Последний октябрь

« Если тебе больно, то мне тоже. Если ты напуган, то я уже иду. Просто вернись домой » Лера возвращается домой почти ночью – на носу у неё сессия, она совсем забросила свой канал, и у неё всё ещё болит плечо: Алтан дерётся отменно, почти без горечи мысленно отмечает она. Ей всё ещё чудится дерзкий взгляд, в котором отчётливо проступает превосходство, она всё ещё помнит свой отчаянный рык, сжатые до боли пальцы на рукояти катаны, распахнувшиеся вдруг багровые глаза. ...В руках у Макаровой – стопка медицинских книг, которые она удерживает одной рукой, балансируя и пытаясь открыть дверь. Замо́к долго не поддаётся, но она не собирается звонить в звонок – не хочет будить. Им нужен отдых. В тишине прихожей слышится лишь мерное успокаивающее тиканье. Сердце Леры перестаёт отбивать бешеную канонаду, руки не трясутся. Она кучей сваливает учебники и пособия, рюкзак, сумку с ноутбуком и какой-то пакет прямо на пол и устало сползает по стене следом за вещами. Она сильная. Она справится со всем этим дерьмом. Ей некому рассказать – но она сама себе врач! Сама себе учитель! Она самая сильная! Самая смелая! Самая! Самая! Самая... По лериным щекам начинают бежать осточертелые солёные капли, она долго и болезненно всхлипывает. Два чёртовых месяца, и эта адская мозгорубка закончится. Всего два. Чёртовых. Месяца. Она повторяет это, как манифестацию, как заговор на удачу. Не верит ни в бога, ни в магию – но иногда ей так хочется возложить всё на чьи-то чужие сильные плечи, чтобы этот кто-то страдал и уставал за неё. Она, блять, просто хочет выспаться и отдохнуть. Всего неделю, она что, многого просит?! Бессильно шибает кулаком по стене, собираясь разбить свои грёбаные руки в мясо... И встречает только тепло чужой ладони. Макарова одурело оборачивается, рефлекторно запуская руку в нагрудный карман со складным ножом, но, увидев вымотанный взгляд голубых глаз, расслабляется. Всхлипывает снова. – Прости... те. Босс. Разумовский тихо усмехается, откидывает голову на стену, да так и съезжает вниз, усаживаясь рядом. – После всего этого дерьма... Давай на ты, хорошо? – хрипло говорит он. – Хорошо, – выдыхает Лера. Они молчат с минуту, оба расслабляясь и наполняя сознание мерным цокотом размеренных стрелок. – Почему не спишь? – шёпотом интересуется она. Ей действительно интересно – эти двое, по её рассчётам, должны сейчас дрыхнуть без задних ног, наслаждаясь друг другом. Разумовский тихо, почти безумно смеётся. Проводит дрожащей ладонью по осунувшемуся лицу. – Валер, блять, серьёзно?! Я же теперь _вообще_ никогда не засну, очевидно же! – Что? – Лера сводит брови в непонимании. Серёжа недолго молчит, неосознанно комкая край расшитого золотыми орхидеями халата. Макарова едва не усмехается от ассоциации. – Валер, я... Я на него, пистолет на него, Валер... – отчаянно и почти полоумно шепчет гений, его голос становится всё сильнее. – Я блять почти выпустил в него... шестую... Ещё бы миг... один миг только... он бы... Я... Это же, чёрт возьми, не Птица даже был! Руки не дрожали, блять! Это же... я... Господи блять, Валера! Он выкрикивает её имя громче выстрела, отчаяннее пущенной себе в висок пули. Глаза у него безумно расширены, руки ходуном носятся бездумно по скривившемуся в смертельно-болезненной гримасе лицу. Макаровой на секунду становится страшно, и в животе холодеет, ударяя под дых ледяной волной. Она медленно втягивает воздух – по грамму, по чуть-чуть, чтобы не сорваться в панику вслед за Разумовским. Она отчаянно пытается успокоить себя, потому что сейчас вот ей нужно будет успокоить ещё и босса – а она понятия не имеет, как! Они неосознанно сцепляют мокрые от страха холодные ладони и отчаянно трясутся, будто два осиновых листа на мёрзлом февральском ветру. Они ощущают себя также, до жути одинаково – будто снег уже сошёл, поманив яркой весной, но вот... грянули вновь заморозки, прижали к земле тонким убийственным льдом трясущиеся от страха первые травинки. Они чувствуют себя этими травинками. Им страшно, им очень страшно, очень холодно... – Так, и что это тут у нас? – неожиданно звучит над их головами ворчливый голос. Они одновременно вскидывают покрасневшие глаза, где отчётливо мелькает животный страх. Олег глубоко вздыхает, поднимая этих двоих как котят за шкирку и, подталкивая