Последний октябрь

▶️ Кино «Красно-жёлтые дни» ▶️ Сплин «Выхода нет» ▶️ Пикник «Я почти египтянин» * * * Вадим – не идиот. Алтану это давно пора бы понять, только парень отчего-то игнорирует тот факт, что магистра исторических наук кому попало не дают. Для этого нужны мозги, и они у Вадима есть, да ещё и в таких объёмах, какие Дагбаеву у него и не виделись. Вадим – не идиот. Он прекрасно видит, что Алтан не изменился ни капли, каким был в шестнадцать, таким и остался. Ну и что, что суровая Баатарова выучка вытравила эмоции с породистого лица, что жесты стали выверенными, а ухмылка жёсткой? Что же, если фиалки в оранжерее заменились придирчивыми драценами, а блокнотики с записями о цветах – дорогущими раритетными книгами? Разве это важно, что даже по утрам теперь бархатный шёлк чёрных волос сплетён в тугие косы? Разве это что-то значит, если абсолютно каждый кругом убеждён, что от прежнего Алтана ничегошеньки не осталось в этом статном, грозном мужчине? Что же, если Вадим не идиот и видит намного больше? Алтан прогоняет вечером, не позволяя остаться на ночь, а в спину смотрит так тоскливо, что у Вадима сердце жмёт. А Вадим помнит, как раньше он прижимался к боку, разгорячённый, млеющий, и щекотно тыкался носом в шею, выпрашивая ещё немного ласки – Вадим никогда не отказывал. Он бы и сейчас остался, да только слишком уж хорошо знает мальчишку: ему надо самому́ решиться, самому́ попросить, чтобы без помощи. Вадим ждёт. Алтан просит помочь с цветами, вручает лейку, коротко бросается указаниями – куда, что, сколько полить. Говорит, сам не успевает. Говорит, много работы. Говорит, что Вадиму доверяет свои цветы только потому, что раньше Вадим уже занимался ими. Говорит – а в глубине багровых глаз отчаянно течёт грусть по тем временам, когда Вадим помогал иначе. Когда лейку держали в четыре руки, когда Вадим обхватывал тонкую талию краснеющего паренька, чувствуя на своих больших ладонях его направляющие пальцы. Когда зажимались прямо в оранжерее, прячась от Баатара за огромным комнатным деревом. Сейчас Дагбаев прячется от Вадима – за деревом намного больше. Алтан просит почитать вслух. Мол, времени в обрез, надо успеть планы составить, операцию подготовить, а ещё не забыть порыхлить цветы и, естественно, стрелочки нарисовать самые-самые идеальные. Алтан просит почитать что-то по садоводству, но Вадим только глаза закатывает и достаёт с полки «Возвращение короля». Мальчишка даже на секунду отрывается от дел, заслышав знакомый до боли текст, смотрит пристально и изучающе, а потом продолжает заниматься делами, слушая мягкий голос Дракона. Он очень хочет – Вадим отлично это видит, не тупой же – отложить все дела (не такие уж они и важные), усесться рядом, привалившись к тёплому боку, и восхищённо слушать о чудесных похождениях Братства. Хочет забыться в бесконечных речах о прекрасных эльфах, трудолюбивых гномах и чудны́х хоббитах. Но нет – Алтан лишь краем уха (убеждая себя в этом, думает Вадим) слушает мерный глубокий голос, подводя глаза каялом, и очень сильно старается делать вид... Делать вид, в общем. Вадим ждёт. Вадиму иногда даже кажется, что Алтан действительно изменился. Что эмоции не вползли вглубь, а правда испарились, как вода в сорокаградусную жару. Что слушать рассказы о хоббитах ему нравится и так, краем уха, а копаться в оранжерее одному, и правда, круче. Это чушь, конечно, совершенная. А если посмотреть чуть внимательнее – всё та же тоска в глазах, всё то же юношеское любопытство к книге, которую знает наизусть, то же фантомное ощущение дыхания в шею и больших рук поверх собственных тонких пальцев. Вадим, блять, ждёт. Алтан теперь слушает Порнофильмы (старательно игнорируя белые крылья, и утопание в омуте, и что соскучился), слушает Пилотов и Синатру. Вадиму нравится, конечно, это же классика (даже Порнофильмы, убеждённо думает он), это красиво и эстетично, и очень Дагбаеву подходит. Только иногда колет мерзко где-то глубоко, потому что раньше Алтан слушал Цоя, Сплин и Пикник. Вадим помнит отлично, как они однажды свалили на месяц – о, это был самый охуенный ноябрь в их жизни! – далеко в деревню, взяв с собой по небольшому рюкзаку с самым нужным. Отрубились от мира на долгие тридцать дней, обошли все леса, поля, целовались под последним листопадом, и трахались прямо в лесу, у дерева. Было жутко неудобно, кололось, но зато смеялось, очень тепло целовалось и очень сладко сжимало судорогой всё внутри. Потом они заблудились и три часа плутали прямо рядом с домом – пока из динамиков почти севшего мобильного негромко болтало о том, что будет после красно-жёлтых дней, и о том, что выхода нет, и что кто-то там – как египтянин. И последний листопад кружил над их головами, жёлто хохоча осенние песни. Вадиму никогда не говорили, что мальчикам (особенно мальчикам за тридцать пять) нельзя плакать, но сейчас это было бы кстати: потому что плакать совсем не хотелось, но из глаз всё равно текло. Просто Дагбаеву нужно время, убеждает себя Дракон. Просто нужно подождать, убеждает себя Дракон. * * * Спустя