Я в разлуке люблю горячей

Москва, 23 октября 2002 года

Она

Вова сидит у себя в кабинете и что-то методично пишет в своём ежедневнике. Я привыкла жить по его расписанию, изредка встраивая в него наши совместные прогулки по ВДНХ. Всё-таки муж и жена — поддерживать идиллию в семье необходимо. Нас встречали на улице друзья, мы улыбались, смеялись и делали вид, что всё хорошо. Надевали на себя маски смиренных супругов и ходили в них ежедневно, не снимая даже на ночь. И только в душе и у меня, и у Вовы сидело роковое чувство неизбежности. Мы понимали — что-то не так, наш брак перестал приносить удовольствие, что-то непременно должно случиться. Как будто нашу дорогу перебежала чёрная кошка, но с той поры, когда я начала петь в «Норд-Ост» всё переменилось. Сначала Вова думал-гадал, куда делась прежняя улыбчивая Катя. Дарил подарки и обещал увезти в Петербург каждые выходные, чтобы я подышала воздухом любимой Северной Столицы. Поездки откладывались, я нервничала, Вова нервничал ещё больше и винил себя за то, что рушит наш брак. В эти моменты у меня на душе висел камень, а в горле застревал комок слов: «Ты не виноват». Я показывала его невиновность взглядом, не решаясь произнести это вслух. Он поднимал передо мной руки и говорил «сдаюсь», но я понимала, что главная преступница — я сама. Я сама преступно выдумывала несуществующие репетиции, чтобы прогуляться с Серёжей Ли по осенней Москве. Я сама наряжалась как на свидания, когда Серёжа звал меня посмотреть очередной скучный фильм в кинотеатре. Я сама гипнотизировала его глазами, сидя в зале, когда он репетировал партию перед выходом на сцену. Я сама влюбилась в Сергея Ли и назвала это всё безобидной дружбой. Об этом не знал никто. Я носила этот крест отчаяния на груди, потому что эту любовь невозможно было назвать парящим и неземным чувством родом из сказки. Она, напротив, мучила и убивала каждый раз, когда я была далеко от Серёжи. И каждый раз, когда он был рядом, я расцветала будто кто-то поливал меня из лейки. Захожу в кабинет к мужу с чашкой цейлонского чая на небольшом подносе. Нос и глаза Вовы всё еще спрятаны в ежедневнике. Не поднимая глаз, он говорит: — Катюша, вечером ничего не планируй — нас позвали на ужин. — Я еле разбираю его слова, потому что фоном идут сводки новостей. Мой муж любил работать под эхо телевизора. — Да, хорошо. Я пойду собираться. — Я поднимаю пульт с кожаного дивана, чтобы убавить звук и спасти нашу квартиру от гнева соседей. И тут же замираю. По телу пробегает пробегает нервная дрожь. — Катя, что случилось? — Вова наконец-то поднимает взгляд, но смотрит не на источник моего ужаса, а на меня. — Вова, там… Там наш театр. — Указательный палец, не справляясь с фокусировкой, тычет в экран телевизора. На экране — наш театр, в котором я завтра должна блистать в образе Кати. — Вова, там какой-то захват. Идет сводка новостей, на экране маячит милиция, толпы людей в панике прижимаются друг к другу. Москву охватывает страшная беда, и наш театр — в эпицентре. — Господи, хорошо, что ты сегодня не выступаешь. — Муж подходит ко мне и легко приобнимает за плечи, пытаясь успокоить. Моё тело лихорадит от волнения и переживания не за свою душу, а за другого человека, который вчера говорил мне про спектакль, назначенный на 23 октября. Серёжа там! Вчера мы смеялись, наблюдая, как наш режиссёр разучивает сцену с новым кардебалетом, а сегодня я могу его потерять, если УЖЕ не потеряла. Эта мысль стала последней каплей. По лицу начинают бежать слезы. На рубашке Вовы образуются подтеки из моей туши. — Катя, ну ты чего. Ты ведь не там, пойми. Всё хорошо, ты цела. Сейчас мы пойдём на ужин — это поможет тебе отбросить эти мысли. — Нет, Вова… — Всхлип и ещё один. Я задыхаюсь от слез, но всё же продолжаю говорить, хотя голос больше напоминает блеяние. — Нам нужно ехать туда. Ты не понимаешь, нам нужно ехать туда. — Я никуда не поеду. И ты тоже. Там небезопасно, ты что не понимаешь? — Он хватает меня за плечи, пытаясь вразумить. Но это бесполезно. Я вырываюсь, хватаю ключи от машины со стола мужа и выбегаю из комнаты. — Скоро вернусь… — Бросаю я и понимаю, что не вернусь, пока не увижу Серёжу такого же улыбчивого как вчера. И живого.

