Последний октябрь

« Сцепляю кулаки, пока они не побелеют. Покажи свои мне зубы, но не кусайся. Я топчу ромашки во сне; Выпускаю безмолвный крик » © Sir Sly «All your love» « Подари мне любовь, разбивая руки в кровь – Я готов быть твоим ветром попутным. Приручи мою душу. Я прошу тебя – послушай сердца зов. Ты – всё, что мне нужно » © Miyagi & Andy Panda «Бонни» В глубоком детстве мама рассказывала Серёже сказки. Она обещала, что малыш обязательно встретит ту самую, и она обязательно будет похожа на Венеру со старой репродукции «Рождения» над серёжиной кроваткой. – Ты услышишь её, милый, – тихо говорила она, выкладывая на тарелку блинчики. По кухне носился приятный аромат, и уходить в школу совсем не хотелось. – Когда она будет чувствовать что-то особенно сильно, ты поймёшь... Только это редко бывает, не удивляйся! – она поцеловала его в рыжую макушку и обняла со всех сторон своей заботой. – Люди, к сожалению, так редко чувствуют что-то настоящее. Мама любила серёжины волосы: гладила их перед сном, трепала всклоченные пряди, проходя мимо, бережно расчёсывала по вечерам, тихонько напевая инди нулевых. И Серёжа ей был благодарен, правда, он хотел бы поклясться. Серёже четыре, а он и понятия не имеет, как скоро его мир развалится. *** Но когда тебе восемь – чувствуешь себя невероятно взрослым, и все одноклассники утверждают, что уже слышали своих соулмейтов. Хвастаются, что те думали о поцелуях, хихикают, смеются. Серёженька рад даже, что он тот-самый-тихий в этом классе, и некому у него спросить, что же думает его соулмейт. Серёженьке было бы стыдно за глухую тишину. – Добрый день, дети, – устало и безразлично бросает Мария Васильевна унылым утром первого сентября. Не глядя на детей машет, чтобы садились, и подталкивает к доске хмурого мальчика, на вид старше Серёжи на пару лет. – Ребята, знакомьтесь, это Олег Волков, он из детдома и будет учиться с нами, Олег, сядь с Серёжей. Монотонный голос учительницы иглой врезается в сознание мальчишки. К нему? Почему? Он же такой... – Как зовут? – бросает мальчик, складывая портфель рядом. Он не дружелюбен и не вежлив, но Серёже это и не нужно. Он рад, что тот не будет лезть. – Сергей Разумовский, – пафосно бросает рыжий, тут же утыкаясь носом в тетрадь. Под однообразный бубнёж Марии Васильевны спать хочется немилосердно. С Олегом Волковым Серёжа не перебрасывается ни единым словом в ближайшие четыре года. Они негласно соглашаются не надоедать друг другу, и всё делают молча. Молча кивают на первом уроке, молча разделяют парту на две условные части. Молча слушают педагога – и молча смотрят убийственным взглядом на придурка, снова докопавшегося до длинных рыжих волос. Их одноклассники уверены, что они не друзья, и даже не знакомые – но почему-то поток привычных насмешек над Серёжей под ледяным волчьим взглядом резко уменьшается. *** Когда тебе двенадцать, ты хочешь иметь друзей. Они впервые начинают разговаривать только в пятом классе: случайно выходит. Их обоих незаслуженно оставляют после урока мыть кабинет, а глупые одноклассники запирают их в кабинете. Снаружи слышно их тихое хихиканье. Олег закатывает глаза. – Хочешь, дверь выбью? – хрипло говорит он. Серёжа сначала думает, что ему показалось: а потом до него доходит, что – ого! – Олег с ним говорит. – Не надо, отругают, – бурчит он в ответ и достаёт из волос шпильку. Они теперь совсем длинные, ниже плеч, и Серёжа их собирает в высокий хвост. Густую копну не удерживает ни одна резинка, так что он дополнительно скрепляет их крабиками и шпильками. Серёжа вскрывает замок за считанные секунды – Олег только брови поднимает, удивляясь, где так выучился. Одноклассники, как шкодливые тараканы, разбегаются в разные стороны, и Серёжа так горд собой, что едва заметно