Ты была моей тайной, зазнобой моей

— Гони со всей скоростью! — Софья кричит водителю, и машина тут же срывается с места. К сожалению, поздно. Менты тоже оказываются не промах: кидаются за ними в погоню, заметив выехавшую из укрытия тачку. Раздаются выстрелы. Стреляют не только по колесам, но и по окнам, хотя закаленные стекла выдерживают пули. Наемники стараются отстреливаться, сбив пару машин, но в ответ пули прилетают и в них. Кое-как удается оторваться, пустив пыль в глаза. Машина резко тормозит у пристани, как и планировала Разумовская. Оставшиеся наемники хватают сколько могут унести денег и разбегаются по катерам, лодкам, гидроциклам — кому что удается достать. Так полиции будет сложнее преследовать всех сразу. Чем хорош Питер — по каналам можно убегать даже эффективнее, чем по дорогам. Софья остается одна с отключившейся подругой на руках — вот этого в ее плане не было. Ну что за черт! Софья сильная девочка, но вряд ли сможет тащить и деньги, и Олю. Она задумчиво смотрит на растрепанные оставшиеся мешки. Смотрит на подругу. Закусывает губу. Подхватывает Олю под плечо, а второй рукой хватает одну сумку с деньгами. Тащит к лодке, достаточно грубо сваливая ношу на дно. Очень хочется вернуться и забрать еще сумок, но снова слышны сирены. Рисковать нельзя. Софья через силу заставляет себя остаться в катере и дрожащей рукой пытается завести мотор. Лодка кашляет, двигатель выплевывает дым, но затем все-таки набирает обороты и, стремительно разрезая мелкие волны, они устремляются за горизонт. По воде они покидают Петербург, уезжая далеко за город. Удача им улыбается, и береговая охрана не встречается на пути. Лодка маленькая и юркая, легко теряется на бескрайних водяных широтах. Берега не видно, зато навигатор показывает, что они почти на месте. Небо темнеет, и крупные тяжелые капли начинают стучать по воде. Сердце все еще перепуганно грохочет в груди: вдруг найдут, вдруг в укрытии их уже поджидают, вдруг все пропало. Еще и Оля истекает кровью и что-то стонет в отключке… — Держись, глупая, — шепчет Разумовская, направляя нос катера к берегу. Никаких домов не видно, только сплошной частый лес. Она нашла объявление о продаже домика в глуши задолго до этого. Цена была мизерная, потому что это даже не дачный кооператив, а просто один дом посреди леса. Раньше в нем жил лесник, но потом его должность упразднили, лесник помер, а родственникам домик в такой глуши нафиг не нужен. Лодка пристает к берегу, и Софья вытаскивает из нее побледневшую подругу. Наспех накрывает катер брезентом, думая, что позже нужно будет его потопить. Хорошо, что до домика идти близко. Когда он показывается среди деревьев, дождь бушует уже во всю. Колени дрожат под тяжестью, но Разумовская не сдается. Дотаскивает Олю до старого дивана и стягивает с нее маску. Расстегивает броневик и срывает черную водолазку, влажную от крови. На грудь спадает серебряный кулон в виде головы волка — Оля верна себе. На черной ткани крови не видно, зато на руках, касающихся вещей, очень даже. — Дура! Ты почему не бежала?! — Разумовская ругается так, словно человек без сознания может ответить. Дождь стучит по крыше и деревянным стенам. Рана Оли выглядит жутковато. Софья предполагала что-то такое и заранее запаслась медикаментами. В доме есть все, чтобы успешно скрываться, пока шумиха не утихнет — продукты, вода, электричество, теплые одеяла, даже игры. Рану придется зашивать. Ну ничего, где наша не пропадала. За годы дикой жизни чего только делать не приходилось. Софья вздыхает и достает аптечку. Старается все тщательно обработать и осторожно заштопать подругу. Выходит не так красиво, как в фильмах, а еще сложно: кровь постоянно вытекает, пачкает все, мешает видеть края кожи. Софья очень надеется, что Оля простит ее за рукожопасть и неоконченные курсы первой помощи. В конце концов, если бы не Разумовская, то это был бы ее последний день, а так хотя бы есть шансы. Софья заклеивает заштопанную рану повязкой и делает Оле укол антибиотиков, а потом