но, наверное, так это и делается же, да? Мы же пробуем быть вместе, так что ты теперь будешь мне рассказывать всё. Потому что как-то нечестно получается, не находишь? Ты любыми способами вытягиваешь всё, что меня тревожит, ты мне умеешь помогать любыми способами. А я? А я ничего не делаю. Но я хочу. Потому что я каждый раз вижу, что что-то не так, а понять не могу. Как дурак хожу вокруг да около, ты всё слишком тщательно прячешь и не даёшь мне. А теперь должен. Понимаешь, ты должен мне говорить если не всё, то хотя бы часть. Мы же… мы же вместе. Ты не один больше, услышь меня. Джено знает, что Джемин слышал его. Джено знает, что его Джемин понял. И поэтому не требует ответа, лишь сам обнимает крепче, чтобы показать, как он теперь серьёзен и никуда не намерен больше сбегать. — А если тебе надоест выслушивать всё, что со мной было? — интересуется как бы мимо Джемин, но свой сдавленный голос выровнять не может. — Что-то не вижу, что бы тебе моё надоело, — усмехается Джено. — Потому что это ты, — просто отвечает ему Джемин, носом проводя по щеке Джено. — Вот и у меня такой ответ для тебя. И Джено тянется к одеялу, чтобы укрыть из обоих, но тут же внезапно попадает под ярые протесты. — Не надо одеяла! — каким-то другим, более звонким голосом говорит Джемин и сам ногами отбрасывает его обратно в конец кровати, а потом и вовсе скидывает на пол. — Я чуть не сдох от того, как жарко и душно спать было. Даже проснулся от этого, всё мне казалось я действительно в аду каком-то. Ещё и кошки какие-то скреблись… или снились. Не могу вспомнить. Джено решает, что чуть-чуть шутки Джемину не помешает. В шутку подуться, в шутку пообижаться… — Ад, значит, тебе, да? — нарочито спокойно начинает он и перевешивается через Джемина, чтобы обратно достать это одеяло. — Жарко, значит, тебе было. Душно… — Ну да, — соглашается просто Джемин и не видит никакого подвоха. — В душ хочу, у меня уже вся майка пропотела, кажется. Джено делает вид, что отряхивает одеяло от невидимой пыли, подольше задерживаясь в положении «отдавить все рёбра, не показывать заботу». — Я, значит, беспокоюсь о нём, укрываю своим любимыми одеяльцем и потеплее. Боюсь, как бы он не замёрз в нашей холодной и большой квартире… А он как? А он вот так! Джемин попадается на это наигранное возмущение, подаётся вперёд, чтобы что-то сказать, но Джено ловит его в одеяло, закрывая по самую шею и валит на свою сторону кровати. — А ещё подушку мою классную выбросил, — нависает он над ним и говорит слишком близко. — И в меня же. — Выбросил? — удивляется Джемин, тоже так жадно рассматривая Джено перед собой. — Ага, — выдыхает Джено. — Выбросил. И кота моего перепугал так, что тот, бедный, и сообразить ничего не смог, поперхнулся от подобной наглости и забыл тебя укусить. Хотя до этого так грел, а ты… неблагодарный! Джемин действительно удивляется. Только не тому, к чему вёл Джено. — У тебя есть кошка?! — Да вообще-то. Шесть лет как уже. — Как это? — Ну, как-как? — пожимает плечами Джено. — Шесть лет, семидесяти месяцев где-то, две тысячи дней и… — Да я не о том! — перебивает его Джемин. — Где всё это время была?! Ни разу её не видел. — А… — отмахивается Джено. — Бомжует. Кот-путешественник, путешествует по этому и соседнему дому, одаривает подъезды своей светлостью и радостью. — Детей своих тебе не носит ещё? Джемин смеётся, а Джено легонько толкает его в плечо. — Это называется котята, ты, блин! — не может сдержать он мягкой улыбки. — И нет, не носит он мне. У меня кот вообще-то, а не кошка. Я не вынесу быть дедушкой, когда сам ещё ребёнок. — Ты это тут ребёнок?! — удивляется Джемин совсем не притворно. — Да, — серьёзно смотрит ему в глаза Джено. — Самый настоящий ребёнок. Глупый-глупый, ничего не знающий и не понимающий ваших этих взрослых проблем. — Где это такие дети под два метра ростом и весом в шестьдесят килограмм? — Ты охренел? — хлопает его по руке Джено. — Я на килограмм меньше вообще-то! Хотя за рост спасибо. А ты все сто весишь, я тебя еле дотащил до дома и при том, что ты просто опирался на меня. Думаю, если бы я тебя поднял, то сдох, наверное. Джемин снова смеётся и говорит, как мило Джено преувеличивает всё, а Джено, в свою очередь, шикает на него и напоминает, что в квартире не спят только они вдвоём. — Кстати о лишнем весе, — подаёт голос Джемин, когда Джено перестаёт зажимать ему своей рукой рот. — Жрать хочу ужасно просто. Закажем что-нибудь? Джено перестаёт считать, сколько раз выпадает за этот вечер. — Ты опять охренел, что ли, я не пойму? — голос предательски берёт высоту. — Да что-о?! — через улыбку тянет Джемин. И Джено снова сдаётся, когда смотрит на этого Джемина. Подающегося ещё ближе и не перестающего смотреть в глаза. Джено опускает глаза вниз, но совсем ничего не видит, царапает Джемину слегка кожу на ключице под футболкой. В слабых очертаниях вечера и наощупь ищет пальцами шрам. — Я тебе там с утра готовил крутой завтрак, думал, ты встанешь… И обед потом готовил, тоже крутой, кстати. А ты… — А ужин? — продолжает Джемин, но тут же остывает, потому что Джено снова не выдерживает. — Ладно-ладно, не обижайся, пожалуйста… Ты серьёзно готовил для меня? — Ну, как бы да, — отворачивается Джено. — А ещё что-нибудь осталось? — Конечно! — кивает Джено головой, а потом выставляет важно ладонь вперёд и делает свой голос более подражательным: — Скоро ты научишься выживать в этих условиях постоянной борьбы, а пока я позабочусь о тебе, мой верный вас… ой! И сбивается, улыбается и не находится с исправлением себя, когда смотрит, как Джемин поднимает брови и силится не смеяться громко. — Найдёшь мне что-нибудь от головы? — просит Джемин, поднимаясь с кровати. — Не хочу тащиться до аптечки в машине. Моя башка трещит так, будто ты, когда меня тащил, пару раз так легонько приложил о все поверхности. Джено перестаёт копаться в своём шкафу, чтобы найти вещи Джемину. — Болит? — вздрагивает он, совсем не обращая внимания на шутливый тон. Больше всего в этой жизни Джено ненавидит, когда все серьёзные моменты преподносят как что-то незначительное. Преподносят так, как будто это сплошное и притворное веселье. — Да она всегда у меня болит, — как-то незначительно отмахивается Джемин. — Почти не прекращается, я уже так свыкся с ней, что и не вспоминаю