Кулон из чёрного турмалина

***

      Пустая тихая степь, граничащая с хвойным лесом. Солнце, только вышедшее из-за горизонта, освещало небосвод нежно-розовым светом, постепенно поглощая тьму уходящей ночи. Бесчисленное многообразие цветов, ещё спящих, но не менее красивых, рассыпано по земле. Тихий шёпот ветра, летящий высоко между крон. Запах хвои, росы всего этого места дурманит и кажется, что это всё сон. Иллюзия. Это место источает умиротворение. Это место и есть умиротворение… Молодой стройный парень стоит и разглядывает предрассветное небо, усеянное редкими облаками. Его выгоревшие и отросшие волосы цвета пшеницы колышутся от своевольного ветра и блестят золотом в лучах восходящего солнца. На загорелом овальном лице выделялись по-детски милые щёки. А глаза тёмные, немного выпученные и широко открытые, словно у оленёнка, блуждающим взором что-то ищут в небе. В дали парила мелкая птица, еле видимая на фоне светлого неба. Она летит быстро и плавно, подобно ласточке, описывая круги в небе, пока полностью не растворяется в облаках. Несмотря на то, что на острове почти всегда была тёплая погода, сегодняшнее утро выдалось прохладным и ветреным. Терпимо, но даже это заставляет тело слабеть от подступающей дремоты. Единственная хлопковая рубашка юноши совершенно не защищала от ветра, а брюки неприятно липли к коже от впитавшейся росы, когда он рысью бежал вниз по склону. В дали у кромки леса, рядом с ручьём находится его дом. Его белые известняковые стены поглощает зелёный плющ. Мансардная крыша, покрытая мхом, по форме напоминает обрубленный колпак. Это строение настолько гармонично смотрелось на фоне леса и выглядело даже слишком правильным, по сравнению с иргой, растущей в нескольких метрах от дома. Её тонкий плетёный ствол держал раскидистую крону на высоте четырёх метров, создавая подобие зонтика. Осенью еë листья становятся огненно-красными настолько яркими, что казалось, будто они горят. Зимой она, словно зонтик, ветвями собирает снег, и создаётся ощущение, что растение удерживает маленький кусочек облака, который запутался в его ветвях. Весной, подобно черёмухе, зацветает маленькими белыми цветочками, дурманящие своим запахом. А летом плодоносит маленькими тёмными ягодками, по вкусу напоминающие кисло-сладкую вишню. Поистине волшебное растение. Подходя ближе к дому, юноша начинал молиться всем известным ему богам в надежде, что дедушка не решил неожиданно попить чай на рассвете. В противном случае он будет слушать нравоучения о вреде бессонницы от дедушки на протяжении всего дня. Но всё-таки по большей части ему не хотелось заставлять дедушку волноваться. Да и, по правде говоря, сам он не был рад сбитому режиму. Но просто лежать и ждать, что сон соизволит явиться вовремя, он не желал. Думает, что раз нет сна, то есть свободное время, которое обязательно нужно занять чем-то «полезным». Но по итогу от этих «полезных» дел сон и вовсе пропадал. Дверь прикрыта, а в окнах нет и намёка на жизнь. Уже с меньшим опасением юноша аккуратно спиной в дом, пригибаясь в проходе, одной рукой придерживая массивную дверь. Тишина. С плеча тканевая сумка уходит на деревянную вешалку. Дубовый пол немного скрипит, когда ноги ступают на старые доски. Юноша будто плывёт, придерживаясь рукой о светлую стену, стараясь издавать меньше звуков. Прихожая, арка на кухню, зал. Юноша аккуратно обходил дедушкино кресло и почти дошёл до лестницы, как раздался грохот за его спиной. Тело резко дёрнулось в сторону от источника звука, врезаясь в кресло, почти не повалив его. Развернувшись боком, увидел вешалку, лежащую на полу в прихожей. Причиной падения, видимо, являлась сумка, которую юноша уже всячески проклинал. Его испуганные оленьи глаза быстро метнулись к лестнице, надеясь, что это не потревожило сон его единственного члена семьи. Съёжившись и виновато прикусив губу, он стал ждать. Возможно, чудо. Но ничего не произошло. Ни скрип, ни шорох не прозвучал в доме. Возможно, сегодня он поверит в чудо. Юноша расслабил напряжённые плечи и с облегчением вздохнул. Снова перевёл взгляд на вешалку, и взору открылась другая часть стола, невидимая ни из окна, ни из прихожей. Облокотившись на спинку стула, за столом сидел дедушка. Тяжёлые рабочие руки скрещены на груди. Немного потрёпанный и одетый в помятую спальную рубашку и штаны цвета топлёного молока. Видно, проснулся незадолго до его «проникновения» в дом. Смуглая кожа покрыта морщинами и родинками. Крупные черты квадратного лица с возрастом опали, а тёмные волосы стали седыми. Его редкие брови сведены к переносице, что стало для лица уже обыденностью. В тёмных глазах читалось недовольство и сон, ещё не до конца покинувший тело старика. Если сравнивать их, то они совершенно не