собирает весь мусор и отправляет в ведро. Тщательно моет руки от крови, переодевается в сухую запасную одежду — делает все почти по инерции. Мозг перестает выдерживать нагрузку и стресс, и все начинает казаться таким нереальным, словно сон наяву. Как жить дальше? Что делать? В один миг все разрушилось: ограбление пошло не так, денег почти не заработала, в розыске, а на диване спит раненная давняя подруга. Дождь идет сильный, должно быть, будет лить всю ночь. Софья накрывает Олю одеялом и садится в кресло рядом с диваном, поджав ноги. Думает, что закрывает глаза всего на пять минут, а проваливается в глубокий сон. Измотавшись, спит до раннего утра, а потом резко просыпается, потому что чудится, что менты ломают дверь. Но нет, все хорошо, в доме стоит тишина и только ветер дует за окнами. Все равно нужно все проверить, а еще послушать новости и приготовить завтрак. У Оли болит, кажется, все тело, как будто она вчера (или когда?) очень долго тренировалась. Она просыпается мокрой от пота и очень разочарованной. Ей всегда снятся странные запутанные сны, когда она получает травму. Да, не в первый раз. Не в пятый даже — жизнь вообще непростая штука. Во сне за ней снова кто-то гоняется и пытается прикончить, снова кто-то стреляет и снова кто-то убивает дорогих ей людей. А таких и по пальцам пересчитать можно было б… По пальцам одной руки. Впрочем, хватило б одного пальца. Ольга не заводит крепких связей, не имеет особо важных друзей. У Ольги, по сути, никого. Она одиночка, такая себе волчица без места. Поэтому в ее туманных снах всегда убивают одного и того же человека. Иногда долго и мучительно. Иногда быстро, доставляя всего лишь болезненный миг. А иногда она не умирает и долго мучается, проклиная все на свете. Ольга ненавидит эти сны. Ненавидит то, что вообще оказалась в такой зависимости от человека, которого может не видеть годами и все равно оставаться самой близкой. А сны продолжают приходить, и тогда Ольга надрывно кричит, пытаясь вырваться, пытаясь снова спасти и не спасая. Все по кругу. Пора бы привыкнуть, но к такому привыкнуть невозможно, как и отделить реальность от сна. Волковой с трудом удается подняться с дивана, глухо кашляя. Каждое движение отдается болью в боку. А что там с ним? Блять. Ольга тихонько матерится под нос, ощупывая заклеенную рану. Что вообще было? Сложно придавать форму своим воспоминаниям, особенно сейчас, когда раскалывается голова и хочется отравиться, чем жить дальше. Ольга долго трет виски, припоминая все, что было. Банк, Соф, полиция. Деньги. У них остались деньги? Впрочем, хорошо, что она вообще жива. Спасибо Соф за это, наверняка ее работа, не впервой. Волкова тихо вздыхает и пытается подняться на ноги, чтобы осмотреться. Небольшой деревянный домик, довольно уютный и теплый. Тихо. Слишком тихо для города. Но, может, это не город вовсе? Ольга осторожно подходит к окну, выверяя каждый свой шаг, чтобы случайно не сделать больнее, и выглядывает. Кругом глухой лес. Отлично… Где она вообще? Соф решила ее бросить помирать в лесу? Не похоже на нее, хотя… Тогда, в Оренбурге, она сделала что-то похожее. Стоит об этом поговорить, но сначала не мешает разузнать, где она вообще. Но пока Ольга медленно добирается до двери, ее подруга уже появляется на пороге с вязанкой дров. Серьезно что ли? Она сама это наколола? Ольга скептически хмыкает, получая за это баловство боль в боку, и оглядывает подругу. Соф ни капли не изменилась с прошлого раза. Все такая же рыжая, такая же красивая. Ненормальная. — Можешь кратко рассказать, что произошло, внимательно слушаю, — говорит тихо, чтобы не беспокоить рану. Разумовская пожимает плечами, словно все очевидно. — Мы сбежали на катере. Наемники врассыпную. Мы в домике под Питером, в лесу, по моим расчетам, здесь нас не станут искать, — затем Соф задерживает взгляд на ране подруги. Внутри что-то отпускает: если Волкова может стоять и говорить, значит, рана не смертельная. Зря Разумовская, что ли, вытаскивала подругу из банка и латала ее раны? Зря