особо. А сейчас вот что-то не могу. — Всегда? — эхом повторяет Джено. Джемин или отмахивается от него, или пытается смахнуть с себя тяжёлое одеяло. С силой расправляется с ним, скидывая до конца. Джено не может вернуться к своему прошлому делу, уже и не помнит, что его беспокоило до. Теперь только тревожит. А Джемин, стянув на ходу с себя футболку и поняв, что от Джено ничего не добьётся больше, сам и так абсолютно по-хозяйски, без какого-либо стеснения подходит и принимается сам вытягивать то, что первое попадается. — Я и первое сотрясение не помню, долечил ли, — доносится его голос как бы между делом. — А тут второе. Честно? Я заебался только так с этими всеми уколами и лекарствами. Джемин закрывает дверцы шкафа, а потом закидывает большое полотенце на плечо. — В общем, — смотрит он на Джено, — я пытаюсь с этим разобраться. Что-то делаю, не парься. Да и Джеф с Рози следят за мной теперь так, будто мне снова семнадцать и я спёр косяк у Джона. Как-то, совсем не свойственно ему, хлопает Джено по плечу, снова советует излишне не беспокоиться и разворачивается, бросая, что пошёл в душ. Джено же, замерший, так и продолжает стоять на месте, будто оглушённый. Смотрит невидяще куда-то, где был Джемин, сползая взглядом потихоньку к полу. Мыслей нет, но что-то отчаянно бьётся в голове, наталкивая на решения. Услышанное ему не нравится и очень. Слабовато, но отмереть выходит. Правда, не до конца. Джено уже на кухне, но не помнит, как разогрел, сообразил поздний ужин. Сидит не напротив, но рядом с Джемином, смотрит, как тот с внезапным аппетитом ест и много. Джено не против, совсем нет, но самому вернуться в бывшую лёгкость уже не получается. — Я думаю… — смотрит он более осмысленно с каждым словом, когда начинает говорить. — Нам нужно серьёзно… — Поговорить? — так привычно и свободно подхватывает Джемин, заканчивает. — Да, — выдыхает рвано Джено. — До утра не подождёт? И Джемин демонстративно зевает, запоздало прикрывая рот кулаком и показывая, почему он сейчас ничего не хочет. Джено это подкупает, он сдаётся, так и не найдя в себе силы разом вывалить на Джемина всё, что он успел передумать со вчерашнего дня. Думает только о том, что зря он стопанул, не сможет же больше вернуться с именно такой настойчивостью, какая была до. Что-то сотрётся, что-то покажется лишним, найдутся другие причины полностью забыть разговор. — Опять грузишься? Джено поднимает голову, запоздало понимая, что Джемин обращается к нему. Как-то пытается отмахнуться, отговориться и отрицать, но Джемин всё равно подмечает задумчивость и потерянный настрой Джено. Наклоняется к нему, мягко подхватывает за подбородок, заставляя снова смотреть на себя. — Солнце, — тянет еле слышно Джемин, — ну ты чего опять? Джено слушает его голос, потом слушает слова и даже ещё не успевает толком осознать весь смысл, как снова порывается, притягивая к себе Джемина и обнимая крепко-крепко. Молчит, ничего не говорит ему, но знает, что сдал себя только так прерывистым вдохом. — Так же нельзя, — выдавливает из себя Джено, снова возвращаясь ко всему тому, что его тревожит. Но Джемин даже не будто, он действительно игнорирует Джено, не обращает внимания и не даёт что-то развить. Спрашивает, идут ли они спать и или нет, и, не дожидаясь ответа, сам тянет Джено обратно в комнату. В этой комнате Джено врубает мягкий свет, освещая половину, но друг друга видно. Смотрит заторможено, как Джемин хлопает ему по подушке, приглашая к себе. И Джено, на сотую долю отмирая, подаётся к нему, укладывая голову на грудь. Так не хочется смотреть в одну точку, но Джено снова не может здесь остановить себя, когда будто бы его мир снова остановился. Единственное, на чём сосредотачивается всё внимание, — это как рукой найти руку Джемина. Ищет, на пробу медленно, смущённо и неуверенно переплетает пальцы, а когда чувствует, что Джемин крепче сжимает их, то будто всё встаёт на свои места. Будто бы приобретает смысл в таком вот маленьком и, казалось бы, незначительном жесте. Но Джемин на этом не останавливается. Джено с замершим сердцем на долгие секунды смотрит, как тот чуть поднимает голову и медленно подносит их переплетённые руки ближе, оставляя долгий поцелуй. Сжимает ещё раз и не прекращает смотреть так же в глаза Джено. — Что тебя беспокоит? — спрашивает Джемин без намёка на бывшую какую-либо шутливость. И Джено закрывает глаза, снова вздыхает, понимая, что когда-нибудь бы всё равно пришлось рассказать, раз пообещал быть честным. Помнит, как подумал, что обязательно всё потаённое вскроется, если им двоим нужно понимание. Половина недели или даже меньше, сколько они вместе, но нельзя вечно прикрываться тем, как оказалось так хорошо просто лежать и говорить всякие глупости, упорно избегая проблем, которые маячат и маячат вокруг, не переставая. Каждый разговор сводится к одному, что пресекает Джемин. Каждое неловко обронённое слово намекает о чём-то, что умалчивает Джено. Понимает, что больше не получится, это не выход — держать в стороне. Пора начать с себя, думает Джено и просит Джемина выслушать и не перебивать. — Я так не хотел всё это снова вспоминать, — зажмуриваясь, быстро произносит он, чтобы не передумать. — Полностью вспоминать, понимаешь? Мы никогда не говорим об этом, но, что случилось… Я как никогда не хотел оказываться в подобной ситуации второй раз. Знаю, что мама и ты — совсем разные вещи, но чем больше я вспоминаю, тем больше нахожу того, что заставляет беспокоиться совершенно одинаково. Джемин молчит, не перебивает, но по его глазам Джено видит, что тот не понимает ещё ничего. Правда, и говорить более яснее у него не получается. Получается только прикрыться отвлечением. — Я ненавижу повторяющиеся события, — продолжает Джено, словно набирая побольше воздуха в лёгкие. — Я ненавижу, когда жизнь ставит снова в одну и ту же ситуацию, чтобы я посмотрел, дурак ещё или нет. Потому что я дурак, и ничего не меняется. Но я не хочу видеть свои ошибки в страдании других, это не то, что мне нужно. Джено сжимает в кулак какую-то ткань. Думал, это одеяло, оказалось — футболка Джемина. Вернее, своя футболка и на нём. — Тебе, наверное, это трудно понять, — невесело усмехается Джено. — Потому что этого не было с тобой. А со мной было. Я не хочу снова терять людей. Он