улыбается. Хорошая работа. Так получается, что домой они идут тоже вместе, плечом к плечу. Между ними нет неловкости, они привыкли молчать рядом, но после того вопроса Серёже хочется ещё хоть разок услышать низкий грубоватый голос мальчишки. Он не решается. – Где научился? – первым коротко спрашивает Олег, подхватывая с земли камушек и кидая в пруд. По водной глади отзывчиво разбегаются мягкие круги. – Дядя запирает, когда напивается, – тихо отвечает Разумовский и морщит нос. И вдруг начинает говорить: – Мама умерла, когда мне было четыре, и с тех пор я с ним живу. Он дурацкий, пьёт много и закрывает меня в кладовке на ключ. Утром, конечно, не помнит, так что пришлось научиться. Волков смотрит на него секунду очень внимательно, а потом весомо хмыкает. Серёжа не знает, что этот хмык обозначает, но, хочется верить, что-то сочувствующее. – А в детдоме хуже всё равно, – тихо-тихо говорит Волков. Чувствует на себе заинтересованный взгляд и вздыхает: – Мне было восемь, авария, родители... оба. Вот. Они молча бросают уткам в пруду зерно, заботливо выуженное Разумовским со дна кармана; оно, словно песок, стекает по пальцам, шуршит по воде. Утки с кряканьем подлетают ближе, клюя маленькие зёрнышки. – У нас не смотрят на возраст, знаешь, – задумчиво хмурится Волков. Он выглядит сейчас на все двадцать, думается Серёже. – Ты просто лупишь в ответ, если тебе прилетает. Хорошо, что ты к нам не попал. – Дядя меня не лупит, – с долей облегчения фырчит Серёжа. – Только запирает, и всё. Даже на школьные обеды даёт... иногда. Разум грустно вздыхает. Он привык недоедать, но сейчас за свой тихо урчащий желудок почему-то стыдно. Почему-то стыдно именно перед Волковым. Тот смотрит внимательно, а потом лезет в свой потрёпанный рюкзак и выуживает оттуда пряник. – На, – он говорит это так беспрекословно и так настойчиво тычет пряником почти в серёжино лицо, что тому почему-то и в голову не приходит поспорить. Только поднимает бровь – «А ты? Будешь?». Волков в ответ мотает головой и выкидывает остатки зерна птицам. Серёжа больше не спорит и только вгрызается в угощение. – Смотри, чёрная! – Олег тычет пальчиком в сторону пруда. Там плавает совершенно чёрная утка, с ног до головы одетая в сияюще-смоляные бархатистые перья. Серёжа дожёвывает пряник и лезет в сумку за блокнотом и ручкой – так хочется зарисовать эту невиданную птицу. В мыслях Серёжа может назвать её только Птицей – с большой буквы. Он опускается медленно на скамейку, уже начиная водить ручкой по листку бумаги, и Олег заинтересованно усаживается рядом. Толкает плечом серёжино плечо, мол, не мешаю ли? Разумовский в ответ только дёргает уголком губ – сиди сколько хочешь. Солнце медленно и уныло ползёт за горизонт, пока рука Серёжи безостановочно ползает по листу блокнота – угловатые линии, так подходящие плавающей на пруду чёрной утке, послушно выползают из-под чернильно-чёрного стержня. Олег засматривается, заворожённый процессом, медитативно елозящая кисть Серёжи почти вводит в транс. – Ну, всё, – Разумовский вырывает его из своих мыслей звуком рвущейся бумаги. В руки Волкова тычется неаккуратно оторванный листок с прекрасной чёрной Птицей. – Это тебе... Спасибо. – За что? – туманно бросает Волков, рассматривая рисунок. Серёжа недоумённо хмыкает. – Ну как за что... За пряник, и за то, что дверь выбить предложил, что вот... тут пока сидел со мной. Олег кивает задумчиво, проводит пальцами по тёмному следу: на пальцах остаются незаметные капельки приставучих чернил. – Красиво. *** Если тебе пятнадцать – у тебя в голове слишком много мыслей. У Олега, помимо мыслей, резинки на запястьях (Серёжа постоянно теряет, и рыжие пряди настырно лезут в глаза), листки-карандаши-ластики в тройном объёме (опять же для Серёжи) и много