Он

Я был рад тому, что занимался любимым делом — пел на сцене, а не сидел на горячей линии телефона доверия. Наконец я мог отдавать эмоции в зал, получая взамен бешеную энергетику. «Норд-Ост» подарил мне не только исполнение мечты, но и чудесных людей вокруг, которые стали для меня не просто друзьями, но и семьей. Этот мюзикл стал отправной точкой для моих чувств к Кате. И, к сожалению, мне приходилось скрывать от неё и всех вокруг эти самые чувства. Екатерина Гусева была слишком прекрасной актрисой, замечательной женщиной, верной женой и хорошим другом. Мы могли с ней часами говорить обо всём на свете и иногда мне казалось, будто Катя понимает меня без слов — с одного лишь взгляда. От её улыбки и смеха мне тоже хотелось улыбаться, схватить её за руку и убежать вместе на аттракционы в парк, будто нам по пятнадцать лет. Она умела слушать, а ещё соглашалась ходить со мной на все эти глупые фильмы в кинотеатре. Я был влюблён в свою подругу, но уже год ничего не мог поделать с этими чувствами — у Кати был муж, а я не имел никакого права лезть в её брак, а тем более разрушать его. Нет, она была счастлива с Вовой, пусть мне и казалось иногда, что они с разных планет. Возвышенная и романтичная Катя вышла замуж за холодного и рационального бизнесмена. Я же довольствовался тем, что у меня было и не хватал звёзд с неба — мне было достаточного лишь того, что мы иногда видимся, вместе играем и поём на сцене, гуляем по осенней Москве и прячемся от непрошенного дождя под одним зонтом. Я был счастлив тем мгновениям, когда мог прикоснуться до её руки или волос. Как жаль, что не мог делать это постоянно, но я всего лишь друг. Раздался телефонный звонок, от которого я вздрогнул, чувствуя неладное. — Серёжа! Слава Богу! — Проговорила мама, а я даже мог по её голосу понять, что она плакала. — Что случилось? — Спросил я, переживая, что вдруг что-то могло произойти с родственниками, либо кем-то из знакомых. — Ты не слышал? Там «Норд-Ост» захватили… я думала, что ты там, — мама начала горько плакать, а я всё ещё ошарашено смотрел в одну точку. Слова доносились будто из трубы, потому что мне стало страшно. Сегодня я должен был выйти на сцену, но вчера вечером словил температуру и охрип, поэтому позвонил режиссеру и попросил о замене. — Мам, всё хорошо, — проговорил я, ощущая дыхание смерти где-то поблизости, — мне нужно туда. Там… мои друзья и коллеги. Я позвоню вечером. Пожалуйста, не переживай. Я не помнил, как собрался и не помнил, на сколько телефонных звонков успел ответить, потому что мне позвонила не только мама, но и друзья, преподаватели, какие-то старые знакомые. Все они услышали о трагедии по телевизору или радио, а я уже мчался на такси к зданию театра. Сердце билось в груди так быстро, что от тревоги у меня потряхивало пальцы и руки. Машина остановилась на другой улице, потому что всё оцепили. У меня путались мысли, а я не знал, что теперь будет дальше. Конечно, на подступах к театру были другие актёры, приехавшие сюда по зову сердца. Я видел плачущих людей, родственников тех, кто сейчас был внутри. Почти тысяча человек. Меня кто-то окликнул, а по спине пробежали мурашки от голоса, который я смог бы узнать из миллиона других — Катя. — Катя?! — Спросил я тихо, будто сомневался, но тут же бросился навстречу к девушке, обнимая её крепко, — тихо-тихо, со мной всё хорошо. Я прижимал к себе Гусеву, позволяя ей уткнуться носом в мой свитер. Всё ещё крепко сжимал в руках тело актрисы, шепча ей на ухо, как молитву «со мной всё хорошо». Пальцами утер слёзы с щек Кати, рассматривая её прекрасное лицо. Никогда не видел её в таком состоянии. Да, сегодня я должен был быть там… и Бог знает, что могло случиться со мной.