поворачивает голову, а потом понимает, что никакого от этого толка нет. Заставляет себя сесть, но их руки не расцепляет. Наоборот, второй держит. А в глаза не может смотреть, когда говорит. — Ты говоришь, — продолжает говорить Джено, но пялится в одну точку, — что постоянно видел, как уходят люди. Но твои люди все живы, ты не знаешь, что они делают, но ты знаешь, что они просто есть. А в… как бы сказать… в общем, в целом, они живут. Тебе может быть неважно, читают ли они новости по утрам, чем интересуются днём и как проводят выходные. Ты просто знаешь, что они есть, и этого достаточно. Но знаешь, какого это, когда человека больше нет? Не просто в твоей жизни, а в жизни вообще? Моргает пару раз, пытаясь прогнать временную потерю видимости за смазанной картинкой. Не даёт себе перевести дыхание, не даёт себе времени, не обращает никакого внимания на свой дрожащий голос, а просто говорит. Потому что это нужно сказать. — Ты помнишь человека только по тому, каким он был в последний раз. Он не изменится больше, ничего не сделает и не скажет. Остаётся только вспоминать всё, что было, вспоминать все образы и действия, бесконечно винить себя за что-то сделанное не так и думать только о том, как хочется вернуться и что-то поменять. Где-то промолчать, где-то помягче сказать, а где-то вообще просто не поддаваться минутному порыву и ссориться. Потому что больше ничего нельзя изменить, ты живёшь с этим. Когда-то можно пережить, остыть и забыть, вспоминая ровно и без колебаний. Я почти научился это делать, если случайно и поверхностно что-то вспоминаю, чтобы сразу запретить себе и забыть. Можно сколько угодно притворяться, что всё нормально, что ничего и скоро пройдёт. Но нет. Не прошло. Оно всегда здесь, оно всегда рядом и специально ударит посильнее, чтобы показать, доказать, насколько ты виноват. И таким останешься навсегда, ведь больше ничего не изменить. Джено больше не смотрит на Джемина. Но смотрит на его руку и только сейчас более осмысленно видит, что своими пальцами обводит его, проходится по костяшкам, рисуя какой-то непонятный контур даже самому себе. — Чонин тогда сказал не думать о плохом, — вспоминает Джено, слабо усмехаясь. — Сказал, что так я делаю ещё хуже и ей, и себе. Сказал, что в сущности мои переживания и мои ошибки ничего теперь не значат, они нисколько не весят в этом мире, и сказал, чтобы я не жил ими. Я в это не поверил, сейчас тоже не смог. Сложно не думать, когда вокруг буквально всё напоминает. И даже если выбрасываешь вещи, какая-то память всё равно возвращается… Не то чтобы мы были вообще какой-то дружной семьёй, но мы просто были. Были вместе, как всегда был семейный ужин в семь или шесть. И без неё… всё-таки это сильно ударило по всем нам, как бы мы не скрывали даже друг от друга, старясь как-то там выглядеть, будто всё в порядке. Просто упал, просто встал и просто пошёл. А ничего нет больше просто… — Всё! Хватит! Я понял тебя. Джемин резко приподнимается, ещё резче садится и забирает, прячет в своих объятиях Джено. Гладит по спине широкими движениями и просит снова не говорить, ничего не продолжать. Джено выпутывается с силой, чуть ли не отталкивает его и в ответ — что даже не начинал. — А даже так ты ничего ещё не понял, — произносит он, чуть склоняя голову набок. — Ты не понял. Мне надо всё сказать, потому что со всем случившимся ты продолжаешь ничего не видеть вокруг. Не желаешь относиться к себе серьёзно. Я не верю, что ты не знаешь, как всё это опасно. Понимаешь, это стоит жизни… Твои машины, твои сигареты и алкоголь, я не буду продолжать. Джено смотрит в упор на Джемина, ищет понимания в его глазах. — Ты точно знаешь, как выглядит развороченная машина, — и Джено кивает головой куда-то в сторону. — Но знаешь, как выглядит сгоревшее тело? Или что похуже, хотя куда дальше, да? Так упорно игнорируешь, будто ничего не боишься. Ты нисколько не жалеешь людей, которые о тебе беспокоятся, продолжая… как там, гонки или что? Джон и какая-то быстрая езда, я правильно услышал тогда? Боже, спасибо, что он тебя тогда послал к чертям!.. Так вот, твой брат, он же больше всех о тебе заботится. Не понимаешь, да, что ему не безразлично на тебя? Теперь здесь я, и мне это всё не нравится. Понимаешь? Джено помнит свои ошибки, помнит, как глупил. Об этом тоже говорит, не утаивая, каким был идиотом. Признаётся, что тогда не думал о себе, но после одного случая и последующего непрекращающегося прессинга со стороны сестры и Джемина задумался. Говорит, что понял, хотя и так поздно, но понял и больше не хочет повторения подобного. Потому что осознал, что доставил немало неудобств, проблем и волнений им. Такого он не хочет, никогда не хотел. И так-то знает, что у Джемина тоже подобного в планах никогда не было, но всё, что пытается так трудно ему донести Джено, — это то, что он волнуется о нём и просит думать не только о себе одном. — Я не прошу отказываться от увлечения, если оно тебе нравится, — вздыхает Джено. — но я прошу перестать относиться так наплевательски к себе. И я знаю, что не могу запретить тебе курить, если, опять же… тебе это нравится. Но я прошу поменьше. Слышишь меня? Знаю, что слушаешь, но я всё равно тебе откопаю в папке с документами снимок лёгких. Ты должен это видеть. Джено снова выставляет руку вперёд, пресекая все попытки Джемина вставить слово или начать что-то отрицать. Говорит, все вопросы оставить для «после». А пока берёт обратно его руку в свои, чувствуя, как пыл поумерился и накатившая злость тоже отступила, оставив после себя только одну усталость в висках. — Знаешь… — начинает Джено, продолжая лишь рассматривать его пальцы и чувствовать фантомный въевшийся запах и желтоватый цвет от дыма. — А ведь все эти лекции о вреде табака, алкоголя и прочего, что нам читали так нудно, не такие ведь нудные. Они важны, вот только плохо, что всем плевать, зная лишь только два варианта. Первый — что всё равно в конце умрём, не важно, что ты делал. И второй заключается в уверенности, что это какое-то спасение от жизни. Ха, смешно. Как и смешно то, что ты сказал беспокоишься обо мне, но если бы ты действительно беспокоился обо мне, то не заставлял меня волноваться о тебе. А ты продолжаешь это делать. Да даже взять вчерашнее. Ты скрыл от меня, что тебе херово, но