шоколада во внутреннем кармане рюкзака. У Серёжи мыслей, кажется, ещё больше. Ещё больше солёного арахиса, который Олег постоянно забывает себе купить, циркуля всегда два (в детдоме не выдают, а деньги свои Олег тратит на его, Серёжи, почеркушки). У Серёжи ещё много всякой всячины, и даже насос для футбольного мяча на всякий случай – пригодился однажды, пригодится и во второй раз. Им по пятнадцать, и они разговаривают, не замолкая ни на минуту. Их, наконец, прорывает – говорят обо всём на свете, посвящают друг друга в самые сокровенные тайны, доверяют самые потаённые страхи. Олег, смущаясь, бормочет, что грома боится – Серёжа смеётся: «Это Игорь из одиннадцатого что ли?» и предсказуемо получает лёгкий подзатыльник. Сам тоже рассказывает – как стал ненавидить уток и почему обходит стороной их маленький прудик, где раньше они кормили уток вместе. Шепчет, что та чёрная утка почему-то в его кошмарах выросла огромной, с его – Серёжи – лицом, и велит ему сжечь дом дяди. *** Когда тебе семнадцать, хочется чего-то нового, не совсем ещё понятно, но уже – до дрожи на кончиках пальцев, до мурашек по хребту, до эфемерного покалывания губ. Тогда-то Серёжа впервые его слышит. Ночью, когда он никак не может уснуть, пялясь в тёмный потолок и считая редко мелькающие фары за окном. Ночью, когда он так долго думает о грубоватом не по возрасту голосе, о запечатлённой в карих глазах тоске, о нескладно-тощих коленках, на которых бывает так удобно лежать. Ночью, когда до Серёжи, наконец-то, доходит вся суть его реакций на Олега, мать его, Волкова. И, кажется ему, к чёрту всех этих соулмейтов, может, у него и вовсе нет предназначенной. А если и есть, то разве она будет носить на запястьях цветастые резинки специально для него, таскать ему еду из школьной столовой и защищать перед одноклассниками? Ну и пусть говорит что-то, хоть каждый день, фиг с ней. С этой сладостной мыслью Серёжа отворачивается к стене и... Чуть не задыхается от боли. Грудную клетку сдавливает, сердце сжимается слишком сильно, руки трясутся как сумасшедшие, а перед глазами – месиво, кубарем катится земля, вращаясь по горящей оси и крики-крики-крики. В ту ночь Серёжа больше не спит. Наутро он ползёт в школу раньше – попросил Олега о разговоре. Ждёт у того самого пруда, где они впервые начали разговор. Сердце колотится тревожно, и Разумовский даже не знает, хочет ли быть правым в своих догадках. – Привет, – глухо звучит сзади. Серёжа только кивает, не поднимая глаз от своих сцепленных в замо́к рук. – Что случилось? Чего позвал так рано? Мальчишка вздыхает, мнёт зубами нижнюю губу и поднимает глаза. Волков перед ним дико уставший, синяки под глазами, лицо осунувшееся. Серёже становится вдруг жаль, что вытащил его раньше времени из тёплой постели, но он тут же отметает все сомнения. ...Серёжа и в тридцать пять не вспомнит, откуда у него взялось смелости выпалить всё, что мучало с самого ночного кошмара. – Плохо спал сегодня? – говорит совсем тихо, зная, что Волков всё равно услышит. «Даже если вообще буду молча говорить», усмехается про себя. – Я тоже. Моему... соулмейту кошмар снился. Такое себе, конечно, что это первое, что мне пришло, но... Он поднимает глаза на Волкова и видит в них осознание: и вину, и совестливость, и даже сожаление. Вот глупый волчоныш. Серёжа достаёт из рюкзака упаковку арахиса, самостоятельно вкладывает в руку Олега, а в ответ тянет с запястья тонкую алую резинку. Руки словно током бьёт, когда пальцы Серёжи нечаянно задевают Олеговы. Они застывают, с паникой глядя друг другу в глаза. – Это... я, да? – грустно, почти утвердительно спрашивает Олег, неаккуратно вскрывая орехи нервным движением. – Ага, – спокойно говорит Серёжа. Олег поднимает взгляд; карие бездны впиваются в лазурные