похожи друг на друга. Дедушка угловат, низок и коренаст. На его фоне внук казался принцем во плоти. Высокий, стройный, широкоплечий. Будто и не родные вовсе. — Доброе утро, — тихо и немного стыдливо сказал юноша. От строгого взгляда его длинная шея скрылась в широких плечах. Он на глазах становился меньше. Тишину прерывает усталый вздох. — Питер… Мне сказки тебе на ночь читать, чтобы быть уверенным в том, что ты спишь? Ещё и в одной рубашке вышел. Чёрт, хоть накинул бы что-нибудь. Старик ругает, но говорит с беспокойством и встаёт, упираясь мозолистыми руками о стол. — Пошли. Раз оба проснулись, то нужно доделать заказ. — А я доделал корпус! Осталось только колки со струнами поставить и подточить их. Питер говорит сбивчиво и торопливо, смотря на дедушку уже без прежнего смущения. Волнуется. Желая скорее показать труд всей ночь он делает шаг в сторону кухни, в которой была дверь в мастерскую. — Стой. Переоденься сначала. Старик стоял во весь рост, левой рукой преграждая путь на кухню, а правую заведя за спину. Из горла Питера задрался гортанный звук подобный с «ага» и он тут же широким шагом направился на второй этаж. — Жду тебя в мастерской, — вдогонку говорит он скрестив руки за спиной и скрывается в кухонной арке, немного прихрамывая на правую ногу. На мансардном этаже был маленький коридор с двумя дверьми в спальни. Пижамная рубашка скидывается быстрее чем находится его рабочая, уже испачканная пятнами краски и древесного лака. По пути Питер быстро поднимает вешалку с сумкой, которые до сих пор занимали весь пол прихожей. В мастерской стоял яркий запах пыли, дерева и краски. Напротив окна дедушка крутил в руках завершенный каркас мандолины, за которой Питер просидел пол ночи. Впитавшийся лак предавал корпусу инструмента блеск и янтарный цвет. Гриф из тёмного дерева удобно ложился в руку. До слуха Питера донёсся шёпот дедушки: — Хорошо. Очень хорошо. — Старик с улыбкой смотрит на работу внука и в глазах его играет гордость. — Уверен, что работать сможешь? — Дедушка поворачивает голову на внука, а тот кажется и не дышал вовсе, наблюдая себя картину. Встрепенувшись, он живо качает головой так, что отросшие волосы спадают на лоб и попадают в глаза. — Да! Мне даже спать не хочется! — «Это пока», — думает старик. Питер выглядит бодро, даже возбуждённо. Аккуратно положив ещё не завершенную мандолину на стол, старик отходит, освобождая рабочее место. На светлой, немного испачканной краской, столешнице было много мелких инструментов, начиная от кисточек, тряпочек и заканчивая маленькими отвёртками. И это не считая шкафчиков, занимавшие пространство над и под рабочим местом. Сидя, повязывает чёрный фартук и достаёт из висящего перед ним шкафа накладку на резонаторное отверстие и струнодержатель. Они, как и гриф, были сделаны из орехового дерева и инкрустированы узором из серебряной лески, орнамент которой напоминал цветы ландыша. Аккуратно промазывая места кисточкой с клеем, предварительно примерив украшения на сухую. Дедушка, стоявший всё это время сзади, беззвучно отходит к другому краю стола, берёт крупный зажим, и без слов подаёт его внуку в протянутую руку. Они понимают друг друга без слов, как самые родные люди. Пока Питер работал с инструментом, солнце полностью вышло из-за редколесья. Но это ему совершенно не мешало. За работой он будто входил в транс и мог просидеть так до тех пор, пока старик его за ухо не вытащит из мастерской. Собственно сейчас всё также идёт по старому сценарию. Приклеив накладки и установив все штыри для струн его прерывает дедушка: — Достаточно. Струны я сам поставлю. Иди поешь, я рагу разогрел, и спать, а то у тебя круги уже под цвет глаз. — С улыбкой он похлопывает внука по плечу, желая вывести того из транса. — А? Но я ещё могу работать! Тут дел на час-полтора максимум. — Нет. Иди. Мне хватило одного раза. Питер, смущённый воспоминанием, освобождает стул для дедушки. Он еле касаясь проводит по виску, на котором была тонкая, еле заметная полосочка шрама, от лопнувшей струны. Уже у двери дедушка окликнул внука: — Скажи, — повернувшись через спинку стула он смотрел как Питер, опираясь о косяк двери, постепенно начинает засыпать на ходу. Молчит. Думает. И продолжает. — Хочешь поехать со мной на ярмарку? Голова юноши уже смутно соображала и смысл сказанных слов до него дошёл не сразу. — Можно? Конечно поеду! — Хорошо. Тогда быстро спать, а то повозку не доверю. Желания по кюветам летать у меня нет. Питер быстро съел овощное рагу, от которого спать захотелось ещё сильнее и поспешил в спальню. Как только кровать прогнулась под весом его тела, сон стремительно начал завладевать им. И уже на границе со реальностью он, как молитву, в голове воспроизводил одну и туже колыбельную.