сам же и спалился. Не хочу ругаться, не хочу давить, но хочу знать, что что-то из этого ты понял. Вот так быстро и вот так резко. Потому что лучше так, чем никак или как раньше, только мучая обоих одними сплошными недомолвками. Джено не хочет больше быть в отдалении, он двигается ближе, упирается уже по привычке своим лбом в лоб Джемина и остаётся в таком положении. — Например то, — подсказывает Джено, — что больше не нужно надеяться только на одного себя. Слышишь, не нужно делать всё в одиночку. Потому что ты больше не один. Я тоже тут, я не пустое место и я не приложение в виде развлечений вечером после работы. Вспомни себя в самом начале. Вспомни, как добивался. Где это всё? Почему, как только получил, решил не стараться дальше, если так уверенно говорил, что хочешь большего и надолго? Джемин резко тянет носом воздух, отворачивается, взъерошивая рукой волосы. Джено понимает, что сказал что-то не то, но не знает, где именно. Выпаливает резко, на эмоциях, совсем не подумав: — Ты не веришь в меня? — а потом, поняв ошибку, исправляется: — В нас? Джемин смотрит на него долго и в упор. Джено пробует угадать его взгляд, выискивает в нём ответы, но всё тщетно — одна пустота. Прежняя. Джемин молчит, минуту, две, а когда говорит, то лишь уходит от прямого ответа. — Я знаю себя, — бросает он. — И знаю, как люди уходят от меня. Они не выдерживают, как бы я не пытался перекраивать себя и быть правильней. Всегда найдётся тот, кому что-то да не подходит, это лишь отвод, чтобы уйти. И это лишь вопрос времени, когда ты тоже устанешь от моих всё нескончаемых проблем, скажешь что-то типа «было круто, спасибо, но давай заканчивать». Я уже всё это знаю, Джено, мои мечты на хорошее заканчиваются опять же моей ложью, чтобы удержать в последний раз. Как видишь, до сих пор не вышло. Месяц или два, повезёт — три, но больше ты со мной не выдержишь. И уйдёшь точно так же, как и все до тебя. Тебе просто надоест. Я уже это видел, я всё это знаю. И, отвечая на твой вопрос… вера не может существовать, когда нет уверенности. Потом резко и легко, без ощущения притворности добавляет, что пока до указанного срока можно полностью наслаждаться спокойными днями и тем, как хорошо друг с другом. Джено просто слушает эту глупость, смотрит на Джемина и не находится со словами, которыми только и хочется, что кричать и отрицать. Сказанное Джемином не то что ощущается неприятным. Оно словно бьёт наотмашь и даже после, как Джено вспоминает отрывки и отголоски. — Ты изменился, — с внезапным надломом выдаёт он. — Ты не был таким до своего отъезда домой. Что там ещё случилось, кроме того, что я уже знаю? Или… подожди! Ты мне и тут соврал? Джено тут же усмехается, исправляясь. Потому что то, что ему тогда рассказал Джемин, совсем ни о чём. Да даже там и не найдётся места, чтобы выдумать что-то. А вот утаить огромные части — это да, это Джемин сделал, точно для себя решив, что делиться с Джено будет лишним. Обидно. И больно. — Я тебя совсем не узнаю, — признаётся Джено. — Ты так сильно сейчас отличаешься от своего образа, который я знал на момент нашего знакомства, что я и не знаю больше, во что верить. Тот Джемин подходил и брал. Этот Джемин только уходит, даже не смотрит на всё готовое, что идёт в руки. — Да даже, когда я пришёл к тебе пару дней назад… — вспоминает отчаянно Джено. — Где сейчас та уверенность, с которой ты мне говорил, что ты хочешь быть со мной? Что произошло и где мой прежний Джемин, которого я знаю? Или ты сам уже ничего не хочешь, и я тебе стал не нужен, после того, как получил такое ранее желаемое? Типа… знаешь как? Как выполненный план? Под конец слов Джено резко задирает подбородок и усмехается, чтобы скрыть от самого себя же, как пришедшая мысль больно режет по швам. — Нужен. И это всё, что от него добивается Джено. — Так а что случилось? — повышает он голос, не зная больше, как достучаться. — Почему ты так сильно не хочешь, чтобы я знал хотя бы половину о твоём прошлом? Ничего уже не изменится в худшую сторону от того, что немного начнёшь рассказывать. Почему ты так боишься идти дальше, а желаешь остаться вначале, где всё безоблачно, хорошо, без проблем? И я даже не понимаю, почему вообще говорю тебе всё это вслух, когда ты точно сам всё знаешь! Джено не выдерживает. Он повышает голос, он злится, он хочет знать ответ. В сердцах кидает, даже не думая, интересуется, кто вбил всю эту глупость Джемину в голову, заставляя пасовать на новом уровне. Говорит, что готов, Джено всё готов услышать, что было и есть, он не откажется только потому что это «плохое» или ещё какое-нибудь по описанию. За этими громкими словами он не улавливает одного короткого, которое так же быстро бросает Джемин. — Что? — переспрашивает Джено, пытаясь отдышаться. — Мой отец, — повторяет ещё тише Джемин. — Да пошёл он! — Джено опять не следит за словами. — У меня их вообще два! И что? Одному на меня похуй, хотя всегда при звонках и встречах говорит, чтобы я звонил в любой момент, чуть что, если тяжело, а по факту — ой, сына, любимый, прости-прости, я сейчас очень занят, давай завтра поговорим. А ещё он соглашается абсолютно с любой хернёй, что я творю в желании привлечь его внимание хотя бы раз. Другой же вечно учит чему-то там, что важно лишь в его понимании этой картины мира, запрещает и командует, перестраивает под себя. Я между ними двумя, но на деле ничего не получаю, чтобы хоть раз было нужно мне. И Джено хватается обеими руками за голову, мимоходом замечая одну деталь: — Блять, да я вообще пошёл против всего того, что мне когда-то запрещал Чонин, — произносит он одними губами. — Я даже не представляю, какого уровня скандал будет, когда он вернётся и узнает, что я встречаюсь с парнем. Но видишь? Я всё равно пришёл к тебе, потому что захотел. Мне давно плевать, как мы познакомились, потому что я понял, что меня тянет безвозвратно к тебе настоящему. — Но никто из них на постоянной не говорит же тебе, что ты являешься одной сплошной ошибкой, которая своим существованием напоминает о всех случайных грехах молодости? Верно, Джено? Джемин усмехается, поднимает брови, как бы удивляясь. Снова смотрит в упор, пробирая до дрожи своими тёмными глазами, острым, но всё равно странно-воспалённым взглядом. И Джено молчит, не в состоянии что-то