Родовой дар

Хэллоуин 1981 года ​31 октября началось для обитателей Годриковой Впадины слишком обыденно для дня, который должен был стать концом эпохи. ​Утро пахло остывающим камином и молоком. Джеймс, взлохмаченный и заспанный, стоял у колыбели Каролины, наблюдая, как солнечный луч играет на её щеке. Лина была странным ребенком: она редко плакала, предпочитая изучать мир своими разными глазами — один был ясным, как весенняя трава Лили, другой — глубоким, как предгрозовые сумерки. ​— Она опять на меня так смотрит, Лил, — шепотом произнес Джеймс, когда дочь открыла глаза. — Словно знает, что я забыл почистить ботинки. ​— Она просто Поттер, Джеймс. Мы все слишком проницательны для собственного блага, — отозвалась Лили из кухни, откуда уже доносился шипящий звук масла на сковороде. ​Через час дом наполнился хаосом. Сириус ворвался, как стихийное бедствие, сразу превращаясь в огромного пса, чтобы Гарри мог тягать его за уши. Ремус, как всегда, принес покой и запах старых книг. Питер жался в углу, его пальцы нервно терли край мантии, а взгляд постоянно соскальзывал на календарь. ​— Эй, Хвост, ты чего такой дерганый? — Сириус, приняв человеческий облик, хлопнул друга по плечу. — Расслабься, сегодня Хэллоуин! Даже Сами-Знаете-Кто, небось, празднует. ​Никто не заметил, как Питер вздрогнул. Вечер опустился на долину липким туманом. ​ ​«Кровь. Она должна быть чистой, но она смердит слабостью. Грязнокровка и предатель крови... Дамблдор сказал, они — угроза. Старик прав, старик всегда прав, хотя он и враг. Почему в голове так шумно? Словно тысячи игл прошивают череп... КРЕСТРАЖИ. Больше осколков. Больше бессмертия. Смерть — это унижение. Я не буду унижен». ​Том шел по улице Годриковой Впадины, и реальность вокруг него подергивалась маревом. Мысли путались, сменяясь вспышками немотивированной ярости. Он едва помнил, зачем он здесь. Пророчество? Младенец? Его сознание, изъеденное черной магией и чужими ментальными установками, пульсировало в ритме одного слова: Убить. ​«Щеколда. Глупец Поттер даже не взял палочку. Как банально. Как скучно. Зеленый свет — это так красиво. Словно изумруды в пыли. Один готов. Теперь она...» ​Лили Поттер стояла перед детской кроваткой. Том видел её губы, шепчущие мольбы, но слышал лишь белый шум в собственной голове. ​«Уйди, девчонка. Северус просил... Но разве я слушаю слуг? Я — Лорд. Я — бог. Авада Кедавра». ​Когда тело женщины упало, Том перешагнул через него, направляя палочку на младенца с черными вихрами. Но дорогу ему преградила она. Маленькая девочка, которая должна была сжиматься от ужаса, стояла, вцепившись ручонками в перила кроватки брата. ​Она не плакала. Она смотрела прямо на него. Её аметистовый глаз вдруг вспыхнул, расширяясь, поглощая всё пространство комнаты. ​— Смотри, — прошептал детский голос, который прозвучал у него в мозгу громом. ​Вспышка. ​Он увидел не просто будущее. Он почувствовал его. Холод албанских лесов, где он — лишь жалкий дым, питающийся кровью змей. Унизительное существование на затылке посредственного профессора. Возрождение в котле, которое не принесло величия — лишь новую порцию паранойи. И, наконец, финальный крик его собственной души, разлетающейся в прах в школьном дворе под лучами утреннего солнца. ​Этот удар был физическим. Словно из его разума вырвали сорняк вместе с корнями. Закладки, установленные Дамблдором, лопнули с сухим треском. Пелена безумия, туманившая взор годами, осыпалась пеплом. ​«Тишина... Почему так тихо? Где этот шум, это вечное требование крови? Мои руки... они дрожат. Что я наделал? Я, наследник Слизерина, величайший ум столетия, позволил превратить себя в бешеную собаку на поводке у директора? ​Эти видения... Это была правда. Моя смерть. Мое ничтожество. О, Альбус, ты почти победил. Ты создал монстра, чтобы эффектно его убить руками своего "героя"». ​Том посмотрел на девочку. Она тяжело дышала, её кожа стала пугающе прозрачной, а из носа потекла тонкая струйка крови. Цена за видение была высока. ​«Родовой дар Поттеров. Живая легенда. Если Дамблдор узнает, он либо подчинит её, либо уничтожит, как и меня. Ты спасла меня от безумия, маленькая ведьма. Я не оставлю тебя здесь пешкой в его шахматной партии». ​Реддл подошел к кроватке. Малыш Гарри начал всхлипывать, но Каролина лишь слабо протянула руку к его мантии. ​— Мракс-касл, — хрипло произнес Том, прижимая обоих детей к себе. ​Он исчез за секунду до того, как дверь дома вылетела от удара тяжелого сапога Сириуса Блэка. На полу остались лишь два тела и запах озона, смешанный с ароматом магии, которая только что изменила судьбу мира... Пространство Мракс-касла встретило их могильным холодом и пылью столетий. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным древними проклятиями и затхлостью давно непроветриваемых залов. — Домовики! — хрипло выдохнул Реддл. Громкий хлопок возвестил о появлении перепуганных существ. — Взять детей. Накормить, согреть, уложить в гостевых покоях. Охранять так, словно от этого зависит само существование магии. Если с их головы упадет хоть один волос — вы позавидуете судьбе тех, кто гниет в Азкабане. Эльфы, дрожа, подхватили детей. Каролина была слишком слаба, чтобы сопротивляться, а Гарри, вымотанный пережитым ужасом, уже проваливался в тяжелый сон. Когда их шаги стихли в глубине коридоров, Том направился в свой кабинет. Он шел, не зажигая огней, ведомый лишь инстинктами и остатками того ледяного спокойствия, что пришло на смену безумию. Сняв мантию, забрызганную сажей и чужой кровью, он тяжело опустился в кресло. Руки всё еще мелко дрожали — не от страха, а от осознания того, насколько тонкой была нить, на которой висела его судьба. Взгляд упал на пыльный бар в углу. «Надо всё обдумать. Каждое слово из того видения. Каждую деталь плана старика». Он потянулся к графину с темным, почти черным огневиски. Стеклянная пробка с тихим звоном легла на стол. «Обдумать... и выпить. Или просто выпить, пока тишина в голове не станет привычной». Янтарная жидкость обожгла горло, но этот огонь был ничем по сравнению с тем пламенем ненависти, что начинало разгораться в его груди. Он не просто выжил. Он проснулся. И теперь Альбусу Дамблдору предстояло узнать, на что способен Лорд Волан-де-Морт, когда его разум больше не скован чужими цепями.