Она

Путь до театра занял у меня 15 минут. Моей езде позавидовали бы гонщики из боевиков. Я держала руль с такой силой, что после 15-минутной езды на адреналине у меня болели фаланги пальцев. На трясущихся ногах я выхожу, нет, выпадываю из машины. Наспех перебираю в руках связку ключей, отыскиваю брелок с третьего раза и закрываю машину. И сразу в бой. Не знаю, куда идти и где искать помощи. Не знаю, к кому обратиться с вопросами, потому что все, как и я, чертовски растеряны. Все плачут и зарываются друг другу лицом в рубашки. Но единственный человек, к которому мне сейчас хотелось прижаться, — там, в стихии разгулявшейся бури. Я прохожу по хаотичным толпам людей. Все кучкуются и тревожно смотрят на оцепленную территорию. Какую новость принесут на этот раз? Я пытаюсь найти хоть одно знакомое лицо, чтобы спросить о происходящем. Но никого нет. 5 минут напрасных шатаний по площади. 5 бесценных минут шатания. Я чувствую подкатывающую к горлу истерику отчаяния и злости на мир, который так нелепо и быстро забрал у меня его. Ещё одна толпа. Обхожу её стороной и вижу то, что мечтала увидеть последние 30 минут жизни — спину в знакомом чёрном свитере. Его голова поднята кверху и он также как и я пытается рассмотреть в толпах сочувствующих граждан знакомые лица. В этот момент всё внутри переворачивается. Я знаю, что могу обознаться. Прекрасно понимаю, что в чёрных свитерах ходит примерно 50 процентов населения Москвы. Но эти тёмные волосы и протяжные движения я не спутаю ни с чем. — Серёжа! — Я кричу так, что в горле начинает першить от напряжения. Кричу, чтобы перекричать рации милиции, громкоговорители, но самое главное, чтобы перекричать мою внутреннюю тревогу. Он оборачивается и я вижу его напряженное лицо. Напряженное, взволнованное… И живое. Он бежит мне навстречу и я охотно падаю в его крепкие объятия. Чувствую, как забота и нежность обволакивает всё тело и я тону в этих объятиях с головой. Тревога всё ещё гудит метрономом внутри. Ли говорит о том, что он приболел и не поехал в театр, а я понимаю, что с каждым его словом я становлюсь чуть счастливее. — Постой, — я удивленно поднимаю брови, немного успокоившись, — надеюсь, сейчас у тебя нет температуры? Выпил парацетамол? Поднимаюсь на цыпочки и дотрагиваюсь губами до его лба. Лучший способ проверить температуру по мнению моей мамы. — Вроде всё хорошо, не придуривайся. — Я стараюсь шутить, но голос всё равно дрожит от тревоги. Серёжа улыбается и прижимает меня к себе всё крепче. Клянусь, я слышала громкий звон позади себя — это гора упала с плеч, когда Ли оказался со мной рядом. — Катя? — Слышу знакомый голос, оборачиваюсь и вижу Вову, выходящего из желтого такси. — Прости, я переживал за тебя, приехал следом. Спасибо, Сергей, что успокоили мою жену. Не успокоил. Сделал одной из самых счастливых. Я корила себя за этот пир во время чумы, поселившийся в моей душе, но не могла ничего поделать. Безмерная легкость наполняла сердце, понимая, что Серёжа рядом, с ним всё хорошо. Вова смотрит на нас с некоторым недоумением. Он всё понимает, но в силу своего характера — не показывает эмоций. Сейчас мы поедем домой и всё будет также, как было раньше. На это надеялся он, но я понимала, что окончательно и бесповоротно влюбилась в мужчину, чья рука до сих пор сжимала мою руку.