Песни тварей похожи на джаз

      Проснулся я от свиста и сопения. Пес ожидаемо начал скулить спустя какое-то время. Снов не было, но была усталость, а на улице щебетали птицы. Значит еще день. Я все равно не смогу выйти. Если выпустить пса по его делам, он вернется сам? А, его же сожрут, точно. Хотя нет. Они не могут выходить днем как и я, если никто не забрался в подъезд все будет нормально.       — Ужасно, — я нехотя поднялся с дивана и пошел к двери не открывая глаз.       Я нащупал в коридоре какую-то куртку и набросил на голову. Постою в подъезде, подожду, если пес решит убежать и не вернется, то он сам дурак. Собака вертелась у двери и скребла ее лапами. Там на ступенях еще и стекла, все равно придётся глаза открывать чтобы спуститься. Я взял собаку на руки и вышел.       — Надо было тебя съесть.       Я не видел дневного света, не в тусклых отблесках того зеркала под мостом или сквозь плотные пленки стен шалаша, со дня заражения. Даже в тот раз при пробуждении день меня ослепил и я не увидел ничего кроме горячей короткой вспышки. Светло. Все видно как раньше, не бесцветная ночная картинка, а настоящий день. Хотя скорее уже вечер. На стенах подъезда рыжими квадратами горели тени окон. И стекло на полу мерцало. Правда помимо всего этого красивого тут лежал и обычный мусор, а в пятнах света на стенах отчётливо вырисовывались кровавые отпечатки рук. Мои же ладони были спрятаны от солнца в шерсти собаки. Без прямого попадания лучей на кожу и в глаза, я не ощущал боли и какого либо дискомфорта. И это было хоть и не идеально, но уже отлично. Но возможно без стекол, стен и в полдень под открытым небом ситуация может измениться до невыносимой.       Многие квартиры были открыты нараспашку, из каких-то сочилась вонь из дверных проемов других торчали иссохшие, сгнившие или обглоданные жильцы. Я отпустил собаку не доходя до выхода из подъезда и быстро спрятал руки в карманы. Не хотелось лишний раз выходить под солнце. Да и смотреть на происходящее снаружи во всех красках тоже расхотелось. Нужно убрать стекло со ступеней и позакрывать лишние двери, чтобы больше не спускаться днем и чтобы никто из мертвецов не забрался и не спрятался в одной из этих квартир. Я поднялся позапихивал трупы обратно в их дома и смел осколки с прохода. Очень хотелось спать, мне было определённо еще рано вставать.       Пес оправдал некоторые ожидания и скоро вернулся. Его шерсть оказывается была приятного коричневого цвета, теплого, но очень темного. Она хоть и была грязной и не такой ухоженной как на картинках, но красиво переливалась рыжим, особенно в вечернем солнце. А еще в таком освещении хорошо были видны торчащие ребра и другие кости. Нужно было дать собаке какое-то имя. По цвету шерсти похоже например на карамель или ром. Да Ром. Коротко и просто.       — Не знаю как тебя звали до этого, будешь Ромом. Ром! — проверка прошла успешно, пес обернулся на мой голос.       Хотя он реагировал так почти на каждое мое слово и имя было необязательным, но с ним мне было бы как-то спокойнее. Наличие имени придавало существам большую значимость.       Квартира при свете дня естественно тоже преобразилась. Все внутри от мебели до обоев выглядело новым и чистым, по сравнению со всем остальным миром, который я видел. О брошенности помещения говорили только запах и плотный слой пыли. Пока светло нужно было наконец рассмотреть нового себя. Не бесцветные очертания и струпья грязи, а себя. В соседней комнате в двери шкафа нашлось большое зеркало. Да уж...       