и сразу ответить, когда по частям осознаёт смысл сказанного. — Тебя кто-нибудь из них исправлял на моменте не твоих мудаковатых поступков, а на том напоминании, чтобы молчал, если снова не хочешь, чтобы от тебя избавились? Как от использованного и ненужного? А, Джено? Они сидят в одинаковых позах друг напротив друга, ноги скрещены. Только Джемин чуть подаётся вперёд, спокойно заглядывая в глаза Джено. И так же спокойно локтями упираясь в свои колени и устраивая подбородок на ладонях. — Ты это хотел услышать от меня? — спрашивает Джемин, выгибая бровь. — Что мой отец так много лет скрывал от меня даже не то, что моя мать девчонкой залетела от него. И даже не то, что они случайно познакомились в каком-то клубе. А то, что она оказалась наркозависимой. Именно этого он до сих пор стыдится до такой степени, что любое упоминание сносит ему крышу. И, когда он после узнал, что и я принимал, то взбесился окончательно. Согласись, это вообще не то, что рассказывают на первых попах как бы между делом. Джемин усмехается, добавляя: «Если бы не дурацкие счета из клиники, случайно попавшие в руки отцу, то всё спокойно можно было скрыть и переждать». Продолжает всё так же спокойно сидеть и смотреть, а Джено чувствует, как у него уходит ощущение опоры. Хотя даже руками вцепился в край одеяла, но ничего не помогает ему видеть как прежде ясно. — Я бы рассказал тебе, — начинает снова говорить Джемин. — Не сейчас. Не завтра, не через неделю и не через месяц. Думаю, я смог бы, хотя даже сейчас невозможно боюсь, что это последнее, что говорю тебе и после ты не захочешь меня видеть. Как мой отец, когда точно так же, как и ты, выпытывал всё каждый день, а после сказал, чтобы я даже не смел появляться на пороге его дома. Ха, его… Смешно. — А ведь я прав был тогда, — не к месту вставляет Джено, отмирая. — Но, как видишь, ты всё ещё здесь. Оказывается, я знал изначально, а ты мне гнал всё это время. — Потому что мне легче соврать, солгать и недоговорить тебе, чем расстраивать ещё больше, чем есть, — отвечает Джемин. — Ничего не знаешь, всё прекрасно и хорошо. Легче вообще скрывать абсолютно всё, чем делиться даже чем-то малым. Чем дальше в лес, Джено… Потому что ты начнёшь спрашивать дальше и дальше с каждым сомнительным и непонятным моментом, а я уже знаю, что не смогу второй раз устоять и не поддаться тебе, придумывая какую-то очередную выдумку. Потому что не хочу больше врать тебе, я чувствую каждый день вину, но и не могу прийти к тебе и вкинуть: Джено, у меня в жизни столько проблемной херни было, давай-ка я тебе всё по хронологии расскажу? Как ты себе это всё представляешь? А никак! Поэтому я выбираю молчать, чтобы тебя не грузить ещё больше. Понял теперь? Джено сам теперь молчит, но не потому что соглашается. А потому, что хочется отрицать и говорить, как он не принимает это видение ситуации от Джемина. У Джено есть своё мнение, и оно отличается от того, каким руководствуется Джемин. Но всё же молчит, впервые принимая решение не действовать на эмоциях, а выслушать до конца. Вот только правильных слов, чтобы переубедить Джемина, у Джено пока нет. — Знаешь, — начинает тихо Джемин, — не люблю, когда мне говорят уходить. Предпочитаю делать это сам. Поэтому скажи. Ответь. Мне уйти? Вот только теперь не кажется, Джемин его молчание действительно понял не так. Совсем на него не похоже. Джено не знал, но теперь видит, как Джемин тоже отдаётся слишком быстрым и необдуманным решениям, поддаваясь своим страхам. — Отпусти свои страхи, — говорит Джено. — Я ненавижу с тобой ссориться. Джено не знает, что нужно сказать, поэтому просто двигается ближе, обнимая Джемина и прижимая к себе. Ответных действий со стороны не видит, и решает сделать всё сам. Сам берётся за руки Джемина, сам устраивает их на своих плечах, как бы намекая, что осталось только немного приложить усилий, сжать — и всё. Обнимает и не отпускает. Перед ним сейчас свой же разбившийся образ, который он всегда хотел видеть и видел. Видел Джемина сильным и способным твёрдо стоять — хотел к нему. Понял, что тот тоже не всегда таким может быть, имеет свои собственные страхи, переживания и грустные, тяжёлые мысли. И захотел помочь справиться, как Джемин пытался делать ранее с Джено. — Теперь я понял, — хмыкает Джено, — почему ты так спокойно относился ко всем моим… закидонам. Когда для меня это было верхом эмоций и переживаний, для тебя это ничего не стоило. Джено чуть отстраняется от него, но рук не убирает, ищет взгляд Джемина и словно снова оказывается в том раннем утре или слишком поздней ночи, когда Джемин появился после своего внезапного пропадания где-то там… Дома. Хотя даже в мыслях теперь Джено трудно называть это место, о котором он представления не имеет, как выглядит. Хочется уметь читать мысли, хочется суметь забрать всё тяжёлое, Джено хочется сделать хотя бы что-то, чтобы больше не видеть Джемина, уставившегося в одну точку и не желающего больше ничего говорить. Это не Джемин, это не его Джемин. И Джено, понимая, что сам подвёл к сложившейся тёмной и удушающей ситуации, хочет вернуть Джемина обратно. За подбородок поднимает мягко поднимает голову, заставляет смотреть смотреть на себя. После долгих уговоров и мельканий с подмигиваниями Джемин усмехается, закрывая глаза на секунду и качая головой, словно бы отпускает то, о чём думает или вспоминает. Или делает вид, опять солгав Джено. От этого всё давит и не даёт дышать так же ровно, как было всегда до. Джено тянется снова, чтобы его поцеловать, но получается оставить на щеке какой-то смазанный след под рваным вздохом со словами, что не хочет его ухода. — Давай просто ляжем спать, — сдаётся Джемин. — Не хочу больше никаких выяснений, тайн и прочей херни. А хочу уже что-то такое, ставшее родным, что по сути своей глупое-глупое, но решает все проблемы на раз. — Прости меня, — выдыхает Джено. — Наверное, зря я всё это… Слишком быстро и резко нагнал. Нужно было ждать. — Зато мне меньше теперь тебе говорить, — хмыкает Джемин. — Ладно, — соглашается Джено. — Тоже буду слушать тебя. Захочешь — расскажешь, я подожду. Не торопись. Ошибки неприятны, приходит к выводу Джено. Но они помогают думать в правильном направлении, указывают, что нельзя, а что дозволено. Научиться сдерживать себя будет трудно. Джено