в спины, пихает в сторону кухни. Серёжа оборачивается к нему, вскидывая на него болезненно-озадаченный взгляд, медленно переводит взгляд на перевязанное плечо. Его глаза расширяются, он порывается отчитать Олега, даже рот открывает, но... – Серёж, а мне сто́ит ревновать? – буднично интересуется Волков, насмешливым взглядом указывая на всё ещё сцепленные руки Леры и Серёжи. Те отдёргиваются, будто ошпаренные, и напуганно смотрят на мужчину. Олег подавляет желание закатить глаза. – Да шучу, чудики. Пойдёмте, чаю вам сделаю. *** Чайник тонко посвистывает на плите, закипая, окно запотевает мягким пушистым одеялом, и с улицы лишь доносится далёкое-далёкое завывание пожарной сирены. Все трое молчат, ошарашенные произошедшим. У Макаровой в голове первозданная пустота без намёка хоть на что-то, но в то же время бешеный клубок мыслей крутится сумасшедшим волчком туда-сюда, больно стукаясь о виски́. Она зажмуривается, выглядит совсем жалко и растерзанно. – Валер, чай пей, – звучит над её макушкой спокойный глубокий голос, и прямо под носом у неё возникает ароматно булькающее крошечное море с плавающим плотиком-лимоном. Она тихо вздыхает. Поднимает глаза: Олег ставит перед Разумовским его чашку, проходится ладонью по усталому лицу, сметая налёт тоски, улыбается уверенно и мягко. Сергей вздыхает глубоко, раздувая ноздри, кажется – вот-вот всплакнёт. Но нет: на его лице появляется слегка вымученная, но искренняя улыбка, он возвращает Волкову касание, мимолётно пробегаясь тонкими пальцами по небритой щеке. Только тогда Олег отпускает его взгляд – лишь убедившись, что всё в порядке. Лера снова прикрывает глаза, опять оказываясь в круговерти непонятных мыслей. Она не может зацепиться ни за одну из них, будто находясь внутри смерча. Вокруг летают обрывки, ошмётки, куски плоти и распускающиеся бутоны пуль, чьи-то взметнувшиеся чёрные будто вороново крыло косы... – ...Земля вызывает Валеру, приём! – Олег бесцеремонно стучит пальцем прямо по её макушке. – Пей чай. Потом серьёзный разговор будет. Вопреки своим словам Волков мягко улыбается, что-то напевая себе под нос – Лера с удивлением узнаёт "Знаешь ли ты". Это заставляет её нервно хмыкнуть, скрывая ухмылку за огромной чашкой. Она вдруг осознаёт, что не смогла бы вот также – отдавать себя безраздельно, безвозвратно, не смогла бы в совершенстве дополнять и принимать. Это осознание вдруг пронзает её как молнией среди ясного неба. – Блять, я кажется... Она поднимает ошарашенный взгляд, натыкаясь на внимательные карие глаза, которые, кажется, не сводили с неё взгляда. Олег вопросительно выгибает густые брови. – Валер..? – Разумовский сбоку мягко трогает её за плечо. Лера, всё ещё шокированная своим открытием, растерянно переводит взгляд с одного на другого, медленно выговаривает: – Я, кажется, асексуал... и аромантик. В кухне повисает долгая тишина. Часы продолжают отбивать солдатский марш, но это лишь помогает Макаровой привести мысли в порядок. Бесконечно крутящая карусель резко замирает. Мысли по привычке ещё скачут пару минут, но потом оседают, будто осенние листья, планирующие на землю с обледенелых ветвей. – Пиздец. – Валер, это нормально, – выдыхает сбоку Разумовский. Девушка угадывает в его голосе что-то странное, оборачивается... Серёжа смеётся! Тихо, почти неощутимо подрагивают сильные плечи, губы дрожат в нервной усмешке. Макарова переводит непонимающий взгляд на Волкова, в чьих глазах начинает проступать ужас. – Серёжа, нет-нет-нет... Серый, тихо! – гаркает он. Разумовский резко замирает, скованный его стальным голосом. – Не смей! Я... я сейчас... Волков срывается с места, уносясь куда-то в комнату, шипя от боли во всём теле. Гремит баночками, шуршит чем-то, матерится, роняет какие-то книги... Лера со страхом переводит глаза на Серёжу и вдруг осознаёт – бомба замедленного действия. Вот что он такое, этот Разумовский. – Господи... – испуганно шепчет она. Не знает, взять ли его за руку или убежать к чёртям в комнату и забиться под кровать. Сергей качается из стороны в сторону, как псих, обхватив себя руками, мантрой повторяя «шестой не было, шестой не было, шестой...». – Разумовский, мать твою, жри свои грёбаные таблетки, идиот! – Олег проносится через кухню, беспрекословно сводит брови. Почти силой открывает рот Разумовского, чьи