Тихий сумрак ночной

Всех зовёт на покой

И тебе спать пора,

Мой малыш, до утра.

Дремлет сад, всюду тишь,

Спи и ты, мой малыш.

Будет месяц ночной

К нам в окошко глядеть,

Будет моря прибой

Для тебя песню петь.

Дремлет сад, всюду тишь,

Спи и ты, мой малыш.

***

      Снова, майское утро приветствует Питера своей свежестью. Из приоткрытого окна дует лёгкий ветер, заставляя открытые участки тела покрываться мурашками. Питер уже не спит, проклиная себя за сбитый режим. Он проспал явно больше чем нужно, от чего голова раскалывается. А при первой попытке встать и закрыть злосчастное окно в глазах потемнело. Ощущение, что ему не семнадцать, а давно за шестьдесят. Но он всё же поднимается с нагретой кровати и шагает к окну. Из его комнаты открывается прекрасный вид на цветущую равнину. Серые облака, превратили небо в шёлковую простынь. Скоро рассвет. Он каждый день смотрит на это небо. Но каждый день он не устаёт ему удивляться. Красивое. Завораживающее. Порыв ветра ворвался в окно, заставляя тело покрыться маленькими мурашками и отвлечься созерцания облаков. Питер закрывает деревянные ставни и направляется на первый этаж. Лестница немного скрипит под босыми ступнями юноши, нарушая тишину дома. В нос улавливает приятный запах сушёных трав, которыми увешана кухня и что-то ещё. В углу стоит чугунная печка обложенная кирпичной аркой, создающую портал. Питер подходит к печи, проверяет наличие дров и поджигает их. Набирает в чугунный чайник воду из рядом стоящей бочки и ставит её на огонь. Рядом стояла глиняная миска с запечёнными овощами. Ещё тёплая. Значит дедушка недавно приготовил. В животе заурчало. Питер полез в стол, стоящий впритык к печи. Его босые ноги чувствовали как сквозь щели люка подвала в кухню проникал промозглый сквозняк. Взгляд направляется на дверь в мастерскую. Вчера дедушка должен был завершить работу над мандолиной. Неподдельный интерес проснулся в сознании молодого мастера. — «Чайник закипит нескоро. И еда немного подогреется» — думает он направляясь в мастерскую. Дверь скрипит. «Его» мандолина лежит на столе в тени деревянного короба, в котором она вероятно будет храниться во время поездки. Металлические колки держат двойные струны в натяжении, а серебряная инкрустация красиво поблёскивает. Питер садится на стул и берёт инструмент в руку. Его тонкие пальцы удобно ложатся на гриф уверенно перебирая струны. Юноша будто пробует инструмент на вкус. Полилась нежная, тягучая мелодия заполнившая помещение. Первая, вторая, третья… Он играл незамысловатые мелодии неразрывно перетекающие друг в друга, пока голос чистый, сильный, приятный на слух не начинает петь. В музыке появляется больше осмысленности, нежели простые переборы струн. — Какой чай будешь? Тело дёрнулось от испуга прижимая инструмент к груди и пряча голову в плечи. От резких движений локоть ударяется о край столешницы, вызывая волну уколов по телу и болезненное мычание. Дедушка уходит за дверь сложив руки за спиной не дожидаясь ответа. — Значит мяту. На кухне что-то зашуршало и послышалось шипение раскалённой стали от соприкосновения с водой. — «Забыл про чайник». Ароматы мелиссы и кажется земляники постепенно заполнили всё пространство расслабляя тело. Отложив мандолину юноша вышел о мастерской навстречу чудным запахам, потирая больной локоть. — Захвати варенье. Овощи я отнёс, — говорит дедушка хромая выходя из кухни. В его грубых руках был тот самый маленький заварочный чайник, который он невообразимо любил. От созерцания этой картины непроизвольно появилась улыбка. Питер повернулся к стене полностью завешанной бордовой шторкой. За ней находилась полка хранившая в себе различные баночки с мёдом, сушёными ягодами и вареньем. Взяв излюбленное дедушкой варенье из ирги поспешил за стол. Некоторое время они трапезничали в тишине, иногда нарушаемую постукиванием столовых приборов о тарелки. Питер пил чай и смотрел в окно напротив, наблюдая как плывут шёлковые облака. Он снова ушёл в себя, как и утром, но вместо прохладного ветра в мир его вернул немного шершавый голос дедушки. Он смотрел на него, жуя сладкий сухарь в ожидании. — Прости. Ты что-то говорил? — Его тонкая рука тянется к печенью. — Да. Говорю, как перекусишь собери себе вещей необходимые. Повозку я загрузил уже… — Один? Почему меня не позвал? — Ты спишь как убитый. Легче самому всё сделать, нежели тебя вечность будить. Тем более, я ещё в состоянии сам работать. — Дедушка расправляет плечи, стараясь казаться больше и сильнее, взывая тем у Питера лёгкую улыбку. — Выезжаем мы сегодня, нужно успеть до темна на ярмарке появится, палатку занять и … — Дедушка замолчал, хмуро посмотрев на