бросила ради нее сумку с деньгами, которая вовсе не была лишней? Но Оля жива, и Софья вздыхает с облегчением. — Я так понимаю, мы отсюда нескоро свалим, — Оля пытается как можно аккуратнее вернуться на диван, но все равно охает от боли. — Деньги хоть какие-то вытащили? Хоть что-то? — устало трет глаза, будто бы не она только что проспала неизвестно сколько. — Денег у нас недостаточно, — грустно признается Соф. От денег зависит дальнейшая жизнь, а Софья очень любит свою, свободную и яркую, и не хочет с ней расставаться. — Дерьмо, — почти шепчет, потирая переносицу. — Ладно, понятно. Спасибо за заботу и… это, — показывает на свой бок, кивая. Оле смотреть на Разумовскую невыносимо. Она всегда была красавицей, а в последнее время вообще расцвела просто. Оля знает, что это ненадолго. Что они скоро снова расстанутся на неизвестное количество времени, что надеяться на что-то просто глупо, но… Надежда сама рвется наружу. Рвется уже столько лет, еще с подросткового возраста. Потому что всегда была Соф и была Оля — ее вечная «подпевала», что защищала ее от грубых нападок и оберегала от вселенского зла. Для Софьи это ничего, для Оли — все. Этого уже не отнять и ничего не прибавить, что уж есть. Но смотреть на нее — мука. Потому что она никогда с ней не будет. — Ты, наверное, голодная, — или, возможно, лекарства блокируют чувство голода. Но поесть все равно нужно: силы понадобятся, чтобы восстановиться. Софья готовит еду на двоих, пока Оля не в состоянии помогать. Она неплохо справляется с домашними делами, а следить за домом в лесу не то же самое, что смахивать пыль в квартире. Но Разумовская привыкла столько лет выживать в самых странных условиях. Время не то чтобы летит… В лесу сложно сказать о времени. Постепенно рана Оли становится лучше. Разумовская шутит, что на Волковой все заживает, как на собаке, но выходит как-то грубо. Впрочем, сироты, выросшие в детском доме, далеко не неженки. Они что-то делают, уплетают с вином самодельные спагетти и потом долго играют в настольные игры. Они ходят по лесу в поисках ягод, и пока Ольга переводит дух, пройдя двадцать метров, Соф уже скачет далеко вперед, чуть не съедая что-то ядовитое. Как всегда… Они ходят к реке и долго моются и плещутся. Ольга не стыдится своего тела, раздеваться перед Соф — не самое страшное, что могло бы быть. Бок нельзя беспокоить, и она просит Софью потереть ей спину, чтобы не замочить повязку. От чужих прикосновений Ольга вздрагивает и ежится. Давно такого не было. Река немного приводит в чувство, прохладная вода отрезвляет, и всю обратную дорогу Волкова угрюмо молчит. Ничего не изменилось, — убеждает она себя. Ничего, не стоит смотреть на то, как хорошо и весело они проводят время. Придет час, и Соф опять свалит в закат. Они снова ужинают с вином. Оля немного расслабляется и чуть прикрывает глаза, когда Соф садится на подлокотник ее кресла и приподнимает футболку, чтобы поменять повязку. Волкова ведет плечами и облизывает губы, когда тела касаются приятные прохладные пальцы. Довольная улыбка сама расплывается на губах. — Чему ты так улыбаешься? — смущенно спрашивает Соф, а Оля в ответ смеется. Хорошо. Просто хорошо, и пусть хорошо потом не будет. Но хорошо сейчас и здесь. С Соф. У Ольги есть план — нужно снова грабить банк, но она пока его не оглашает. Во-первых, нужно восстановиться. Во-вторых, зачем спешить? Их наверняка ищут сейчас. В-третьих, не хочется говорить о делах и работе. Хочется остановиться в этом приятном моменте, чтобы перед смертью было что вспомнить. — У тебя всегда такие холодные пальцы, — говорит невпопад Ольга, а потом поднимает голову Соф за подбородок повыше и прижимается к ее губам, еще хранящим вкус вина. Может, это отчаяние. Или все то же вино. Но Ольге не кажется, что она делает что-то плохое. Сейчас это идеально. Но Разумовская отвечает — толкается губами навстречу, быстро делая поцелуй горячим и влажным. Отстраняется на мгновение, чтобы убрать прядь длинных рыжих чуть вьющихся волос за ухо, чтобы не