ставит перед собой новую задачу на пути становления. — Слышишь? — вырывает его из мыслей Джемин через четверть часа тихого лежания в обнимку. — Слышу что? — переспрашивает лениво Джено, потому что понял, что уже почти спит. — Звуки какие-то странные… — тоже растягивает слова Джемин. — Как будто стройка. Или бытовой прибор барахлит. — Это крысы, — отмахивается Джено и прижимается сильнее к Джемину. — Или мой кот злится, что ты его выгнал с его же места на этой подушке. Знал? Он раньше здесь спал до тебя. — А, — сонно проговаривает Джемин, — ну раз так… Тогда ладно. Тогда порядок, бормочет он. Добавляет, кажется, совсем не думая о смысле слов, что крысы — это у них святое. Джено смеётся ему в шею, не в силах противиться этой прочно засевшей шутке в их доме, которую на постоянной понравилось использовать Еын. И это же первое, с чего начинается их утро. — Так не хочу на работу, — говорит Джено, когда они одни в кухне и ловят первый-первый оранжевый восход. И это впервые. Впервые Джено задумывается над лениво брошенными словами Джемина после того звонка его старшего брата, что зря брался за такое огромное количество подсчётов. Раньше нужно было себя чем-то занимать, забивать голову, сейчас же ему хочется только обратно всё свободное время. А теперь об этом думает Джено. К чёрту пропадать целыми днями в этом душном месте. — Согласись на предложение Еын, — тут же отвечает Джемин. — Там легче, будешь просто кофе в машине варить. Если уж далеко не отходить от сферы деятельности. Только сам он больше занят тем, чтобы пускать руки под тёплую толстовку Джено и что-то там искать, водя бездумно пальцами по спине. — Я хочу спать, — тянет Джено, когда на самом деле кроет от этого смешения полусонного состояния и приятного тепла. Он упирается спиной в столешницу, снова лениво жалуясь Джемину, что совсем не выспался за те мало-мальские пять часов, что они пытались урвать. Но этого не выходило, лежали с закрытыми глазами, поддаваясь накатывающему сну, который до конца так приходить и не желал. Отбирал силы, но сбить с разговоров ни о чём так и не смог. — И нет, к Еын я не пойду, — продолжает Джено. — Меня бесит её босс, какая-то рожа у него нахальная и подозрительно-знакомая. И название дурацкое, не хочу говорить с кем-нибудь при встрече, что я работаю в «Джефрис». Джемин на это ничего не отвечает, только низко смеётся, заставляя Джено чувствовать на себе пробирающие до дрожи нотки. — А они всё крысятся… Джемин даже не повернулся, Джено не хочет открывать глаза, чтобы увидеть, как Еын, входя в кухню, закатывает свои, но всё равно улыбается. — Завидуй, — Джено вслепую выставляет ей руку со средним пальцем, которую тут же перехватывает Джемин. — Ну да, — хмыкает в ответ Еын. — Вставать в шесть утра, торчать целый день на самой тупой в мире работе до самого вечера… Боже, Джено, да я сейчас откинусь от того, как завидую тебе. Джемин снова смеётся, и Джено хлопает его по плечу, намекая, что он как бы выставляет так нехило сейчас предателем. — Не жадничай, Джено, он и мой друг тоже, — снова слышит он насмехающийся голос сестры, только откуда-то из шкафов или холодильники. Джено не выдерживает. — Чё те надо? — вздыхает он. — Мне? — Еын делает вид, что удивляется. — Хочу позавтракать нормально, а не смотреть, как вы зажимаетесь в каждом углу. Иди в свою комнату, плиз, пожалуйста, не порть мне это утро. От последнего Джено пробирает на смех, потому что он вспоминает кое-что, чем не преминует поделиться с Еын. — А знаешь, что мне он сказал с утра вместо будильника? — смеётся Джено, тыкая пальцем в лоб Джемину, когда тот принимается бодаться. — Боже, нет! — снова закатывает свои глаза Еын. — Пожалуйста, не надо… — Так вот… — не слушая её, продолжает Джено, хотя всё равно смотрит на Джемина. — Как там было? Что ж… Пора выбираться из уютной постельки, день сам себя не испортит? — Ну я же просила вас… Еын шутки не оценивает. — Икона скептицизма, — произносит она так, будто сама хочет подтвердить свои слова. — Спасибо, Джено, я покорно выслушала твои радости! А можно мне теперь спокойно поесть без твоей радостной рожи? Советую прекратить это, а то солнце в нашем городе прознает и уйдёт в отставку, не выдержав такого соперничества. Она чуть погодя добавляет совет Джемину взять тёмные очки с полки, чего совершенно не понимает Джено. Но точно угадывает Джемин, потому что снова заходится каким-то странным приступом сдавленного смеха, утыкаясь в плечо Джено. — Смотрю на тебя, — пытается не смеяться Джемин, когда говорит это Джено. — Но придётся надеть очки, потому что ты слишком ярко сияешь, солнце. — Пожалуйста, заткнитесь, вы противные… Джено закатывает глаза и пытается скрыть ползущую против воли улыбку. — Джем, слушай, — Еын сменяет свой настрой на более деловой и доброжелательный. — Притащи Сончана, а? Пожалуйста! А то я слышу, он уже проснулся. Но сейчас опять будет визжать, что он ещё спит, что ему никуда не нужно, и так далее, и тому подобное… Будь другом, а? Ну, пожалуйста, ну что тебе стоит? Джено тут же было открывает рот, чтобы протестовать и чтобы Еын прекратила использовать Джемина в своих коварных целях, но тот слишком быстро соглашается и сматывается искать, в какой сегодня комнате выбрал спать Сончан. — Слушай, ты!.. — Джено стремительно подходит к Еын за столом. — Слушаю, — незамедлительно и монотонно отвечает она. — Сначала машина, чтобы тебя подвозил, теперь это. Тебе не кажется, что ты об… Конец слова теряется, когда Джено слышит голос Джемина из какой-то комнаты недалеко. — У вас тут кот походу застрял, — кричит он. — Попробую достать. Одновременные крики с разных сторон, у Джено вообще отключаются мозги, потому что он забыл сказать самую важную вещь. Предупредить вообще. — Нет!!! — визжит Сончан. — И домофон! — Не трогай вообще его! — Еын срывается с места, опрокидывая случайно стул. «Блять-блять-блять…» — бьёт в мыслях у Джено, когда он следом влетает в комнату под смешавшиеся крики и ловит шипящего кота. Вернее, которого буквально выдрала из одежды Еын. Тот всё так же торопится сбежать и глубоко задевает когтями кожу рук, но Джено слишком оглушён, чтобы чувствовать что-то на себе. Не соображая особо, что делает, запирает кота в бывшем кабинете Чонина и торопится в ванную за аптечкой.