набитые ореховым печеньем щёки внука, а тот опять кажется в облаках летал, не замечая своих действий. Питер смотрит на дедушку. Не понимает. — Фто? Он уже собирался опять начать отчитывать внука за эту привычку, да передумал. Вздохнул и рукой махнул, продвигая ему чай ближе. — Ничего. Жуй лучше, а то опять подавишься и стол весь заплюёшь. — Аа? Ойф! Профты. — Юноша прикрывает рукой набитый рот старательно пережёвывая его содержимое. С усилием проглатывает сахарный ком из-за чего начинает кашлять. Дедушка быстро протягивает чашку чая. — Говорил же, жуй лучше. Боже, на кой чёрт ты так делаешь? — Извини… Так просто вкуснее. — Вкуснее ему так. — Так, что ты про ярмарку говорил? — Выезжаем сегодня. Собери вещей на пару дней. С дорогой примерно в четыре дня всё выйдет, поэтому сходи в баню перед отъездом. Хотя… может и пять. — Пять дней? — Да. Эта ярмарка крупная, со всего острова мастера съезжаются. Питер быстро допивает чашку чая и вскакивает со стула, попутно хватая ещё одно печенье. Быстро омывает тело в небольшой бане у дома и спешит в комнату. Ещё на горячее после бани тело надели штаны и светлую рубашку, опоясанную широким кожаным ремнём на талии. В закромах своего шкафа он находит кожаный мешок в который наспех кладёт сменные вещи. И подхватывая свою мандолину убегает, мысленно попрощавшись с комнатой. — Дедушка! — кричит Питер уже оббегая сад, но только он открывает рот вновь, как вырывается вскрик и тело отскакивает в сторону. Совсем рядом с ухом, обжигая дыханием, раздалось «Фырр», заставляя тело отскочить. Взрослая гнедо-чалая кобыла стояла за поворотом дома. Она ткнула тёмным носом в плечо, извиняясь за то, что напугала. Принюхалась и постепенно опустилась до уровня нагрудных карманов. — Ооох… Келпи, что ты тут делаешь? — Догадайся! Или ты сам хотел повозку тащить? Мы тогда только к следующей ярмарке доберёмся. — Из рядом стоящего сарая вышел дедушка, неся в руках старый короб. Питер гладил морду любвеобильной кобылы, которая неустанно тычет носом в нагрудный карман его рубашки. Опомнившись он достаёт ореховое печенье, то самое, которое захватил перед уходом из дома. Радостно фыркнув Келпи принялась есть вручённое ей лакомство, звеня металлической уздечкой. Последний раз погладив её за ухом Питер забирает короб из старых рук. Недалеко стояла крытая повозка, загруженная коробами с инструментами. Осмотрев их количество его кольнула совесть за то, что дедушка один, с больной ногой, перетаскивал их. Аккуратно забравшись в неё, скинул в угол свои вещи и закрепил клетку на тонкой балке. — Когда отправляемся? — Сейчас. — Т-так быстро? — Можно и ночью поехать. Можем наткнуться на диких зверей или мор какой-нибудь. Что думаешь? Под тихое хихиканье дедушки, Питер поспешил запрячь кобылу в повозку. Дедушка, увидев волнение в действиях внука затих и стал более серьёзным. — Не беспокойся ты так. Эти твари из ущелья не вылезут, купол не даст, а животные у нас не опасные. Ты ведь прекрасно знаешь это. — Знаю. — Тогда, что тебя беспокоит? Он и не знает. Вчера так загорелся возможностью побывать на ярмарке, спустя такое долгое отсутствие, А сейчас что случилось? Питер стоял спиной к старику, но тот точно знал, как сейчас выглядит его лицо. Губы сжаты в тонкую ленту, а аккуратные брови построились на лбу хмурым домиком. Руки аккуратно гладят голову лошади. Нервничает. — Я хочу поехать. Правда, но… — Если хочешь, то не должно у тебя возникать никакое «но». — Питер только грустно качнул головой в знак согласия. — Так. Иди сюда. — Тёплые руки старика развернули его яхнувше тело лицом к себе. — Послушай, Питер. Я не хочу на тебя давить, но тебе это нужно. Нужно научиться находиться в городе. Я хочу быть уверенным, что ты с голоду в одиночестве не сгинешь… Я же не вечный. — Последние слова были сказаны тихо. С грустью и неким предостережением. — Не говори так. П-прости. Я… Просто я волнуюсь… Не знаю почему. — Натянутая улыбка растягивается на его губах. — Уж очень давно я не был в… таких местах. Они всё также стояли лицом друг к другу, пока серое небо сильнее затягивалось пышными тучами. Резкий порыв ветра заставил Питера вскинуть взгляд к небу. — Нам… Думаю, следует поторопиться. Скоро дождь пойдёт. Обойдя все двери и заперев их, Питер вернулся к дедушке, что уже ждал его сидя за поводьями. Поводья, с хлёстом бьют лошадь, заставляя ту начать уже хорошо знакомый ей путь. Несколько минут они ехали в тишине, сопровождаемой тихим скрипом колёс и цоканьем копыт. — Ты курицам еды оставил? — Буквально за несколько секунд лицо Питера успело изобразить целый спектр эмоций. — Тц… Возвращаемся. — Прости. — У кур прощения просить будешь.

