Горькая вишня

Бледные пальцы легко скользят по замку двери, закрывая плотно дверь на засов. Большой палец аккуратно касается ещё раз дверной ручки, будто пытаясь убедиться, что дверь точно заперта. Боже. Он отходит от двери на несколько шагов назад. Стискивает холодные руки перед собой. Она была в его руках. Зубы впиваются в губы. Ухоженные ногти - в кожу. Всего полчаса назад. Её губы, её рот, её хаотичные резкие и оттого безумные движения драли его мозг. Сводили. С ума. И она была не Лилит даже. Господи, как это смехотворно и одновременно жалко. Да это просто смешно. Он хотел взять её, там же, в полу мрачной гостиной, прямо на старом столе, вбивая в стол так, чтобы деревянные резные ножки не выдержали и треснули бы прямо под их общим весом. Он представляет на одну секунду её голос. Её крики. Шёпот и влажное дыхание. Как он заставил бы её сорвать свой голос до хрипа. Как сделал бы так, чтобы она дрожала под ним. Он хотел, чтобы ее сотрясало от желания, как его самого. Лиам скрипит зубами и правой рукой откидывает мокрую челку. Даже осознавая, что она - не его Лилит. О, да. С этой мыслью, что она не Лилит, а совершенно другой человек - он только хотел её больше. Сильнее. И это было неправильно. Не меньше чем предательство по отношению к его драгоценной Лилит. Мерзко. Так мерзко от самого себя. От каждой мысли, о том как он берет эту чужую ему девушку, которая по абсолютно непонятным причинам завладела телом Лилит - сжирает все нормальное и правильное в Лиаме, оставляя лишь глухое плотное вожделение и стучащий по черепной коробке стыд, прилипший прямиком к разгоряченным вискам. Несмотря на холодный воздух, клубящийся по темным углам комнаты, кожа начинает гореть и плавиться. И это становится похоже на непрекращающуюся чёртову жажду по ней. Лиам сжимает губы. Он никогда не хотел так Лилит. Такая правда действительно губительна для его сознания, но это так. Его вполне устраивало одно лишь её присутствие, он в корне довольствовался их хрупкой, но нежной дружбой. И её тело не затрагивало его мысли так, чтобы он не мог перестать думать о том, какова она на вкус. На что похож на вкус её пот, когда он окажется внутри неё… О, ч-черт… Горячая кровь ударяет прямо вниз к ногам. Ему просто нужно перестать думать и просто… отшлифовать каждую грязную мысль. Освободить вскипяченную голову и отдаться мертвой тишине. Лиам снимает с себя рубашку и плавно складывает её в небольшой деревянный шкаф. До брюк руки не доходят - он не решается даже просто опустить руки чуть ниже талии. Потому как одно неверное движение и, кажется, ему капитально снесет башню. С этими мыслями Лиам наклоняется, расшнуровывает кожаные туфли, педантично ставя их в одну линию перед кроватью. Когда оголенная кожа спины касается шелковых простынь - успокаивающая дрожь проносится по телу вместе в мурашками. Лиам прикрывает одной рукой глаза, а второй рукой крепко цепляется в разбросанные подушки молочного шоколадного оттенка. Длинные белые ресницы чуть вздрагивают, стоит разгоряченному подлому разуму сломать его заслон и снова подкинуть чертовы гадкие мысли о ней. О том, насколько бы она оказалась узкой. Горячей. Принимающей его. Лиам вдыхает и медленно выдыхает через стиснутые зубы. Горло режет от чего-то, и Лиам сглатывает неприятное внутреннее ощущение. И вкус. Она там. До сих пор там. На его языке. Её вкус до сих пор внутри него. Чтоб тебя, чужачка. Лиам небрежно облизывает губы все также с плотно закрытыми веками. Сладкая. Господи, она такая сладкая на вкус. Гадство. Лиам глухо стонет, отнимает худую тонкую руку от лица и уставляется мутным взглядом в нависший над ним потолок. У