год ждать становится невыносимо. Спустя ещё полгода – почти отчаянно. А после мясорубки с Волковым и его бешеным рыжим – попросту опасно для нервов и кожи лица. Вадим понятия не имеет, как заговорить, что сделать, поэтому решает... напиться. Глупо, конечно, по-детски: ему, блять, уже не двадцать, чтобы решать всё бухлом. Но отчего-то кажется, что иначе его слушать не будут. Вообще-то, Дракон не пьёт. Последний раз он бухал ещё в студенчестве, после сдачи диплома, а потом – армия, наёмничество, всё завертелось, и пить не было ни повода, ни желания. К тому же, его юный босс к двадцати трём успел нажить себе столько врагов, что Вадиму, как его главному телохранителю, требовалось каждую секунду времени быть в боевой готовности. Что ж, теперь Вадим пьёт, потому что Вадим устал и больше не может вывозить это дерьмо на трезвую голову. Его выносит с четырёх шотов. Он вяло отбивается от льнущих к нему девиц, пьяно бормоча, что в отношениях, плетётся домой кое-как, полагаясь только на мышечную память: дом (Алтана, свой, общий, какая к чёрту разница) он найдёт даже мёртвым. Восстанет и притащится к боссу, чтобы умереть в его ногах, как верный пёс. – Вадим, это ты? – спрашивает Алтан, появляясь на пороге. – Вадим, ты пьян? – удивлённо бросает Алтан, подхватывая заваливающегося мужчину. – Вадим, тебе надо в постель, – тихо говорит он, кажется, совсем не зная, что ему делать. Вадим видел некоторое дерьмо в своей жизни, но блевать ебалом в унитаз, вроде, даже хуже. Ситуацию контролировать не получается, это сродни сексу с обездвиживанием, только приятного тут мало. Мало, но есть: рука на плече, влажное полотенце, утирающее блевотину с лица, ласковый шёпот на ухо и мягкий поцелуй в висок. Дракон замечает отстранённо, что Дагбаев даже не морщится брезгливо, как делает это обычно – только смотрит широко распахнутыми глазами, переживает и старается помочь. Совсем юный, совсем несчастный и совсем не холодный. Дракон отваливается к стене, устало выдыхает. В голове тихий звон и сплошное месиво из обрывков глупых мыслей: сформулировать что-то одно не выходит. – Вот бы ты всегда был таким, – наконец выдавливает из себя Вадим, не понимая, как пьяный организм умудряется говорить вполне чётко. И ещё: – Вот бы не закрывался, хотя бы от меня. И ещё: – Жаль, что тебе и так нормально. И ещё, самое болезненное: – Я скучаю. Алтан садится рядом, пачкая кромку домашних штанов в грязи на полу. Приваливается плечом к крепкому Драконову плечу, сцепляет ладони в замок, смотрит в пол. Совсем не такой бездушный, удовлетворённо думает Вадим – значит, не ошибся, значит, и правда не идиот. – Я не уверен, что тебе это надо, – говорит мальчишка едва слышно. Пьяное сознание с трудом улавливает отзвук знакомого голоса, но Вадим напрягает все свои немаленькие мозги, чтобы разобрать каждую букву. – Тебя, кажется, устраивает, что мы не обнимаемся, – фразы выходят отрывистыми и короткими, как болезненный кашель. – Что ты не остаёшься на ночь. Что цветы сажать не помогаешь. Что слушаю твоё чтение вполуха. Что Цоя не слушаю. Что не целуемся просто так. Вадим кладёт голову ему на плечо и тихо вздыхает. Где же они оказались? Почему всего за несколько лет всё стало так муторно-тускло? – Золотце, я... мне нужно, правда. И обниматься, и спать до утра с тобой, и Цоя слушать под дурацким листопадом, – он бесцельно трётся носом о плечо, обтянутое тканью драконовой (ух ты!) футболки, и добавляет неслышно: – Я рад, что не ошибся. Рад, что _ты_ всё ещё здесь. Алтан судорожно всхлипывает, пока Вадим гладит его по рукам, перебирая пальчики. А мальчишка не знает, куда себя деть, как сказать, что сделать – Дракон видит, сквозь закрытые измождённо веки, видит, как у того всё внутри трещит по швам. Как расходятся края зашитых ран, как начинает алым течь восторг, как пламя зажигается где-то глубоко, намного глубже сердца и души, как фиалки распускаются, напитанные каждым судорожным вздохом и всхлипом, как над ними тихо разливается мелодия красно-жёлтых дней. Это потом, наутро, Вадим проснётся в чужой постели, ласково обхватывая краснеющего мальчишку у себя под боком. Это потом они потащатся на кухню, и, пока Вадим будет готовить оладушки (алтановы любимые, банановые), Дагбаев будет сидеть на барной стойке, тихо подпевая Цою из динамиков почти севшего мобильного (забыли зарядить ночью). Это утром Вадим предложит повторить «их» ноябрь и свалить подальше, бросив все дела на Юму. Это уже позже, в марте, они поймут, что ноябрь затянулся, и возвращаться не хочется. И потом Юма тяжело вздохнёт в трубку, обещая держать всё в своих руках. Уже в июле Вадим будет ласково держать тонкие пальцы своими большими ладонями, помогая пересаживать цветочки, будет рассказывать на ухо по вечерам о загадочных приключениях Братства Кольца. Это будет потом. А сейчас у них – капелька неуверенности, сладко тянет где-то в животе и скребёт на душе. Сейчас – крепко сплетённые пальцы, и молчаливая грусть, и поцелуи просто так. Сейчас – над ними фантомно кружит последний этой осенью жёлтый листопад.