мешали, и тепло выдыхает Оле в губы. Мягко поглаживает ее щеку, спускает руку ниже, касается тонкой чувствительной шеи и заводит ладонь назад. Перебирает темные прямые волосы подруги, которыми восхищалась еще в детстве. Сколько бы у них было поцелуев, сколько горячих ночей, если бы Софья от нее не сбежала. Но так было нужно, да и Разумовской казалось, что их отношения ни к чему не идут, что они пресные и тупиковые. Но почему-то их пути все равно каждый раз снова сходились, и она, эгоистичная и вся такая независимая, возвращалась только к одному человеку за всю свою жизнь — к своей дорогой тихой Оле, которая прощает каждый раз и принимает обратно. Софья печально улыбается, глядя в потемневшие глаза Оли, и думает, что когда-нибудь терпение подруги кончится. Когда-нибудь она заведет мужа, детей, нормальную семью и прогонит Разумовскую, когда та снова приползет на ее порог с новыми разглагольствовании о высоком и планами покорения мира. Но пока все относительно неплохо, если не считать неудачного ограбления банка. Софья забирается руками под рубашку Оли и осторожно стягивает ее, как до этого поднимала, чтобы осмотреть рану. Спускается поцелуями ниже, целует шею, обводит языком ключицу. Прислушивается, чтобы услышать, если Оле станет неприятно и она попросит остановится. Все-таки рана — это серьезно. Не стоит ее тревожить зря… Оля знает, что если нырнет сейчас в эту пучину, выбираться из нее снова будет очень болезненно, как и каждый другой раз, но… Остановиться невозможно. Она не видела Софью уже пару лет, даже не слышала ничего о ней, а теперь можно просто коснуться ее ладонями, что Ольга и делает. Это все — очередное безумие, очередная попытка сойти с ума и не сойти вовсе, но разве это важно? Тихо охает, когда губы перебираются на шею и ключицы. Вот она всегда так — сначала ничего, а потом все и больше. Оля цепляется за плечи Соф, чуть царапая, не понимая, стоит оттолкнуть или притянуть к себе сильнее. Но губы отвлекают от адекватных мыслей, а Соф спускается ниже, и тогда становится вообще уже неважно. Оля слегка толкает ее, заставляя откинуться, чтобы была возможность дотянуться до ее рубашки, расстегнуть, запустить руки, касаясь разгоряченной кожи. Теперь уже ее, Олины, губы исследуют чужое тело. Медленно спускаются от подбородка ниже к ключицам, задевая тонкую ткань бюстгальтера, а потом еще ниже к животу. Ольга стягивает с Софьи рубашку совсем, оставляя в одном нижнем белье. Так лучше. Рана тянет, делает больно от резких движений, но Оля старается быть осторожнее. Отказываться от своих намерений она не собирается — неизвестно, когда еще она сможет снова вот так вот касаться Соф и получать от этого такое же удовольствие. Целоваться приятно, мягко и тепло, но негативные мысли не позволяют Разумовской просто расслабиться и забыть обо всем. Не позволяют наслаждаться моментом, портят все, как мрачные тучи портят солнечную погоду. По правде сказать, денег, что они украли, едва хватает. Да, они кое-как продержатся еще некоторое время. Может быть, придумают план побега, если начнут готовиться сейчас. Соф касается руки Оли, стараясь погладить ее как можно ласковее. — Я не хочу бежать. Я хочу драться, Оль. Давай сделаем это еще раз? Ограбим новый банк. Вместе, — говорит решительно, дерзко, словно все уже решила за них обеих. Серьезно сдвигает брови к переносице, бросая на подругу целеустремленный взгляд голубых глаз. — Только в этот раз у нас будет нормальный план. Мы учтем все мелочи, найдем нормальную команду, выберем цель покрупнее. — Касается щеки подруги и ведет по ней большим пальцем, пристально глядя в глаза. — Не надо говорить, что справишься сама. Я не отпущу тебя одну, — наклоняется ниже и сама целует Волкову. — Я правда по тебе скучала, — шепчет Разумовская, зарываясь в черные смольные волосы и притягивая Олю еще ближе, наплевав на все принципы и обиды. Тихо стонет, когда руки подруги забираются под одежду и исследуют тело. Постепенно стоны становятся громче, а движения — резче и несдержаннее. Одежда