него раскалывается голова от незаданных вопросов, которые сейчас медленно крошат его очерствело-уставший мозг. Откуда она взялась? Каким образом она попала сюда? Таролог, про которого она так разгорячено расспрашивала всех вокруг себя, приложил свои пораженные проклятием карты и к ней? Каков её настоящий мир? Кем она приходилась там, в своей другой реальности? Откуда и почему такое болезненное выражение лица возникает каждый раз, стоит ему немного надавить с вопросами о её расплывчатом прошлом? … Куда подевалась его Лилит? Она… в безопасности? Острая, но горькая ухмылка очерчивает его выразительные губы. Глаза постепенно привыкают к темноте. Он задел её словами о Лилит. Это было видно невооружённым взглядом, как её цветные глаза остеклении, а лицо словно впало. Лиам не сильно пёкся о других, если дело не касалось Лилит, но глядя на эту незнакомую девушку, его сердце на секунду пустило кровь. Сжалось. И выпотрошило его внутренности до вопиющей и неправильной мысли, прилипшей к нему после её тяжелого ухода. Он почувствовал, как ей больно. Такое ощущение вызвало лишь тупое отрешённое чувство мерзости. К самому себе. Он был крайне вежлив с ней, выдавливая, как змея свой яд, холодный подчеркнутый нейтралитет в слова, однако именно они порезали её похлеще любого разбитого вдребезги хрусталя. Просто рана была невидимой - она была внутри неё. И она кровоточила. И Лиам это почувствовал всем своим существом - как ей стало больно. Это все чертовски неправильно. И снова перед глазами вспышками восстаёт её горячее, мягкое тело, прижатое к нему, её ногти, впивающиеся в его скулы до крови, лишь бы больше получить доступ к его рту, её дрожь, сливающаяся с его собственной. Костям под кожей впору бы ломаться от мыслей в его голове. Темнота снова режет глаза и скрежет зубов протыкает оседающую тяжёлую тишину в большой спальне. Жар, исходящий от её тела, всасывающийся ему прямо в кровь. И её ледяные руки пытающиеся содрать его волосы в порыве быть ближе к нему. Его дрожащая рука медленно скользит к ногам, туда, где кровь жестко вдарила до бешеной нехватки воздуха. Его рука. Его длинные изящные пальцы. Обхватывают вставший член через узкие чёрные брюки. Он твёрд. Так отвратительно твёрд. И все из-за неё. Мерзко. Противно. Но сейчас… Пусть всё катится к черту. Рычащий звук вырывается из глотки. Он больше не может сопротивляться этому нахлынувшему невменяемому психозу. Он хочет её. И он трахнет её в своих мыслях, плевав на моральные устои, поддаваясь этому гребаному помешательству. Дрожащие пальцы спускают брюки вместе с трусами с бледных влажных бёдер, покачивающихся в такт его движениям. Её тело. Он прикасается к себе сначала неуверенно. То, как она стонала ему прямо в рот, при этом ни на секунду не отрываясь от того, как она пожирала его язык своим языком. Вминая. Влепляя в себя. Его орган дергается от этих полнящих горячкой мыслей, кровь ещё сильнее приливает к нему, и Лиам сквозь зубы шипит, а потом прикусывает губу, только бы заткнуть себя. Она прижималась к нему тошнотворно близко, терлась своими бёдрами о его. Его пальцы начинают медленно накачивать. Это практически становится больно, так как он болезненно твёрд только от одного воспоминания о ней. Она снова и снова мокро и так грязно-скотски целовала его, впадая в тихое помешательство. Его рука начинает двигаться сильнее, слегка сжимая головку кончиками пальцев. Запах её тела. Этот ненормальный туманный блеск сквозь прикрытые веки, вспыхивающий каждый божий раз, когда он жестко врывался в ее рот - когда он остервенело сам вжимал её тело в его собственное. Давай же. Пальцы целиком обхватывают