глаза вдруг злобно блестят в свете кухонной лампы. – Не смей, блять, даже думать, придурок! Самолечением он тут занимается! – Волков закладывает таблетки в рот парня и ладонью зажимает ему рот. Тот бешено рычит сквозь его руку, из его глаза начинают течь злые слёзы. Волков резко усмехается, перехватывая протянувшиеся к нему запястья, шипит змеёй: – Не отпущу пока не проглотишь, идиот. Ещё минуту Разумовский щурится яростно, брыкается, а потом сдаётся, покорно опуская руки и безвольно стекает ниже. В гробовой тишине слышно, как он сглатывает. *** Немного позже, когда отъистеривший Разумовский уложен спать, напичканный снотворным, они остаются в кухне вдвоём. Чай давно остыл, Лерино сознание тоже охладело и успокоилось. Её слегка мотает из стороны в сторону, лицо устало обвисло и посерело, в глазах застыло тупое безразличие. – А теперь разговор, – требовательно, но тихо говорит Волков. Макарова вздыхает. Точно не отвертеться. – Олег, давай завтра, мне ещё поспать бы... – Вот именно! – неожиданно жёстко заявляет мужчина. – Тебе бы поспать, Валер. – Что ты... – недоумённо бросает она, не закончив. Волков смотрит на неё так будто уверен, что сейчас она начнёт осыпать его градом громких оскорблений или ещё что похуже. Девушка напрягается. – Я позвонил в вуз, – начинает Олег. – Сказал, что две недели тебя не будет из-за болезни. Дал одному докторишке десятку в обмен на справку. В голове у неё совсем пусто – до слёз больно не ощущать назойливо крутящихся мыслей. – Зачем? – жалко скулит она, едва сдерживая слёзы. Волков вздыхает так сочувственно и добро, что у неё в сердце взрывается граната. – Ты очень устала, Валер. Хочешь ты того или нет, но ты нам с Серым как ребёнок. Мы очень за тебя переживаем, – Олег накрывает её ледяную тоненькую ручку своей большой горячей ладонью. Его голос сочится уверенностью и спокойствием. – Тебе _необходим_ отдых. Ты замечательно справляешься, но все твои успехи не будут иметь никакого смысла, если ты перегоришь. Такие звёзды, как ты, не должны гаснуть из-за всякой чепухи. Макарова зябко ёжится, сжимая челюсти и стараясь не дышать. Знает – если вздохнёт чуть глубже, то сорвётся. Боится поднять глаза – уверена, что взгляд у Олега _слишком_ поддерживающий. – Ты можешь поплакать, если хочешь, – выстрел в грудь. В самое яблочко, чёртов Волков. Из глубины её нутра прорывается застарелая истерика, взрывается фонтаном уродливой скопившейся боли. Она кривится, отвратительно корчась от раздирающего кишки отчаяния, ей кажется, глаза вырвутся из глазниц, так ей больно. Лера чувствует на своих плечах сильные руки и тоненько пищит, ноя почти фальцетом. Мужчина мягко заключает её в объятия, баюкая и защищая от всех бед. – Ты отлично справляешься, Валер, ты большая умница, ты замечательная, – быстро шепчет Олег, гладя дрожащую спину. – Ты самая сильная девочка, которую я знаю. Ты делаешь столько всего, что мне и не представить. – Олег, мне так плохо, – хрипит она сорванным голосом. Выходит карканье воронье, но мужчина понимает её, как и всегда. – Я так не могу больше... я не могу больше, не могу, не могу, не могу... – Тебе и не нужно, дорогая, – мягко шепчет Волков, укачивая её, как ребёнка. Она не помнит, чтобы мать или отец когда-то её также баюкали в объятиях. Ей так сильно этого не хватало, она и сама представить не могла, насколько. – Мы с Серым очень тобой дорожим и не хотим, чтобы тебе было плохо, – осторожно продолжает Олег. – Всего две недели дома, можем тебя на море отправить, если хочешь... – Нет! – перебивает Макарова, вскидывая на Волкова покрасневшие глаза. – С вами хочу, а уезжать никуда не хочу! И выглядит как маленький побитый щенок. Мужчина мягко усмехается и своими большими ладонями стирает с её щёк всю старую тоску. – Значит дома оставайся. Только мы втроём, чай и фильмы. Обещаю. Лера тяжело выдыхает, приваливаясь к сильному перевязанному плечу. Верит. Верит каждому его слову – потому что семья никогда не предаст её надежд. Тонкая пелена между сном и явью уплотняется, туманом укутывая измучанное сознание. «Прости», – шепчет Лера одними губами, глубоко вдыхая запах бинтов и мази, и засыпает, наконец, откинув все тревоги. « Она скрывается, как призрак. Знает ли она, что мы тоскуем также? Просто вернись домой » © SYML «Where is my love?»