летит на пол, а дойти до кровати кажется невозможным. Хочется здесь и сейчас, на кресле. Снести все выстроенные барьеры и прожитые годы. Снова оказаться молодыми девочками в закрытом интернате для сирот. Целоваться, как в первый и последний раз, потому что о поцелуях слишком много говорили и потому что глаза близкой подруги ярко горят. Софья поглаживает Олю по спине, бережно расстегивает застежку лифчика и стягивает тонкие лямочки с предплечий. Целует тонкие линии загара. Спускается губами ниже. Сжимает руки на мягких бедрах. Жалеет о многом в своей жизни, но только не об этой ночи со вкусом полусладкого вина, запахом тины с реки и согревающими прикосновениями неповторимой Волковой. Все как в первый раз. На самом деле, каждый раз как в первый. С такими длинными промежутками это не удивительно, некоторые вещи забываются, проваливаются в памяти, но никогда не насовсем. Оля отчетливо помнит расположение каждой родинки на красивой спине Соф. Помнит каждый маленький шрам, каждое пятнышко. Помнит, где целовала в прошлый далекий раз, и никогда не повторяется. Все прикосновения почти на острие ножа — такие удивительные, такие нежные, но в то же время настойчивые. Оля шипит, когда Соф задевает зубами нежную кожу, но все равно продолжает сжимать ее волосы в кулаке, тихо выдыхая. Перед глазами космос. Оля тяжело дышит и не может вспомнить причину, почему она когда-то злилась на свою рыжую подругу. Потому что это не имеет значения, когда они обе здесь, когда им обеим так хорошо, как хорошо не было уже столько долгих лет.

***

Ольга просыпается рано, еще только светает. Она выползает из-под одеяла и накидывает на голое тело чью-то рубашку — ту, что была ближе. Она отчетливо пахнет духами Соф, которые она, видимо, ни разу в жизни не меняла. Потягивается, чувствуя отчетливую боль в ране, а потом осторожно укрывает одеялом Соф, которая, как и всегда, раскидала руки и ноги по кровати. Ольга выбирается на улицу и некоторое время просто дышит свежестью и утренней прохладой. Все становится сложнее. Они с Соф… Это все очень сложно. Очень-очень сложно, потому что Оля точно знает — случись что, она наверняка пойдет ее защищать. Если Соф ранят, она убьет того, кто это сделал. Без раздумий. Если Соф посадят, она найдет способ ее вытащить, чего бы ей это ни стоило. Потому что всегда так было — Соф и ее Оля, которая за нее горой. Поэтому она всегда и убегает — не хочет быть обязанной. Не хочет быть с той, кто готова за нее умереть. Такая уж Разумовская глупая, Оля тихо улыбается, покручивая в пальцах травинку. Или это она, Волкова, глупая, что продолжает все это делать. Когда Соф открывает глаза, ее уже ждет завтрак. Оля приносит ей в постель дымящуюся яичницу и кофе. Кофе должен быть мерзким, другого тут нет, но весь смысл в поступке, а не во вкусе. За это время Ольга одевается полностью и готовит кусок бумаги, чтобы начать набрасывать план следующей атаки на банк — в этом их мысли с Софьей оказались удивительно схожи. Пока неизвестно, как быть и что делать, какие средства на это понадобятся, есть ли вообще смысл, но пробовать нужно. Ради будущего. Общего или нет — покажет время. — Ну что, принцесса, готова к войне? — улыбается, быстро целуя Разумовскую в губы, и трясет планшетом с бумагой и ручкой. — Думаю, пора начинать строить план, если мы хотим выжить. После бурной ночи совершенно не хочется просыпаться. Софья строит недовольное выражение лица и сдувает прядь, отделившуюся от копны нечесаных волос и упавшую на лицо. Свежий и довольный вид Ольги откровенно бесит. Неужели она думает, что Разумовская готова обсуждать сложный серьезный план ограбления банка с самого утра? Ну нет, для этого нужно хорошенько напрячь гениальные мозги, а сейчас они скорее похожи на желе. Софья подставляет губы, разрешая себя поцеловать, и садится удобнее, принимаясь за завтрак. По мере того, как кофе растекается по венам и заполняет организм, Разумовская начинает соображать лучше. Трет глаза все меньше. Перекидывает руку через