***

      Огромная цветущая поляна освещается летним солнцем. Поодаль под тенью пышного дерева сидит маленький мальчик. Вокруг него были разложены белые маки, сорванные им с поляны. Он неумело, но очень старательно, пытался собрать красивый венок для… Для кого? Резкий порыв ветра качнул ветки укрывающие его от лучей солнца. Он почувствовал как теплый ветер приятно проскальзывает под рубашку, поднимая её на спине и путая светлый хвост на затылке. Пальцы, испачканные в зелёном соке, упорно сплетают стебельки маков и ромашек. Воздух тёплый, пропитанный запахом древесной отдушки цветов. Здесь спокойно и по родному уютно, но в момент тело вздрагивает, как от укола. Голова вскидывается в поисках причины, пока на периферии сознания не рождается чувство страха. Отложив незаконченный венок в сторону мальчик осторожно привстал, всё оглядываясь по сторонам. Но никого рядом не было. Мальчик даже не заметил как перестал дышать, пытаясь сосредоточиться на этой ниточке чувств. Мальчик сделал пару шагов с сомнением оглядывая оглядывая лесную тень. Но чувство страха заставляет его идти именно туда. Венок треснул под детской стопой, но это осталось без внимания. Один шаг, два, три… Неосознанно он перешёл на бег, чтобы не потерять ниточку, остановившись лишь у кромки леса. Там опасно. Откуда ему знать об этом? Он уверен в этом, но то чувство всё тянуло его в глубь. Немного помедлив ребёнок побежал в тень сосен. Единственным ориентиром во всепоглощающей тени был яркий просвет меж сосен, который маячил где-то за спиной. Но как бы ребёнок не старался оглядываться на него, он скоро пропал из виду. Ниточка всё тащила его дальше и дальше, пока в миг не оборвалась вовсе, оставляя звенящую пустоту в груди. Его глаза пытались найти хоть что-то знакомое среди тёмных стволов. Ничего. Он здесь никогда не был. Его светлые волосы прилипли ко лбу из-за пота, а льняная рубашка растрепалась от бега, а от загнанного дыхания во рту стала сухо. Он остался стоять один в окружении одинаковых деревьев, от которых в глазах рябило, пытаясь отдышаться от недавно бега. Чужое чувство страха пропало, но с каждым вздохом в сознании появлялось собственное. Неприятное, липкое как тина чувство, а после жгучая боль в животе. Голод. Очень тихо. От, как казалось, тёплого ветра пробивала дрожь. Слишком тихо. Слышно лишь стук собственного сердца, которое отдаёт щекочущей пульсацией по ушам. И тяжёлое дыхание. Где-то на периферии мелькнул силуэт. Он собирался повернуться, но в нескольких метрах взгляд цепляется за рыжее пятно в упор смотрящее на него. Белка. Ниточка появилась вновь, но уже другая, не та, что была раньше. Она несла в себе предостережение и печаль… Горе. Боясь издать малейший звук мальчик рискнул направить на силуэт лишь взгляд. Что-то больше чем животное. Капля пота медленно стекает по лбу оставляя мокрую дорожку. Холодная. Что-то больше чем сам мальчик. В голове ничего. Ни одной мысли. Лишь колоколом бьющий сигнал бежать как можно быстрее и дальше отсюда. Но тело будто окаменело, ведь то, что он видел представлялось лишь в ночных кошмарах. На некотором расстоянии от него, спиной стояло нечто, в существовании которого не хотелось верить. Неестественно худое тело, настолько, что были видны все его выпирающие позвонки на сгорбленной голой спине. Длинные конечности волоклись за телом оставляя желобки на сырой земле. Чёрные и тощие, будто кости в саже изваляли. Серо-бежевая