Заживёт

      — Не курю, но припрятал для таких случаев. Тебя ведь ничему жизнь не учит, вечно зажигаешь сигареты старыми. — усмехнулся омега, убирая предмет в карман.       — Подкупил так подкупил. Неплохо. Спасибо. — приближаясь к Союзу недопустимо близко, Рейх ненарочно погладил его шею, сминая тёплый шарф.       — Не за что. — после прелюдий наступила тишина, лишь еле-слышимый треск тлеющей сигареты разбивал её.       — Может всё-таки попробуешь одну?       — Как-нибудь в другой раз.

***

      День за днём шли, неторопливо сменяли друг друга, ночь уступала дню своё время — темнеть за окном стало всё позднее и позднее. Семьи взяли в привычку выбираться куда-нибудь на выходных вместе. Дети общались всё более тесно, их дружба крепчала. А дело близилось к апрелю. На улице было поразительно тепло, учитывая, что апрель только-только наступил. Снег сошёл с крыш и дорог — он оставался разве что в местах, куда не удавалось проникнуть солнцу. Подснежники проклевались из холодной почвы, почки на ветвях набухли и стали пушистыми, совсем как бархат. Птицы возвращались с юга. Можно было больше не прятать лицо в шарфе, морщась от мороза, можно было наконец скинуть с плеч тяжёлую зимнюю куртку и надеть весеннее пальто. Возрождение. Жизнь. Весна была похожа на начало цикла человеческой жизни. Когда организм только увидел первый в своей жизни свет, первый раз что-то ощутил. Рецепторная память начала работу. Он ещё совсем зелёный, маленький, но одним своим существованием разгружает мир после мертвенно-белой зимы, похожей на смерть. Зима похожа на время, когда цикл человеческой жизни подходил к концу, а после наступал холод и тишина, которых боится каждый, кто ещё не сталкивался со смертью и подолгу размышлял, что же будет после неё. Рейх часто об этом думал. После зимы оживала не только природа, но и люди. Вместе с морозом уходил холод человеческих сердец, народ словно выходил из спячки, раскрепощался. А немцу и не приходилось. Союз. Лишь одного его присутствия было достаточно, чтобы растопить сердце. СССР подарил ему покой и умиротворение, он вряд ли позволит его сердцу вновь замёрзнуть. Совет был его весной.       Альфа улыбнулся этим мыслям. Уже вечерело, однако, это не останавливало никого из семей продолжать прогулку. Фонари зажглись, а людей оставалось всё меньше и меньше. Только они гуляли. Взору предстал красивый парк, уютные чистые скамьи. Река и мост. Когда-то давно они с женой тоже познакомились у реки. Нацист ненадолго замер. Взгляд голубых глаз устремился в пустоту. Рейх облокотился на перила моста, холод парапета проникал к коже через толстую ткань плаща. Пока немец молча и детально разглядывал речную гладь, как по её течению плыли куски талого льда, омега подошёл к нему. Совет коснулся его плеча, в своей немой манере интересуясь, в чём дело. Рейх остался в той же позе, даже не реагируя. Настораживает. Социалист резко отвлёкся на радостные возгласы их детей у себя за спиной:       — Папа, мы хотим ещё погулять. Можно? — оживлённо и солнечно спрашивала Беларусь, пока младшие немцы кивали, умоляя взрослого погулять ещё хотя бы каплю.       СССР демонстративно осмотрелся, обвёл взглядом тёмный парк и плавно произнёс:       — Уже слишком поздно, нам пора домой. — это определённо означало «нет».       — Пожалуйста! — растягивая второй слог донельзя, упрашивал Казахстан.       — Уже все ушли, нам тоже пора. — невозмутимо продолжал гнуть свою линию русский.       — Ну пожалуйста. — даже Россия стал упрашивать отца. По правде говоря, таким завлечённым компанией своих сверстников Союз не видел своего младшего сына практически никогда. Дети увидели секундное удивление в его глазах, и внутри проснулась надежда, что им всё-таки разрешат остаться ещё ненадолго. Омега лишь отрицательно покачал головой.       — Нет. — не меняясь в лице, сказал Сов.       Дети лишь расстроенно переглянулись.       — Прогуляетесь по дороге домой. Идите потихоньку, мы вас догоним. — пытаясь слегка подбодрить детей, социалист повернул голову в сторону Рейха, который всё еще неподвижно стоял на мосту.       Дети вмиг заулыбались. Их квартал находился в 20 минутах ходьбы от городского крохотного сквера. В принципе, безопасно.       — Возьмите ключи, посидите пока у нас, чай попейте, конфеты возьмите в вазе. — мягко произнёс Совет, протягивая старшему ребёнку Рейха связку ключей. Германия благодарно опустил голову, легонько поклонившись.       Дети довольно закивали, начиная медленно идти в сторону дома, попутно весело разговаривая о чём-то своём.       — Что с тобой? — наконец подошёл к нему СССР.       — Ничего особенного. Просто так, вспомнилось. — говоря с задержками, нацист стал заметно нервничать.       — Что именно? — спрашивал он.       Но Рейх не ответил. Видимо, от уличного холода и наплывших воспоминаний его начало нехило шатать. Прежде собранный и уверенный альфа теперь выглядел плачевно, пусть на лице всё так и продолжали сиять равнодушие и нота раздражения. Глаза, что искрились от страха и тяжести, всё равно вскрыли правду. Союз прекрасно узнавал этот взгляд. Когда смотрел в зеркало много лет назад и видел в отражении живой труп, слабо стоявший на ногах, с отрешёнными, пока ещё целыми глазами, в которых можно было легко разглядеть весь ужас от пережитого.       — Присядь. — почти невесомо касаясь его широкой спины, социалист кивнул в сторону лавки позади них. Немец молча кивнул.       Садясь на скамью, Рейх подвинулся ближе к Совету и стал копошиться в карманах пальто. Русский сразу понял, что он вытащит оттуда. В принципе, не трудно догадаться. Сигарета мастерски прокрутилась в пальцах, после чего была резко зажата в зубах. Слегка противный, но всё-таки такой родной запах табака добрался до дыхательных путей и рецепторов восприятия. От непривычки СССР немного поморщился, но через какое-то время гримаса-таки сползла с лица. Рейх удивлённо поднял брови, когда омега без спроса взял из его пачки одну сигарету и неумело сжал во рту. Видно, совсем отвык. Ариец улыбнулся уголками губ.       — Сегодня она тоже понадобится. — вытаскивая из барсетки зажигалку, Сов заботливо поджёг конец чужой сигареты, и уже вот-вот хотел подпалить свою.       — Я сам. — сквозь стиснутые зубы говорил Рейх, подавшись вперёд так, чтобы концы их сигарет максимально соприкасались.       Взяв омегу за подбородок, он ещё какое-то время наблюдал, как начинает тлеть конец чужой сигареты. Интересный способ, не всегда действенный, но, тем не менее, альфа всё-таки зажёг сигару. Лица опять были слишком близко друг к другу. После долгих лет завязки первая тяжка показалась Союзу сущим наслаждением. Социалист чуть покашлял, глупо улыбаясь. Он чувствовал, как кровь с бешеной скоростью разносила никотин по венам, как кончики пальцев понемногу немели, голова чуть кружилась, а в груди приятно щекотало. Тело обмякло от порции удовольствия, и Союз чуть ли не растёкся по лавке.       — Хорошо.. — наслаждаясь второй затяжкой, он неторопливо выдыхал дым.       — Да.. — Рейх успокоился вслед за товарищем. Табак и правда помог ему снять лишнее напряжение сейчас.       Сигарета медленно дотлевала, а баланс тяжек быстро опускался до нуля. Совет всё-таки решил прерваться.       — А всё-таки.. что случилось? Ты мне сегодня не нравишься.       Немец достал из пачки две новых. Долго не решался говорить причину.       — Помнишь семейное фото? — спрашивал нацист.       — Не особо. — разумеется, Союз помнил. Счастливый Рейх и его прекрасная, красивая жена с детьми на руках. Зависть и ревность вперемешку неприятно прожигали грудь, снова. Он скурил остаток сигареты за одну долгую тяжку. Надо было успокаиваться.       — Рамка с фотографией. Она стояла на полке в шкафу, рядом с ящиком, помнишь?       — Что-то такое уже припоминаю. У тебя были тёрки с семьёй?       — Вроде того. — ответил немец и почесал шею, когда услышал последнее слово, — В основном, с.. женой. — он немного замялся.       — Это из-за неё ты так грустил сегодня? — Совет выкладывался на максимум и старался контролировать всё, что говорит. Боялся задеть немца или ляпнуть что-то колкое. Чувствовал, что ситуация серьёзная, явно не из лёгких.       — Не то чтобы грустил. Скорее, просто поддался воспоминаниям. У тебя ведь было такое когда-нибудь, да?       — Наверное. — Союз нервно поёрзал на лавке, то ли от прохлады, то ли от снова всплывших в памяти моментов. На секунду он задумался. — Всё ещё скучаешь по ней?       — Это вряд ли. — покачал головой Рейх, — Большинство моментов, связанных с ней, скорее делают мне больно, нежели оставляют приятный осадок. У нас всё было не так гладко, как может показаться. — а вот это уже интересно. Союз чуть ли не дёрнулся.       — Я так понимаю, вы в разводе?       — Не совсем.       — Почему тогда не живёте вместе? Всё можно исправить, пока человек жив и здоров. — рассуждал он. СССР хоть и старался обдумывать каждое слово, да только он не понял, что именно сейчас переступил грань дозволенного и ходил по лезвию ножа. С каждым его словом Рейх всё больше хмурился, а пальцы согнули сигарету пополам. — Выход есть из любой ситуации. Выхода нет только с того света. — лезвие всё-таки поранило его.       — Замолчи немедленно! — ощетинился Рейх, резко и больно хватая социалиста за плечи. Он отстранился, смял потухшую сигарету и бросил на асфальт. От внезапного крика у социалиста едва не заслезились глаза. Он был в ступоре, затылок неприятно обожгло. Сов потупил взгляд и послушно замолчал. — В том-то и дело, что она мертва. — пока нацист судорожно поджигал новую сигарету, социалист молча осознавал, какую глупость он только что произнёс.       — «Лучше бы я молчал.» — на душе становилось гадко. То ли от своей недалёкости, то ли от того, что Рейх так резко и громко накричал на него. Русский по-прежнему не мог опомниться. Он напугано и виновато смотрел на альфу, безмолвно намекая ему, чтобы тот продолжал говорить.       — Es scheint, dass heute der Tag gekommen ist, an dem man seine Eltern kennenlernen kann. Wie auch immer, es wird bald unsere Hochzeit geben. — лепетала миловидная немка, держа Рейха за руку. Они в неторопливой манере гуляли в саду, рассматривая красивые клумбы с цветами.       — Ich denke, du wirst meinen Vater nicht mögen. — неловко посмеялся Рейх, почесав затылок свободной рукой. — Er ist ein sehr schwerer Mann und liebt Konflikte zutiefst.       — In der Praxis kann alles anders sein, oder? Ich denke, wir werden uns gut verstehen. — светленькая юная дама, казалось, искрилась от мысли, что они скоро поженятся. Что у неё есть такой завидный жених.       — Wir werden sehen. Aber ich habe dich gewarnt. — ухмыльнулся немец, пожав плечами.       Сегодня они должны были прийти в дом Германской Империи на пару чашек чая, обсудить кое-что насчёт брака. Старшему немцу очень не нравилось, что его недалёкий сын вечно где-то пропадал, витал в облаках и зачастую даже не слушал то, что ему говорят – поэтому хотел как можно скорее узнать причину такого поведения. Рейх будто выпал из реальности, когда встретил эту девушку.