вставший, налитый кровью член, истекающий смазкой по ней, и жестко начинают накачивать его. Их совместные стоны. Тот звук, в который их голоса сшивались намертво. Ещё быстрее. Капли пота скользящие по её щекам цвета мокко. Лиам зажимает одной рукой свой рот, не прекращая другой не щадящий быстрый ритм. Сладкий ядовитый вкус её рта. Он больно сжимает себя. Её тело, готовое отдаться ему, прям там, перед сестрой. О, да, да. Да. Черт возьми. Его рука не прекращает быстрые, отрывистые движения. Испарина покрывает почти белоснежное лицо. Он бы взял её прямо при ней, перед сестрой, плевав на неё. И плевав на всю долбаную мораль. А сестрица бы в открытую пялилась с этими безумно-округлившимися глазами и подкошенными ногами - смотрела бы, как он имеет её. П-Л-Е-В-А-Т-Ь. Близко. Он совсем близко. Его движения уже крайне острые - быстрые. Грубые. Лиам сжимает себя сильнее и крепче, втягивая ноздрями плотный воздух. Он бы вбивался в неё так сильно, что от силы толчков, звуки врезающихся его бёдер в её, дошли бы до второго этажа, прямиком до чертового нежеланного гостя. Он уже совсем… Лиам хочет кончить с ее именем на губах. С её настоящим именем, а не с искусственным именем Лилит, принадлежащем не ей. Но он его не знает, Боже… Сейчас… почти… Пальцы накачивают почти до предела. Его рука почти немеет, а зубы врезаются с мрачной силой в ладонь. Он хочет оказаться в ней, сейчас, здесь, прямо в этой постели. Она под ним, властная и вечно гнущая только свою линию, почти вымаливающая его прикосновений к ней. Податливая. Наглухо обезумевшая от желания. Мокрая. Комкающая в руках порванные простыни. И прямо под ним. Хочу тебя. Рядом. Под кожей, в коже, внутри рта, в голове, на языке, перед глазами. Хочу, чтобы ты сейчас была здесь. Я не понимаю, что происходит со мной рядом с тобой. Её чертов голос. Собственное сердце грохочет в ушах. Сжать себя до предела - сильно-сильно- давоттак сильнее. О. Господи. Он приходит грубо, резко, вцепляясь зубами в ладонь до крови, отчего та резко проступает и начинает стекать по внутренней стороне прямо на персиковое постельное белье. Легкие грозятся прорвать все внутренности к черту, а сердце вот-вот и просто оторвёт все кровеносные сосуды, взрываясь изнутри. Приглушённый кулаком болезненный стон затихает на полных губах. И единственное, что вспарывает сейчас тишину - влажный звук дыхания. Бледно-голубая кожа на скулах почти сереет, и Лиам отнимает раненую руку ото рта, по которой капли крови все продолжают течь и… Делать грязной его простынь. Он чувствует себя грязным. Испачканным. Как эта самая мокрая простыня под его телом. Под его мокрыми скользкими пальцами. Запах возбуждения и крови вбивается в ноздри - Лиам глухо сглатывает, желая зажать чистой рукой нос, в попытке приглушить ненужное сейчас обоняние. Презрительное и ледяное отвращение к самому себе сковывает затылок. Он только что… Боже, нет. Нет. Он подносит руку к лицу, вымазанную в доказательстве того, как низко он пал. Неудовлетворение и темное омерзение к самому себе вспыхивает на дне ледяных глаз. И стыд. Который теперь его будет донимать на каждом шагу. Но небольшой кусок отрезвляющего факта все-таки достигает его мыслей, будто касаясь каждой нейроновой клетки. Вбивая в голову голую истину. Он хочет не Лилит. Под кожей начинает колотить. Он. Хочет. Жаждет. Выпрашивает истерично каждый гребаный уголок кожи и тела. Её. Только её. Линия челюсти раздражённо начинает дрожать. Его начинает тошнить от собственных поганых мыслей. Жалкие слёзы как иголки закололи глаза. — Прости меня, Лилит. Единственное, что хочется сейчас Лиаму - оказаться подальше от всего этого.