кожа, вся покрытая морщинами и складками, как тряпка свисала с туловища. Оно лениво ковыляла в сторону от мальчика, который почти задыхается от страха, что колючим узлом связал желудок. Выгнутая стопа зверя сломала ветку, хруст которой немного отрезвил ребёнка. Но на бег тот не сорвался, видя как белка хвост трубой проставила. Напряжена. Его оленьи глазки начали метаться по местности в поисках любого убежища. Ничего. Одни деревья. Но у одного толстый ствол. Достаточно толстый чтобы скрыть хрупкое тело. Не отрываясь от земли ноги понесли его ближе к дереву, пытаясь двигаться в шаг с существом, что бы шуршание травы от их ног смешивалось в унисон. Тихо. Не слышно даже ветра. Аккуратно скрываясь за стволом он неотрывно наблюдал за существом. Хруст. Всё замерло. Челюсти больно пульсируют от того, насколько сильно ребёнок её сомкнул. Оставалось скрыть малую часть тела когда нечто повернулось в бок. То что нужно было назвать профилем походило на мешок: вмятая в плечи и растёкшаяся как тряпки кожа — голова, которая сразу переходила в сгорбленную спину. Несколько пар глаз блестели, и казалось, что каждый двигался своевольно. Ниже выпячена зубастая челюсть. Она чем-то испачкана. Нечто выплёвывает то, что недавно пыталось жевать. Шерсть, пропитанная тёмной кровью, лежала на холодной земле у выгнутых лап. Рыжая. Как у белки. — «Хвост?» К горлу поступил ком, заставляя напрячь сильнее уже измотанное тело, чтобы не выдать себя. Детская спина, пропитанная холодным потом, прислонилась к рельефному стволу лиственницы. Голова кружится, а тошнота от увиденного не проходит. С верху, на макушке, мальчик чувствует движение, но двинуться не смеет. На плечо спускается белка, видимо перебравшаяся по веткам к нему. Это немного успокаивает и вместе с глубокими беззвучными вздохами тело постепенно усмиряет дрожь. Слишком тихо. Шуршание лап нет. Решившись выглянуть взгляд ничего не находит. — «Где?.. Нужно предупредить…» Кого? — *****! — голос раздался где-то за стеной деревьев. Слова не разобрать, но точно его зовут. Голос знакомый. И так тепло от него. Он защитит. — Папа… — только и смог прошептать он, чувствуя как горло ещё сдавливает спазм от испуга. Белка соскакивает с плеча, уводя ребёнка за собой из леса. Мальчик бежал так быстро, как только могло позволить бежать детское тело. Пот смешался со слезами, которые раньше сдерживала неведомая мальчику сила. Единственным ориентиром во всепоглощающей тени был яркий беличий хвост, который постоянно маячил где-то впереди. — *****! Быстрее. Мальчик бежал на голос как на спасительный маяк. Корни, как руки, цепляли стопы, всё норовя опрокинуть его, а стволы рябили и смешивались единым непонятным узором из-за пелены слёз. Шуршание. Белка исчезает как только лес начинает редеть, позволяя лучам солнца протиснуться сквозь них. Видна маковая поляна и орешник, под которым остался растоптанный венок. — Папа. — Голос вернулся. Недалеко от кромки леса виднелся силуэт мечущийся по поляне. Лица нет, будто портрет смазали. Но это точно он. Ещё быстрее. — Папа! — Невысокий силуэт повернулся на звук и застыл в немом крике. Сзади. Шуршание. Голова непроизвольно поворачивается на шум и видит рядом руку. Нечеловеческую. Тощую. Чёрную. Будто в саже изваляли. Замах. — Питер! Крик оборвался от удара. В ушах гудит, а затылок отдаёт пульсирующей болью так, что в глазах звёздочки видны. Голову будто под воду погрузили. Протяжный стон