***

— Больно? — осторожно спрашивает Джено. Осторожнее только снова на обработанные царапины льёт антисептик. — Нормально всё, — закатывает Джемин глаза и раздражённо вздыхает. — Ты меня очень напугал, — снова произносит Джено совсем тихо, чтобы было слышно только одному человеку. — А я ещё раз тебе повторяю, — так же вкрадчиво отвечает ему Джемин, — что это действительно пустяки. — Ещё покрась! Там на плече осталось. И рожу его нахальную закрась! Чтобы поменьше говорил и отказывался от помощи и советов умных людей. Джено ведётся, теряя мысль, но ищет место, на которое ему указали. — Джено, хватит! — не выдерживает Джемин и ведёт плечом. — Это перебор! — Это не перебор! Еын возвращается, становится рядом с дверью в ванную и принимается раздавать уже свои указания. Джено слушает мешающиеся голоса, не слушает отрицающего Джемина, даже слушает вопли за компанию от Сончана. Вот только в себя прийти до конца это не помогает, как бы Джено не пытался. — Дать тебе пластыри с диснеевскими принцессами? Джено сначала замечает, что его Сончана дёргает за подол широкой футболки, чем смысл его вопроса. А когда переспрашивает, запоздало понимая, то поджимает губы и тихо отказывается. Но Сончан всё равно упёрто говорит, что нужно принести, и убегает за ними. — Послушай, Джено… — Джемин тянет его за руку к себе и продолжает говорить тем же уговаривающим тоном. — Ничего не произошло. Это всё несерьёзно, просто пара царапин… — Ага, просто пара царапин, — слышится за спиной. — А я тебе ещё раз напоминаю, Лили, что мою кошку он до сих пор боится, хотя кусанула она его лет пять назад, это точно. Но это, на минуточку, было за дело… Терпению Джемина приходит конец. Но хотя бы немного Джено легче или веселее не становится. Слишком нервный, слишком дёрганый Джемин, который от раздражения даже ногой трясёт, ему не даёт расслабиться. — Сука, Вон, ты что вообще тут делаешь? — забывается Джемин и повышает голос. — Как ты прошёл… Да кто тебя вообще впустил?! — Я закрою на ключ, — вздыхает Джено и направляется к двери. Нарисовавшийся внезапно Юкхэй всё так же продолжает говорить и слишком воодушевлённо для того, кто беспокоится о друге. — Короче! — смеётся он и бесполезно старается прикрыть губы рукой. — Нажал первые попавшиеся цифры, представился Ли Джено и сказал, что забыл ключ дома. Прелестные, прелестные соседи!.. — Послали тебя нахрен? — заканчивает за него Еын и смеётся ещё громче. — Ха-ха, — закатывает глаза Джено и произносит как можно нуднее. — Как смешно, я не могу. Тянется к дверной ручке в желании побыстрее закрыть дверь. Которой очень так мешает Вон Юкхэй, который слишком уж разошёлся, приложившись спиной и со скрещенными руками. — И к твоему сведению, — бросает раздражённо уже Джено, — я не забываю вещи. — Зато забываешь предупредить, какой у тебя кот оборзевший! — отвечает Еын. — И про то, что нужно ходить к ветеринару, — выгибает бровь Юкхэй. — Раз в год. Так сложно? Джено не находится с ответом. Потому что да. Потому что он забыл, совсем перестал думать и заботиться о коте, пустил всё на самотёк, а теперь расплачивается. И серьёзно. — Вы ещё пососитесь тут, подружки две, — нагло говорит Джемин, поднимаясь с места и слишком быстро оказываясь рядом. — Кто? Я? С ней?! — С ним? Да ни за что!!! Оглушающие споры в отрицании остаются за дверью, когда Джемин закрывает дверь. Джено снова не успевает удивиться, но никак не протестует, чувствуя себя подталкиваемым к стулу. Вот только Джемин не занимает своё прежнее место, а просто усаживает Джено, а сам перед ним — на корточках. — Реагируешь ты в стрессовых ситуациях на отлично, — улыбаясь, говорит Джемин и берёт в свои руки руку Джено. — Вот только в себя побыстрее приходи, пожалуйста. Ничего же серьёзного не произошло, Джено. — Да знаю я, — вздыхает Джено и трёт лоб. — Просто это всё так неожиданно, все орут, каждый говорит своё… Я реально перестал соображать, когда кровь увидел. — У вас это тоже, что ли, что-то типа травмы? — предполагает Джемин осторожно. Джено пожимает плечами. А потом впервые задумывается. И находит отголоски в памяти, от которых старается побыстрее отмахнуться, не погружаясь сильнее, чем есть. — Ещё это Юкхэй… — морщится Джено как от зубной боли. — Чё он… Откуда он вообще знает мой адрес? Наш… в смысле. Я хотел сказать… Ай! Да больно же! — Прости-прости, — скрывая слабую улыбку, говорит Джемин. — Просто надо же было тебя как-то взбодрить. И снова льёт спирт на царапины по рукам. Отдаёт тупо болью, почему-то, больше в висках и по затылку. Как дробью. — Способы у тебя, конечно… — хмыкает Джено. — Не огонь. — Ты спрашивал, что тут забыл Юкхэй? — как ни в чём не бывало продолжает Джемин и не жалеет, льёт антисептик и лепит оставленные Сончаном пластыри. — Только не говори, что они снова спорили на нас! — закатывает глаза Джено. — Не удивлюсь, что Вон решился отыграться и поставил на что-то тупое, а потом ещё тупее проиграл. Джемин даже прекращает свои увлечённые действия, в серьёзном удивлении поднимая голову и спрашивая, откуда Джено знает. Говорит, что так неинтересно, он не играет и рассказывать Джено ничего не будет. И Джено словно отпускает, когда он, мягко улыбаясь, слушает, как Джемин понабрался слов. И от кого? От Сончана же! — А это правда… — собирается с мыслями Джено — Про его кошку? — угадывает опять Джемин, чем уже даже не заставляет удивляться. — Да, было дело. В своё оправдание скажу, что я больше никто. Я одинаково не умею любить ни кошек, ни собак, ни кого-то там ещё из вашего зоопарка. У нас взаимная неприязнь, и это единственное стабильное в моей жизни. Потом добавляет, чтобы особо Юкхэя не слушал, потому что тот слишком любит всё преподносить в красках, феерично. Оркестра ему не хватает только компактного. Или карманного. — Прости его, — просит слабо Джено. — Он хороший на самом деле. Просто… ещё не успел с тобой познакомиться. Он со всеми такой и, на самом деле, редко к кому идёт. Но, когда спал рядом, что я подумал, ну… он изменился. Типа. «Тоже, походу, соврал», — усмехаясь, про себя думает Джено. — Э-эм… — хмурится Джемин и заламывает пальцы. — Я надеюсь… ты сейчас про кошку свою? — А про кого ещё? — устало вздыхает Джено. — Ну, — вмиг оживляется Джемин и исправляется. — Поначалу было похоже, что ты про Юкхэя. А на моменте со «спал» я даже насторожился, честно пытаясь припомнить что-то такое. Поверь, даже обдолбанный, я бы это запомнил. И не смог бы дальше жить. — Дурачок, — сдаётся Джено, слабо, но усмехаясь и толкая Джемина в плечо за его «шутки». А потом притягивает к себе и снова обнимает, рукой зарываясь в волосы, путая и взъерошивая. — Слушай, — тихо произносит ему на ухо Джемин. — Ну уж лучше быть дураком, чем ещё раз выслушивать ваш шум. Я и так охренел от этого странного кота, когда он решил внезапно вцепиться когтями, зубами, хрен знает ещё чем и орать, но ещё же и вы, каждый, кричали про какую-то там зелёнку, аллергию, скорую, прививки… Последнее, это, я так понимаю, уже подоспел Вон со своими правками? Но серьёзно?! Кто предложил накладывать швы? Джемин под конец слов усмехается даже, а Джено отводит в смущении взгляд. Говорит, что расскажет, если Джемин пообещает сегодня же, можно даже чуть позже, но сходить провериться в ближайший травмпункт или к хирургу. Тот закатывает глаза и выставляет ответные условия, что если уж и идти, то нужно вместе. И кивает на поцарапанные руки. — Это был я, — признаётся ещё тише Джено. — Мне показалось, что там рваная рана. Скажем так… это был момент слабости. — Да уж… — тянет Джемин, тоже понимая всю глупость сложившейся их ситуации, где разобраться смогли очень запоздало. — Как думаешь, — кивает Джено головой, — они уже ушли? Можно выйти и не попасть под новые нравоучения от твоего знатока? Ты уж меня прости, но я этого… гад… кхм, твоего друга не могу сегодня выносить. Джемин около двери, прислушивается и старается осторожно приоткрыть. Машет рукой, подзывает Джено и даёт знак, что порядок дела. — Я тоже не думаю, — говорит он по пути в комнату, — что смогу его вынести. — Ну… из квартиры выставить… Ты же понял, да? Это всегда трудно бывает. Джемин уже, как у себя, заглядывает в шкаф Джено, снова выуживая первую выпавшую одежду. Попутно продолжает рассказ, почему это Вона Юкхэя бывает так трудно отправить к себе домой и что тот однажды больше нескольких недель задержался в квартире брата Джемина. До Джено доходит главная мысль. — Я твоего гадёныша не пущу к нам тусоваться двадцать четыре на семь! — выпаливает он, совсем не заботясь о словах. Джемин притворно прикладывает руку к сердцу и одновременно заваливается в кровать Джено. — При всём моём уважении! — ломает он какую-то трагедию. — Но я тоже его не желаю сейчас видеть. Пытается придвинуться ближе к Джено, но ткань постели всё-таки воздействует на кожу, и Джемин шипит. Джено тут же посылает ему взгляд в стиле «я же говорил». — Что-что? — тут же исправляется Джемин. — А я ничего! — Иди сюда, — сдаётся Джено под этими неумелыми притворствами и вытягивает руки, как бы приглашая. Джемин ждать не заставляет, привычно укладывает голову на живот Джено. А тот привычно пальцами проводит по волосам, зачёсывая назад и убирая со лба мешающиеся вихры. — Ну вот смотри, как удачно всё сложилось, — говорит Джемин, и на непонимающее хмыканье Джено поясняет: — На работу не хотел и не пошёл. — Я тебя сейчас сам укушу! — возмущается Джено от подобной глупости.