***

Жалость. Скользкая. Противная. От которой только уместно ощущать тяжесть в желудке и подступающую к горлу тошноту. Она проникает во всё. В тело - заставляя то биться в конвульсиях или же просто замереть на месте, остолбенев от безвыходности. В голову - посылая жидкую отраву в обгладывающие тебя мысли. Прямо до костей. В глаза - жаля, как рой пчёл. Вызывая слёзы. Вызывая то, что Селена себе не позволяла столько чертовых лет подряд. Слёзы, от которых стыд накрывает сердце. Слёзы - та кричащая роскошь, которую она никогда не могла себе позволить. Для неё они всегда где-то вертелись между слабостью и бесхребетностью, которые опять же были непозволительны. Запрещены. И вот она здесь, сидит на ледяном полу с прижатыми коленями к груди, облокотившись спиной о твёрдую поверхность двери. Она упирается носом в колени, и безмолвие комнаты лишь прорезают её нездоровые, глубокие, тяжелые всхлипы. Но она не может даже хоть на секундочку остановиться и попытаться восстановить давно утерянный контроль. Ей остаётся только хрипло стонать, давясь воздухом. И заливать щеки крупными больными слезами, которые будто скоро выцарапают на её смуглой коже свой солёный след. Херовы. Слёзы. Самое поразительное в этом — осознавать, что они не останавливаются. Стекают, дерут кожу, будто обжигают каленым железом. И от этого жалость к самой себе буквально от макушки до пят сжирает её. Селена протягивает ладонь к глазам, дрожащими пальцами впиваясь в закрытые веки. Пожалуйста, хватит. Это уже невозможно терпеть. Ей на секунду в голову ударяет молотящая мысль, что скоро вместо слез хлынет кровь из глаз. Настолько - черт возьми - больно. Настолько паршиво. Селена откидывает голову назад, ударяясь глухо о дверь, и даже не издаёт ни звука от вспыхнувшей резкой боли в затылке. Все также позволяя себе топиться в этой шарахающей жалости, сдирающей каждый внутренний орган в кровавую кашу. Дура. Он не виноват. Какая же ты дура, Селена. С самого начала было кристально ясно, что он по уши погряз в Лилит. С его стороны - это была любовь, растущая и распухающая с годами, вгрызающаяся в саму его суть. Было заметно для всех, как он неудержимо сильно заботился о Лилит, стараясь потакать ей даже в самых мельчайших капризах, стоило лишь той выдохнуть его имя. То, как ранее Лиам смотрел на Селену, принимав её за другую - тогда-то по глазам было видно. Будто у глаз был свой собственный голос, дерущий глотку. Его глаза буквально кричали это Он отдал душу Лилит. Вот так просто. Безвозмездно и молча. Ничего не ожидая и не требуя взамен. То, что было дано Лилит так естественно — было несомненно отобрано у Селены. И эта правда просто истощала. Никто до Лиама не заставлял Селену чувствовать себя так. Это было крайне отвратительное признание, так как Селена дает в итоге слабину. Совершенную. Полную. Слабину. Слабачка. При взгляде на ледяные полупрозрачные глаза у неё подкашивались ноги. Селене нужно было игнорировать, зажимать зубы до твёрдого стука и игнорировать. И все же, белоснежный взгляд его глаз сделал своё дело — завербовал её намертво, даже не применив никакой усидчивости. Въелся ей под кожу. Она всегда считала себя хищником-хищницей - неважно. Её хищная натура позволила ей сделать себе имя, сделать компанию и влиться в те самые сливки общества, где люди под человеческими масками носили змеиную морду. Это было их истинной сутью. Если не хочешь быть сожранной коброй - стань ею самой. Серебренное правило, которое она затолкала себе в глубины мозга. Столкнувшись с Лиамом по началу, она подумала, что эта была встреча змеи и белого кролика. Заглотить его, переманив к себе на сторону - было элементарным делом, не стоящем её пристального внимания. Однако, Лиам оказался не так-то прост. Белый кролик имел другое лицо. Лицо хищника. Изысканные манеры. Нежный тон. Красивый изгиб рта в улыбке и мягкое по-королевски текущее по его венам спокойствие. Всё это было лишь дорогой вылепленной вуалью. Лиам, чей образ походил на ангела только со срезанными крыльями — в мгновение переобулся в ангела смерти. Она это чувствовала. Всем телом. Каждой клеткой организма. В Лиаме было что-то. Что-то неконтролируемое и непредсказуемое, хорошо спрятанное под аристократичной белой кожей. И несмотря на то, что Лиам оставался полностью запечатанной книгой для неё — её тянуло. Страшно. Тянуло к нему. Воздух вокруг него буквально омывал её горячей волной, от которой в позвоночнике что-то плавилось. И кажется. Только кажется. У неё чертова проблема, кажется… Эта мысль заставляет тяжело всхлипнуть Селену, прикрыть глаза так, что мокрые густые ресницы касаются линии покрасневших щёк. Она дрожит и сжимает ладони в кулаки, сильнее сворачиваясь в клубок. Лиам её. Он не твой. Селена все сильнее стискивает руки. Искусанные губы подёргиваются и слёзы по-новой ползут по коже, скатываясь за воротник тканевого платья. Лиам принадлежит Лилит. Так было всегда. Есть. И будет. Осознание этого заставляет тяжело выдохнуть и покачать медленно головой, делая пару выдохов сквозь зубы. Кончик язык горчит, Селена тяжело сглатывает. Перед глазами вспыхивает лицо Лиама, идеальное и холодное. Его расширенные глаза и сузившиеся зрачки, когда она не позволила ему отпрянуть от себя, глубоко вталкивая в его тёплый рот язык. Впервые прикасаясь к нему так откровенно, пробуя какой он на вкус. Указательный палец прикасается к нижней губе. Вкусный. Полнящий огненный привкус охватил её, стоило им обоим въестся в рот друг друга. Селена снова откидывает голову назад и выдыхает тихий стон в потолок. Горячее и частое дыхание разрывает тишину спальни. Его длинные пальцы сжимающие бёдра, держащие её навесу. Горячий узел скручивает низ живот, и черт - Селена понимает, что начинает жалко задыхаться в собственных хрипах. Его горячий влажный рот, прижатый к её рту. Селена прикрывает трясущейся рукой рот, чувствуя, как внутри скапливается густая слюна. Её сосуды готовы прям сейчас лопнуть к чертям собачьим. От херачащего напряжения. От гребаной жалости к себе и своим вульгарным дешёвым желаниям, которые скоблятся по коже, перерезая всякий здравый смысл. От маслянистого тягучего возбуждения, вбивающегося в каждую вибрирующую мышцу. Психически. Нездоровая. Одержимость. Которая капитально сносит ей крышу. И сейчас. Господи. Господи... Её тело физически не справляется с давлением — горячее — такое неправильное возбуждение перекрывает все. Боль, обиду, осознание какой-либо реальности. И ей нужно. Нужно прямо сейчас. Хотя бы немного отвлечься от дерьмовой действительности и вдариться с головой в грязную больную фантазию о нем. Селена, шмыгая покрасневшим носом, сквозь слёзы осторожно раздвигает колени в стороны. Она пытается воспроизвести в потускневшем сознании куски образов часовой давности. Её рука скользит между ног, залезая под длинную юбку платья, костяшками пальцев касаясь себя там, и проводя по влажному промокшему белью скользким движением, чуть сдвигая мешавшуюся ткань вбок. Пытается. Пытается вспомнить. Как он буквально не мог оторваться от неё, дрожа от возбуждения. Пальцы рук касаются себя наконец-то внутри, и все сжимается от перепачканной влаги, сочащейся прямо на согнутые пальцы. Селена подавляет нахлынувшее смущение и погружается первым пальцем во внутрь. Ох. Её на секунду пробивает судорога. Дрожь. Селена впивается зубами в изодранную нижнюю губу. Прикуси немного сильнее и польется вишнёвая кровь. Глаза сами собой закрываются. Представь, что это его пальцы в тебе. Дыхание застревает где-то на уровне глотки. Представь, что это он сейчас разводит твои ноги шире, скользя длинными пропитанными огнём пальцами по внутренней стороне бедра. Медленно наглаживая, выуживая раздражённую реакцию. Селена прижимается спиной к двери немного сильнее, проталкивая второй палец в себя и - о - болезненное шипение вырывается сквозь сомкнутую челюсть. Слишком. Это было слишком давно, когда она в последний раз была с кем-то. Селена давится душным воздухом, и начинает двигать пальцами, жадно вдыхая, открывая рот в