полный боли вырвался изо рта юноши. Кажется тело укачивает. Или не кажется. — Чёрт… Тело резко откинуло в сторону, из-за чего голова столкнулась с чем то твёрдым, получая ещё один удар. Руки прижались к вискам, пытаясь этим унять вяжущую боль. Что-то бубнит на фоне, но разобрать ничего не получается. На плече чувствуется тепло руки, от которого тело резко напрягается. На него смотрит старческое лицо, выражающее беспокойство и растерянность, от сложившейся ситуации. И лишь спустя несколько секунд разум полностью приходит в себя. Питер лежал на полу их повозки, заставленной немалым количеством коробов с инструментами. Весь бледный и напуганный, с прилипшей к груди рубахой. Дедушка что-то говорил, но слова сливались в единый непонятный звук. Это был сон. Очень реальный сон. Даже слишком. — Святая Фрея! Ты жив хоть? Закричал, ни с того ни с сего, у меня аж сердце ёкнуло. — Мак, — тихо перебил он дедушку, от чего тот впал в ступор. Его голос звучал охрипшим и сдавленным, от чего в горле ощущался неприятный ком. — …Чего? — Мак — цветок… такой. — Знаю я… К чему ты это сказал? Уже цветов бояться начал? Иль паука в нём увидел? — С явным недопониманием спрашивает старик, помогая внуку подняться с пола повозки. — Он был белый, а сердцевина тёмно-красная, почти чёрная. Такие вообще существуют? — Питер будто с собой говорил, обратив внимание на дедушку, лишь чтобы задать вопрос. Тот затих сразу отображая на лице непонятную для Питера эмоцию. Он смотрит из-под лба всё ещё придерживая локоть внука. — Да. Есть такие, — звучит тихо. — Тебе они снились? Питер лишь утвердительно кивнул в ответ, после чего локоть сжали немного сильнее. Он дотронулся до лба, пытаясь убрать надоедливую чёлку с глаз, но тот отозвался ноющей болью. «Будет шишка и не одна». Сам лоб был в поту, хотя на улице тепло. — И всё? Только цветы? — Редкие брови хмурятся, рождая во взгляде чёрных глаз вопрос. — Хотя, забудь… Это просто глупый сон. — Быстро передумал старик возвращаясь к вожжам. Он казался немного уставшим. Редкие и всегда хмурые брови сейчас свелись к носу ближе. — Да. Наверное ты прав. — Питер и сам уже не помнил весь сон. Только обрывки остались в памяти. — Конечно прав. Иди за вожжи. У меня спина ноет уже. Утвердительно кивнув юноша пытаясь перебраться на место водителя. Тремор ушёл, но конечности были какими-то ватными, из-за чего он чуть не упал ещё раз. — «Отлежал». — Так Питер себя успокаивал. Поводья хлёстко ударяют лошадь, возобновляя ход. По инструкциям дедушки, который уже дремал на лавке в повозке, ему нужно лишь пару часов ехать по единственной дороге. — «Пару часов. Не так уж и много» — думает он. Они ехали рядом с полем, на котором почти не было цветов. Но рядом с колеёй рос куст ромашек. Они белые. Как те маки из сна. Они больше ничего чётко не помнит. Питер явно видел их в живую, но на их поляне таких цветов точно не было. За все семнадцать лет, которые он там прожил, таких маков там не находил. Вообще никаких маков. Но он даже знает их запах. Очень нежный, но на цветок не похож, не сладкий. Скорее что-то древесное. Эти маки пахнут именно так! И тот силуэт, что звал его. «Папа» — так он его назвал, но уверенности в том, что это и правда был он нет, ведь он родителей даже не помнит. Вообще ничего. Только с немногочисленных слов дедушки знал немного о них. Но, как ни странно, Питер не чувствовал грусти или тоски по ним. Он ничего не чувствовал, ведь…