моря, порождая диковино-чудесное сочетание. – Мне жаль, что это я. Серёжа зажмуривается, отказываясь верить. Вспоминает, что говорила мама в далёком детстве: – Сынок, не возлагай слишком больших надежд на своего соулмейта, – женщина гладила Серёженьку по огненным волосам и улыбалась грустно. – Иногда соулмейты могут быть с другими людьми – сердцу не прикажешь. В любой системе есть исключения, это нормально. – Но, мама, – встревожено спрашивал маленький Серёжа. – Разве соулмейты не должны быть влюблены? – Соулмейты близки по духу, но обстоятельства могут складываться иначе. Сейчас Серёжа хочет выжечь из памяти эту сочувственную мамину улыбку, а ещё очень хочет выжечь своё тупое, идиотское сердце. Обязан был быть готов к такому повороту событий, говорит себе Разумовский. Обязан был учиться отпускать, всхлипывает он. – Ты чего? – тихо бурчит сбоку Олег. Он привычно успокаивающе кладёт руку на дрожащее плечо, но сейчас этот жест вызывает только новый приступ боли в груди. – Это ты прости меня, – искренне извиняется Серёжа. – Знаешь, мне мама рассказывала, человек может быть влюблён не в своего соулмейта, но никогда не думал, что я буду... – он подавляет глупый стон боли, прежде чем договорить. – ...что я буду безответно влюблён в своего, блять. Пальцы вдруг сжимают его плечо крепче, а со стороны Волкова слышится тихий удивлённый вздох. – Серёж, я... – Да не надо, Олег! – взрывается Разумовский, вырываясь из-под теплой руки. – Мне просто интересно, кто занял моё место? У Серёжи в глазах такое отчаяние и тоска, что Олег внезапно... усмехается. – Не смей ржать! – Серёжа замахивается для пощёчины, но Волков легко ловит его руку. – Я так сказал не потому, что не... влюблён в тебя, – медленно говорит он, глядя прямо в глаза – как с собакой, чтобы внимание не терял и глаза не прятал. – Просто я думаю, что тебе без меня лучше будет, я ведь, ну... такой странный, – Олег отпускает его руку и первым отводит глаза: – и некрасивый, не то что ты. Серёжа поражённо обводит взглядом свои нескладные юношеские колени и запястья, слишком тонкие для его рук. Переводит взгляд на довольно сильное для подростка Олегово тело, облизывает взглядом крепкую шею, широкий разворот плеч, грудные мышцы. – Блять, Олег, ты фантастический дебил, – заключает он. – Ты в каком месте некрасивый? Или я, ты считаешь, вот ни капли не странный? И вообще, не тебе решать, с кем мне лучше, – категорично добавляет он. Рукой тянется к щеке, ловя испуганный взгляд, и добивает: – Я вот, например, с тобой хочу. Олег рот приоткрывает и закрывает, выглядя совершенно охреневше. – Чего хочешь со мной? – глупо спрашивает он. Разумовский ржёт, дурень, и сверкает прищуром ласковых глаз. – Быть хочу с тобой, глупый, – улыбается так легко и смущённо, что успокоившиеся было бабочки в животе Олега начинают новый танец. – Встречаться, целоваться там, ну... всякое ещё, – совсем краснеет Серёжа, но всё никак не может перестать улыбаться. – Серёж... – Олег не может не улыбаться следом, а от последних слов парня краснеет также безбожно и счастливо. Накрывает ладошку на своей щеке своей, поглаживая осторожно. – Значит, ты будешь моим... парнем? – спрашивает тихо-тихо, чтобы не услышали ни плавающие в пруду утки, ни сваливающееся за горизонт солнце, ни шепчущиеся о чём-то своём деревья. У Серёжи сердце лихо рушится куда-то в желудок, крутится там бешено, вызывая смешанные ощущения. Он набирается смелости, заглядывает в тёмные глаза, пальцами – по высокой скуле. – Конечно, буду. Кажется, на этом смелость Серёжи заканчивается: он выдыхает, широко распахивая глаза, будто только что осознал происходящее. Лбом утыкается в волковское плечо, рука со щеки скатывается на грудь, ловя подушечками пальцев судорожный ритм сердца.