прибитых, скомканных, терпких. Боже мой - что со мной творится. Стонах. Они вколачиваются ей прямо в барабанные перепонки, сжевывая оставшиеся разумные нити мыслей. Представь, как он бы взял тебя прямо на этом полу. Воздух почти перекраивается, становится гуще, горячее. Душнее. Дышать невозможно - почти невозможно. И Селена практически задыхается, а в голове зажигаются новые образы - что её пальцы сменяются его длинными горячими пальцами. И она скулит нетерпением в потолок, засаженной на его пальцы. И движения были бы ловкие и сильные. Скользящие внутрь, в само тепло, достающие до каждого сантиметра её жара. Быстро. Дико. Непрекращающе-бешено. До вспарывающей боли внутренние органы. Её пальцы грозятся предательски онеметь, но Селену это не останавливает. Селена выталкивает кончик языка, облизывая губы, и чувствует как глубоко ударяет её эта мысль. Его вкус все ещё на ней и это буквально сносит башню. И это так… так ошеломляюще-правильно и грязно. Сознание сворачивается от вновь вдалбливающегося возбуждения. Её колотит. С его вкусом. С призрачным ощущением его пальцев в ней. Увидь. Собственными. Глазами. Как Лиам будет брать тебя. Нетерпеливо. Молча. Скользко и мокро. Его ледяные глаза, пышущие этим спокойным льдом, вжирали бы в себя её взгляд. Ни на секунду не отрываясь друг от друга. Смотри на меня. Смотри на меня. У Селены закатываются зрачки под веки, и она вся дрожит, прижатая к двери. Пальцы неумолимо двигаются внутри, окунаясь в горячую влагу, и Селена снова стонет. Увидь это. Посмотри. Представь. Как ты и Лиам задыхались бы от дохнущего дыхания между вами, срываясь, откидывая рассудок, слетая на рваные движения. Вообрази. Как Лиам бы вламывался в тебя, прорезая влажным толчком новорожденную тишину, вталкивая в твёрдый холодный пол глубже, грубее, жёстче. До разодранных капилляров в глазах. Как бы облизывал мочку уха. Как бы делал тебя своей. О, Боже мой-й. Это сшибает мозги, и Селена снова ударяется затылком о дверь от грязных, грязных, таких грязных-безумных движений пальцев внутри себя. Онемение. Горячее скольжение. Глухие звуки. Врежь это в сознание. Как его бледная кожа спины, рук, плеч, шеи - окрасилась бы в красный. Как его влажные глаза истерично бы выискивали твои собственные. Вены на руках вздуваются от напряжения, и Селена почти не чувствует руки. Как он впечатал бы твоё лицо в пол, вдалбливая изношенными сильными толчками, вталкивая в потемневшее грязное безумство от единения, от ритма, от дроби непрерывающихся мокрых движений друг к другу. Сплетаясь. Утопая. Перетягивая кольца воздуха и вонзая ногти в кожу. Селена, смотри. Как Лиам набросился бы на тебя последними рывками, добивая, почти ломая до хруста. Вжимая в гребаный мокрый пол крепким телом - дорываясь до глубины, до самой сути, растягивая широкими глубокими толчками, ударами, сминая до ломоты. Разрывая тебя полностью. И - о, да-а-а. Прямо сквозь зубы, на выдохе, сорванным голосом: — Лиам-м-м-м! Селена кончает, прикусывая язык, падая на пол вздымающейся грудью, двигая рукой вверх и вниз в последний раз, прежде чем перестаёт полностью ощущать правую руку. Её скручивает сырой судорогой, и Селена на мгновение прикрывает дрожащие веки, прижимаясь щекой к ледяному дереву пола. Холод ледяным крошевом впитывается в кожу, приводя воспалённый мозг в сознание. Селена распахивает глаза. Подносит ту самую руку к лицу. На пальцах видны следы влаги, блестящие капли собираются возле заострённых ногтей, и Селена, выедая уставшим взглядом каждый сантиметр руки, грустно хмурится. Жалкая. Слабая. Слёзы снова начинают скатываться вдоль гладких щёк. Какая же ты жалкая. Выделывать такое, представляя человека, который тебя недавно отверг - выше глупости и ниже самого дна. Недостойно. И тошнотворно. Уголки глаз наливаются солью и Селена закрывает глаза, подавляя рвущиеся наружу всхлипы. — Лиам… Селена упирается лбом в пол, добела сжимая деревянную поверхность. Другой рукой прикрывает глаза от резкого головокружения. — Прости меня. И слёзы снова хлынули из глаз.