как можно грустить о тех кого не помнишь?

Да, это его родители. Но, для него это только слова. Его семья — это дедушка. Ему не нужно ни больше, ни меньше. Все воспоминания были связаны лишь с ним. От всех было на душе тепло. Одно его присутствие в жизни Питера успокаивало и пока рядом с ним такой человек ему больше никто и не нужен. «Пару часов. Не так уж и много»… Ха. Он очень сильно ошибся, ведь спустя только час Питер уже чувствовал как затекает тело. Спина ныла от постоянной качки, деревянное сиденье не позволяло удобно устроиться в нём на некоторое время, а ноги… — «Под повозку попасть приятнее будет», — думает он когда решил размять затёкшие ноги. Уйдя в себя на некоторое время Питер не заметил как ноги перестали ощущаться телом. Вероятнее всего, если бы сейчас он решил встать, то встретился своими мягкими щеками с твёрдой дорогой. И не придумав ничего лучше он начал двигать ими. Только вот почувствовал он не желанное облегчение, а долговременное ощущение того, как куча иголок впиваются в невры под кожей даже от малейшего движения. Отвратительно. Под повозку попасть намного приятнее будет. Хотя бы быстрее. Так проходило его время в роли водителя, пока на однообразном пейзаже не появляется фигура. Стройные длинные ноги облачены в чёрные штаны, что заправлены в высокие сапоги. Верх тела скрывается под укороченным плащом тёмного-синего цвета, который был чем-то испачкан — возможно, недавно человек падал. — «Как он здесь оказался? До ближайшего города несколько часов пешком», — размышлял Питер, пока повозка продолжала приближаться к незнакомцу. — Извините! — Оказавшись в нескольких метрах он него неуверенно начал Питер, замедляя ход лошади. — В-вам помощь не нужна? Незнакомец осторожно повернул голову к источнику звука. Из-под капюшона, скрывающего лицо, показалась длинная прядь светлых волос. Даже не видя его глаз, Питер чувствовал изучающий взгляд на себе. От него мурашки пробежали по телу и юноша начал жалеть, что предложил помощь. Некоторое время они лишь обменивались взглядами, пока незнакомец не покачал головой в знак отказа. Он уже было хотел продолжить путь, но его окликнули. — Эмм… Вы уверенны? — «Боже. Зачем я это делаю? Но же сам отказался. Может он бандит вовсе.» — Кричало его внутреннее 'я', хотя внешне этого совершенно не было заметно. Почти. Переведя взгляд на Келпи, что продолжала спокойно идти рядом с незнакомцем, Питер немного успокоился. — Я направляюсь на ярмарку в город и… мне не сложно вас туда подбросить. Но всё же, уверенности в его голосе было столько же, сколько волос на голове лысого человека. Незнакомец полностью развернулся к Питеру, позволяя увидеть только небольшую часть лица. Острый подбородок и губы. Очень красивые розовые губы, которые на светлой коже выглядели как большой бархатный бантик на подарочной упаковке. Такими губами, возможно, хотели обладать многие девушки. А может и не только девушки. — Зачем вам это? Я ясно дал понять вам, что в помощи я не нуждаюсь. Если до этого у Питера только были догадки, что человек является не местный, то сейчас они не только подтвердилась, но и дополнились. Может и странно судить об этом по двум фразам, но для Питера это казалось таким очевидным. Интонация, акцент и речь были не такие как у обычного мола, живущих в этой части острова. Что уж говорить об осанке, которую он держал даже с больной ногой и в уставшем состоянии. — А должна быть причина? Я же… просто могу помочь. — Питер искренне не понимал, почему он просто не может помочь? Он же может. — Но если вам нужна причина, то вы до темна не успеете до города добраться. А с больной ногой, вероятно, и до утра. Из раздумий незнакомца вывел фырк кобылы, которая протянула к нему серую морду. Грустная улыбка тронула его губы. Заведя руку за спину он вытащил из сумки белый кубик, поблёскивающий в лучах заходящего солнца. Смотря на юношу он будто спрашивает разрешение дать лакомство кобыле. На вопросительный взгляд коротко отвечает «сахар». Кельпи, в отличии от незнакомца, в разрешении не нуждается и нагло съедает показанные кубики сахара, от чего человек покачнулся на единственной опорной ноге. Быстро спрыгнув к незнакомцу, Питер схватил его за предплечье, не позволяя потерять равновесие. — Боже, Кельпи! Тебя кто манерам учил, а если бы ты пальцы ему откусила? Ужас. — Обиженно говорит Питер смотря уже на лошадь, на что она издаёт ржание схожее со смехом. Незнакомец издаёт какой-то рваный смешок. Смотрит вниз, на ногу, размышляя, можно ли довериться этому юноше. Хотя про себя давно отметил, что внешне он был безобиднее кролика. Возможно, стоит рискнуть? — Скажите… — он поднял голову на Питера, — как я могу к вам обращаться? Сильный порыв ветра настиг их, срывая капюшон неизвестного, открывая взору лицо. Казалось, тот испугался этого и немного дёрнулся, порываясь снова натянуть капюшон. Его лицо обрамляли светлые волосы, собранные в низкий хвост. Широкий и немного вздёрнутый нос. Чёткая линия челюсти и острые, драконьи глаза светло-голубого цвета. Радужка будто сделана из аквамарина. И родинка. Маленькая, но яркая родинка под левым глазом. Капюшон остался покоится на спине. Сейчас, стоя к нему лицом к лицу его ещё изучали, но Питер уже не чувствовал такого напряжения во взгляде. Возможно, ему тогда показалось? — А-а… Питер Ханни. — С улыбкой сказал он, протягивая руку для рукопожатия. Едва видные из-под длинных волос мочки ушей дернулись, показывая секундную эмоцию. Питер её не понял. — Можете звать меня Джин, — отвечая на рукопожатия его лицо украсила почти невидимая улыбкой. — Так куда я могу сесть?