***

— Это ты не видел, каким он красивым котёнком был. — Он у тебя давно? — интересуется Джемин. — Я тебе кое-что покажу! Мне надо тебе показать, обязательно! И Джено выпутывается из его рук, чтобы сгонять за своим телефоном в другую комнату. По пути снова гладит кота, а когда возвращается в кухню, то садится напротив Джемина. Чтобы тот точно смотрел, а не был занят другими вещами. Отыскивает любимую и единственно сохранившуюся фотографию с тех времён, сам не удерживается от того, чтобы умилиться, какой же кот был прелестным созданием. Не то чтобы и сейчас таким не был, просто смотреть на него, такого вот несмышлёныша, до боли в сердце… Наталкивает на воспоминания. — Смотри, какой малышунчик, — подсаживается он к Джемину и протягивает телефон. — Такой милун, скажи же! Джемин давится своим кофе, когда обращает более детальное внимание на фото, кинув второй раз взгляд. Но уже внимание, оно самое. — Как-как ты назвал это… это! — пытается он проговорить, и Джено стучит его услужливо по спине. — Это же!.. Это… это, это же самый настоящий дьявол. И он забирает телефон, чтобы снова смотреть с интересом, разглядывать, приближая картинку. — Дьяволёнок, если быть точнее… Уже отошёл от шока, но Джено не перестаёт улыбаться от того, как Джемин знакомится с этим моментом его прошлой жизни. — Это что, твой палец? — деловито интересуется Джемин. — Ага, — смеётся Джено. — Смотри, даже кровь в виде сердечка. Он меня так лю-ю-бит! Джемин хмурится. Пялится более неверяще. — А это… — приближает он фото на глазах. — Это, смею предположить… брови? — Говорю же! — не выдерживает Джено. — Смотри, какой он милый! И такой талантливый, вот так вот умел раньше. Вернее, тогда это прям чётко виделось, сейчас уже нет. — Ага, сейчас он просто злой, — кивает головой Джемин. — Его хобби, его жизнь. Палец вот тебе прокусил, очень мило, Джено. Прямо невозможно. Милее некуда. Джено смешно от того, как Джемин всё ещё обижается на его кота и на то, что тот ему чутка поцарапал лицо. Половину лица. Но не всё же, думает Джено и так ему и говорит, как и упоминает, что лучше искать во всём плюсы. Как учил Джемин пару дней назад, вечером произошедшего дня. — Я буквально вижу в этой морде сплошное absolutely not sorry for acting like that. It will happen again. На тебя, кстати, очень похож. Сразу видно, что в хозяина пошёл. И он смеётся с собственной шутки так, что Джено тоже подхватывает. Но не потому, что полностью согласен с его словами, а больше потому, что Джемин красиво смеётся. Молчать совершенно точно невозможно. — Джено, я тебя, конечно, всем сердцем, но твою эту кошку… Этого га… я не выношу его, я его хочу при… Но от тебя я без ума! — Ты уже полюбил его, — всё равно противно тянет Джено на то, как Джемин пытается всё ещё быть с остатками своей вежливости. — Нет. — Да, ты любишь моего гадёныша. — Нет! — А я сказал — да! — Я, конечно, за эту мысль, что нет плохих животных, — задумчиво чешет свой подбородок Джемин. — Но твой кот это какой-то кошмар! Он просто… слушай, а давай глянем, какого цвета у тебя потроха! — Нет, — смеётся Джено. Джемин порывается снова отрицать или уже подтверждать чуть ли не со всем упорством, что в нём есть. Джено готовится честно, верно защищать своего котёнка. Но они оба поворачиваются на лениво входящую в кухню Еын. — Чё, Джем, опять Джено к тебе со своей кошкой пристаёт? — так же лениво интересуется она. — А мог бы просто приставать, согласись же? А вот с ней церемониться Джено не хочется. Не в тех отношениях, слишком родные, так что можно указать место. Указать на место. — Да вы задрали уже!!! — взвывает он, хватаясь за голову. — Сколько раз вам всем повторить, что это не кошка? Это кот, понимаете, кот! Мужик, мужлан, кот, пацан, мужчина. Кот. Не кошка. Кот! Это совсем разные вещи. — Да, как скажешь, братиш, чё орать-то? — удивляется Еын, а потом подбирает на руки вбегающего кота. — А ну иди сюда, моя ты котозявка! Кот сердится и рычит. Ему не нравится, когда его целуют, вот так внезапно сюсюкают, а ещё нагло и быстро гладят, взъерошиваю гладкую шерсть на спине. — А, ну, отдай сюда мою кошку! — Джено порывается, чтобы забрать кота. — Тьфу ты, кота… Отдай моего кота! Никому, всем запрещаю! Никто! Я повторяю, никто в этом доме… мире! Никто не смеет больше прикасаться к моему ребёнку! Иначе я до такой степени вам… Короче, получишь, поняла меня? — О-ой, разошёлся! — закатывает глаза Еын на это представление и выпускает запротивившегося кота из рук, который так сразу и прыгает на ручки к Джено, опасливо и одновременно обиженно, оскорблённо зыркая из-под тёплого укрытия. — Отныне я вам запрещаю даже смотреть на моего котю! — повторяет Джено, целуя кота. — Все меня поняли? Еын и Джемин одновременно закатывают глаза. А потом в дополнение ещё как-то вместе вздыхают. — Да кому нужна твоя кошка, боже… — Но ты же лю-ю-бишь мою кошку… Да блин!!!