***

Время съедает два дня. Селена не покидает спальню в эти дни. Сама альтернатива столкнуться со спокойным взглядом, в который проливается каждый раз холодное безразличие, стоит ему впиться ей в лицо - вызывает укачиваемое чувство тошноты. И щемящее желание вонзиться ногтями в горло. Ну уж нет. Она не хочет видеть его. При этом всем, Селена никогда не была знатной трусихой. Но пересекаться с Лиамом снова, хотя бы даже в коридоре, мимолётно, лишь глазами, звучало губительно для её итак насквозь выдранного усталостью рассудка. Тяжелая твёрдая усталость вшивается в сами кости раньше, чем Селена того замечает. Она мало спит. И почти не ест, гордо игнорируя появляющийся три раза в день поднос с едой около двери. Игнорируя мягкий стук дверь, звенящую тишину ожидания, а потом звук почти кошачьих бесшумных шагов, скрывающихся от её комнаты. Ей не надо открывать дверь, чтобы узнать, кто это. Она знает. Знает. Поэтому презрительно отворачивается, зажимая уши холодными ладонями, стоит руке по другую сторону постучаться в её дверь. Она чувствовала его присутствие ещё некоторое время после молчаливого бездействия с её стороны. Каждый божий раз. Он стоял там и смиренно ждал. И запах. Он оставлял вечно этот запах, выворачивающий её легкие наизнанку. Запах апельсиновой цедры и ванили. Который просачивался прямо в корку дубовой двери. Задохнуться. Легче задохнуться от его запаха. И самое интересное, что он молчал. Ни разу не смел подать голос с того времени. В хищной уверенной манере выжидал, не произнося ничего и не отходя от двери. Тем самым, разжигая в Селене ещё большее раздражение, раскатанное углями внутри вен. Прочь. Вон из моей головы. Я не хочу думать о тебе. Небуду янебуду этогоделать. Селена глухо стонет и качает медленно головой. Присаживается на застеленную постель, устремляя взгляд на развёрнутый бархатно-белый платок и ключ, завёрнутый в него. Бархатно-белый. Словно цвет его кожи. Ч-черт. Тебя дери. Желание. Плотное, такое осязаемое. Оно сидит в крови, в черепной коробке, в сердце. Нет. Нет. Нетнетнетнетнет. Убирайся. Нахер. Оставь меня в покое. Селена сжимает крепко зубы. И прищуривается. Рука тянется к ключу, беря его в ладонь. Старый металл обдаёт кожу холодом, но Селена не подаёт положенного виду, и пристально всматривается. Обыкновенный изношенный временем ключ с ржавчиной по бокам и потертой бронзовой краской. Ничего интересного. Кроме того, что именно им можно открыть. Девушка какое-то время вертит в руках ключ, нахмуривает лоб, сжимает плотно губы, выгибая темную бровь. Этот ключ от библиотеки Жозефины. Селена поднимает твёрдый взгляд на запертую дверь. Уголок губ плавно подергивается вверх. — Время нарушать правила. Острая улыбка не видна, однако… Ощущается в голосе.