голову устроившейся рядом подруги, водрузив на плечи, и поглаживает пальцами по руке. — Завтрак был очень вкусный. Честно, не ожидала, что ты принесешь его в постель, это особенно приятно, малышка, — отставляет поднос и поджимает ноги под одеялом ближе, садясь удобнее, и забирает одну из бумажек и ручку. — Ну... — придумать план сходу не так просто. Кроме того, прошлый неудачный опыт тормозит процесс и вселяет страх провала. Ну нет, они должны это сделать! Тем более теперь Софья не одна. Оля имеет куда больше опыта в криминале и поможет все правильно спланировать. Они обязательно справятся. — Наверное, нам стоит начать с выбора банка... — смотрит на подругу, ожидая реакции, — ...или с критериев, которые следует учитывать при выборе банка. — Смущенно улыбается, словно школьница не выучила материал и пытается ответить домашку строгой учительнице. Оля планы не любит. Она не прочь исполнять, но придумывать – это обычно работа Соф. Пускай и не так часто доводилось им работать плечом к плечу, Ольга точно знает, на что способна эта девушка. У нее в голове невероятный потенциал, нерастраченный, скрытый и нетронутый. Нужно только знать, как начать. Волкова очень надеется, что именно сейчас, именно в этой ситуации, когда он им так нужен, ее потенциал начнет проявляться. Ольга позаботится об остальном — найдет оружие, наемников, оформит все закупки. Но центром новой операции должна стать она — Разумовская. Кое-как, исписав кучу листов, план удается продумать. Ничего сложного — простота залог успеха: банк в этот раз стоит выбрать побольше. Система безопасности будет скорее всего серьезнее, но и куш больше. И нужно найти нормальных наемников. А еще раздобыть оружие. Много хорошего оружия, но эту часть Софья полностью поручает Ольге. Ошибки прошлой операции помогают продумать, как избежать их в этот раз. И все равно предприятие они замышляют рискованное, опасное. Оля собирается на вылазку, навестить какие-то старые контакты, а Софья чувствует волнение и нервно расхаживает по дому. — Я знаю, что тебе нужно уехать всего на два дня, чтобы все подготовить, но... — не хочет говорить о дурном предчувствии, не хочет говорить, что сомневается, хотя это и так написано на лице. — Если ты сомневаешься, мы можем все отменить или перенести, — отзывается Оля, застегивая ремень на штанах. — Нет, я не отступлюсь от плана. Мы пойдем до конца, точно, Оль, — берет лицо подруги в ладони и пристально смотрит в темные понимающие глаза. — Просто будь осторожна, ладно? — и мягко целует в краешек губ. — Я всегда осторожна, — улыбается Оля и целует в ответ. Оторваться от губ сложно, почему-то кажется, что стоит потерять Соф из виду, как она снова исчезнет. Рядом с ней даже глаза закрыть сложно — кажется, что она снова сбежит, растворится, оставит Ольгу снова одну. — Обещаю, что вернусь, — Оля ни на что не намекает, конечно. Не выпрашивает ответное обещание быть здесь, когда она вернется. Софья и не обещает. Не может обещать. Как и всегда. Софья старается улыбнуться, слыша слова подруги. Надеется, что та правда будет осторожна и у них все получится. В конце концов Оля выходила победительницей из драк даже с самыми свирепыми мальчишками. Конечно, в жизни не все решает грубая сила, поэтому их команде не обойтись без Разумовский. Она еще раз перепроверяет план. Тщательно выискивает все слабые места. Уточняет информацию. Ей бы тоже хотелось пообещать, что она не будет совершать глупостей, но она уже нарушила всевозможные правила. Банк для ограбления они выбирают совсем не случайно, как думает Оля. Это тоже часть плана, только не того, что придумали девочки вместе. Это другой план, более масштабный. Их план является всего лишь его частью. Разумовская не желает подруге зла, но лучше ей не знать всего — для ее же безопасности и спокойствия. Софья слишком хорошо знает Волкову: попытается отговорить, может быть, даже запрет, запретит думать о связи с людьми, которым сама не доверяет. Может быть, она будет права, только Разумовская уже все решила.