Вварденфелльские каникулы

В доме с утра сумрачно и неприятно. Верам сидит у воды. Мачеха с отцом ссорятся. Мать с отцом тоже ссорились, но тогда Верам был маленький и знал, что это ничего, покричат и перестанут. А здесь… ему как-то всë равно, помирятся они или нет. Если да, то в конце дня прилетит ему. Если нет, то может через пару лет у него появится новый сиблинг. От еще одной женщины, ха-ха. У него есть брат по матери и сестра по отцу. Брата он никогда не видел, хотя хотел бы встретить, а сестру видит постоянно, хотя предпочел бы пореже. Алаис очень шумная и требовательная. Тот, кто постоянно что-то требует — это требовательный, да? Кажется, нет. Верам вздыхает… чтобы посмотреть в словаре, надо пойти домой, в библиотеку отца, куда влилась большая часть книг матери, и долго искать нужный том, потому что все они не по порядку. В библиотеке пыль и бардак. Мачеха не особенно любит учебу по книгам, ей больше нравится, когда детей учит кто-то конкретный, кому можно перед занятиями хорошенько промыть мозги. Учитель же явно отдает предпочтение Алаис: у нее талант к стихиям и разрушению, а Верам Дэват, ну что с него взять, школа исцеления — это… тоже неплохо. Верам чертит на песке подсмотренный в одной из книг матери символ; в центре лежит мертвая ящерица. Он не уверен, что ящерица именно сдохла, а не впала в анабиоз, но жизни в ней не чувствуется, и душу вполне можно вытащить в крохотный камень душ. Зарядить себе перстень из проволоки на какую-нибудь глупость. Проволоку Верам украл из кладовки, и пока никто не видит, мастерит из нее всякие вещи. Символ загорается бледно-синим цветом, но ничего не происходит. Верам пытается забраться в бездействующий ящериный мозг, похожий на остывающий камушек. «Ну же, давай, пошевелись, ящерка. Я тебя не убивал, только нашел здесь. Оживи. Силой аэдра и даэдра!» Ящерица продолжает валяться, как ни в чем не бывало. Может, стоило вынуть душу? Толку всë равно никакого, хоть кольцо бы зарядил... Верам пробует поддеть тело словно бы телекинезом, но приказать ему двигаться самому. Ему внезапно горько-смешно: разве так не делают с ним самим? Будь всегда идеальным. Учи свои уроки. Не испачкай свою одежду. Помоги сестре. Не беспокой отца. Не бегай. Не смей нырять в заливе. Не смей читать ночью. Ты же Дэват, вот и веди себя, как положено аристократу! Что это ты задрал нос, что, думаешь лучше нас? Твоя мамочка была древней крови, но ты видать получил в наследство только вырождение. — Ты Дэват. Это значит, ты всë способен вынести и не жаловаться, — говорила мать. К сожалению, Верам был маленьким и не особенно понимал, что это он такое должен выносить и куда. Сейчас понимает лучше. И не жалуется. Некому особо, если быть честным. Да и мать… зачем она тогда всë это затеяла? Жили же. А теперь еë нет. Верам так и не понял, что случилось, почему его сводный брат вынужден был сражаться с матерью на дуэли — или как это вообще было? — и убить её. Ему ничего не рассказали. Просто сообщили, чтобы не подходил к Тель Ханнаку, и что похороны матери состоятся по обычаям. Верам утирает злые слёзы и велит ящерице двигаться, уже не просчитывая, через какую точно школу работает. Ящерица дергает хвостом и вдруг начинает бегать кругами, открыв пасть и неестественно вывернув голову. Верам смотрит на неё ошарашенно, потом хихикает, зажимая себе рот рукой. Когда сестра приходит к заливу, чтобы передать очередной выговор и увести его обедать, Верам не сразу отзывается на окрики. Ящерицу он, конечно, «отпустил» и похоронил в песке. А вот птицу… полуобглоданную грязекрабами птицу, которая уже не может летать, только бегать и планировать, он заставляет врезаться сестре под ноги. Алаис визжит и, конечно, думает, что это был телекинез, ведь братцу брезгливо брать разлагающуюся дрянь в руки! Верам её не разубеждает. Он догадывается, что сделал, что за силу призвал. То же самое, что несколько раз приводило его к старым гробницам. Или к праху прадеда, что лежит на алтаре в домашнем Призрачном Пределе. То же самое, что ему снится с четырех лет: мертвецы, которые не желают прекращать быть, и говорят, говорят, говорят… жалуются, проклинают, скучают… их никто не видит, пока они уж вконец не разозлятся. Вот заговорили бы они с Алаис! Но та только вытирает сапожки, делает такое же кислое лицо, как у своей мамаши — Верамовой мачехи — и пугает, что заставит его лично эти сапоги мыть, не развалится, древнекимерская кровь! Верам молча встаёт с песка и бредёт мимо неё домой. С дохлой ящерицей общаться было приятнее: в её маленьком ящерином мозгу и душе было много мечтаний о горячем камне, о тёплой грязи и о вкусных жуках. Верам всерьёз думает, что променял бы все радости Дома Телванни на чешую и болото. Что в душе Алаис, Вераму не понятно — и он думает, что не стал бы интересоваться, даже если б с небес сошел сам лорд Сехт и велел ему. Остаётся надеяться, что лорду Сехту душа Алаис тоже решительно не интересна. Спустя пять лет, на незаданный вопрос она ответит: «Та дохлая птица бежала, Верам, и ты вёл её. Только я знаю, что ты такое. Только мне не будет жаль раздавить гадину». Спустя пять лет Верам за неполных три минуты поймёт, почему его сводный брат оказался способен убить родную мать.