Полностью черные глаза, из них опять начало что-то подтекать, я сразу же вытер это рукавом кофты. Черт, не стоило надеюсь не будет вонять. Я подошел вплотную и поднося пальцы к лицу, но не касаясь кожи рассматривал точки на скулах. Да, это были все таки небольшие ямки, другого цвета красные, темнее кожи. По шесть штук в ряд с каждой стороны, полукругом обводили глаза. Сами же глаза блестели, не как раньше, никаких неровностей, не видно сосудов или выступа роговицы на месте радужки, словно колпачок на весь глаз. Я ткнул себя пальцем в глаз и почти ничего не почувствовал. Обычно от такого сразу появляется дискомфорт, щиплет и слезится, тут же ничего, только небольшое давление, я даже не моргнул рефлекторно. И правда как какая-то линза, зачем только непонятно. Я обнажил зубы, теперь они казались мельче, но точно были заостренными, особенно клыки, я открыл рот, моляры остались такими же как были, вроде. Но их вроде стало больше. Зачем? К тому же челюсть теперь открывалась заметно шире, настолько что даже щелкнуло в суставе и он, показалось, сместился. Но никакой боли, стоило закрыть рот и все само встало обратно. Я дотронулся до ушей, откинул волосы и повернул голову чтобы рассмотреть. У Заостренные кончики, ушные раковины стали более ребристыми и при желании очень активно, для человеческих, шевелились. Я запустил руки в волосы и вдавливая пальцы в кожу головы медленно зачесал волосы назад. Зачем это все нужно? Так то понятно. Но зачем? С какой целью кто-то или что-то превратило людей в это? Я посмотрел на хвост, который казалось жил своей жизнью. Не дебоширил, но и особых "команд" я ему не давал, может он отражал настроение. И почему кто-то, я, вернулся в сознание, а кто-то гниет заживо пока бродит по улицам в поисках человечины. Хотя вряд ли заживо. Зачем вообще этот чудовищный этап, если это нечто рукотворное, зачем выпускать это в мир без контроля, зачем столько смертей.       Зачем.       Может все пошло не по плану? Или это вообще возникло в природе само по себе, а может то что все не умерли после заражения, а изменились это приспособление для выживания? Скачок эволюции человека. Чудовищный для существующей некогда морали. И уже не человека. Я отшагнул от зеркала и сел на кровать. Внутри потяжелело, сдавило сердце и ком подступил к горлу, я не смог отвлекать себя слишком долго. Я стиснул зубы, схватился за голову и сжался. Дрожью расползлись по телу страх, злость. И обида. На себя ли или на все вокруг не ясно, режущее и опускающееся внутри, от чего подступают слезы. Почему? Почему это произошло, почему я остался, почему не умер, почему заразился, почему никто не убил меня сразу? Почему я остался один. Все, абсолютно все здесь невыносимо горько. Мир исчез, все, без преувеличения и окончательно. Тысячи лет истории стерлись. Никого и ничего не осталось. Я не знал от чего мне больнее всего, от того что я не хочу осознавать это в действительности, что происходит и что будет дальше. Или от того что я знаю какие люди на вкус.       Что дети вкуснее.       Чудовище. По щекам покатилось, горячо попало в впадинки на скулах. Впиваясь когтями в голову, кусая губы я сжимался сильнее, чтобы ввернуться внутрь и вообще навсегда исчезнуть. Проковырять свою грудь и вырвать из нее сердце, чтобы оно и разум больше не болели так сильно. Чтобы не помнить все это и не существовать. Скрутило внутренности, кишки медленно менялись местами с легкими, мозг распирал череп, тихий плач сменившийся заходящейся истерикой превратился в нечто еще сильнее рвущее душу, все органы чувств бушевали. Звон в ушах цвета вспышек всех образов перед глазами, был на вкус как уксус выжигающий горло, сводящий и впивающийся иглами в скулы. Тело мешком упало на кровать, силы покинули его словно их кто-то высосал. Руки и ноги казались парализованными, остывающими и тяжелыми как чугун.       — Меня наверно уже никогда не назовут по имени, Ром. Тебе повезло.       Второй день прошел, только бы завтра проснувшись все это оказалось кошмарным сном или больным бредом.