***

      — Ich habe nie mehr erwartet. — с нотой отвращения процедил ГИ, с презрением осматривая невестку исподлобья. Широкие напряжённые плечи, хмурый взгляд, полный злобы, тёмный китель и зачёсанные назад чёрные пряди — одет как с иголочки. Он выглядел достаточно строго даже для такой простой встречи.       Долгое время ГИ, Рейх и его возлюбленная сидели за обеденным столом в неприятной обстановке, в угнетающей тишине, которая так и норовила давить на мозги. Заваренный чай так и остался нетронутым.       — Ich werde nicht einmal nach deinem Namen fragen, ich bin nicht daran interessiert. — старшему немцу как назло уже заранее не приглянулась избранница сына, и, казалось, он стал недолюбливать её сразу же, как она ступила ногой на порог их дома. — Warum haben Sie das alles arrangiert?       — Wir werden bald Kinder haben, Sir. Wir werden heiraten. — девушка поджала голову в плечам, неуверенно осматриваясь. Она часто поворачивалась к Рейху, ища в его глазах поддержку. Нацист лишь в бессилии опускал взгляд. Старший немец вздрогнул от возмущения.       — Noch und Nachkommen!? Sie schaffen das finanziell nicht ist. — он угрожающе оскалился. — Ist das nicht offensichtlich? Es hängen auf Ihrem Hals, und du kannst nur froh.       — Vater, wir werden eine Familie haben und du wirst Enkelkinder haben. Freust du dich nicht mal über einen Tropfen? — холодно переспрашивал Рейх, выпрямившись. Невестка кивнула.       — Warum sollte ich mich freuen? — выгнув бровь, изображая недоумение, спросил ГИ. — Du hast sie verprügelt, sie wird gebären, und dann werden Sie die Kinder auf mich werfen. Brauche ich das? Zuerst beende dein Studium am Institut, und sie soll eine Abtreibung machen und eine anständigere und würdigere Person treffen. Sollte ich erklären, dass du nicht so bist?       Девушка обняла себя за плечо, отвернувшись. Ей стало так обидно от слов будущего свёкра. Кажется, жених был более чем прав.       — Was soll ich jetzt tun? Was soll ich sagen? — шёпотом говорила своему возлюбленному девушка, она была не в силах оторвать взгляд от мерзкого выражения лица ГИ, что сидел напротив, сложив руки на груди.       — Lass uns gehen. Es gibt hier nichts mehr zu tun. — чуть громче шёпота ответил нацист, выводя даму из-за стола.       — Wo wollen Sie hin? — колко бросил свёкр.       — Zu dir nach Hause. Wir ziehen aus. — озлобленно выкинул Рейх, громко хлопнув дверью.       — Viel Glück, ein glückliches Eheleben zu genießen. — плевался желчью ГИ, даже не удосужившись встать со стула. Он был слишком горд для этого.

***

      — Können wir zu deiner Familie gehen? Ich denke, sie haben alles viel glatter mit Charakter. — спрашивал немец, успокаивая девушку после «тёплого» приёма своего отца.       — Es ist besser, nicht zu meinen zu kommen. Er wird niemandem Hallo sagen. — её тонкое тело пробила лёгкая дрожь при упоминании родителей. Кажется, в её семье всё было точно так же, если не хуже.       Они оба выдохнули с облечением в тот день, когда можно было завезти вещи в их новый дом, когда они наконец выпорхнули из родных, но таких ненавистных гнёзд, когда наконец оторвались от семей. Ничего больше не тяготило душу. Они были в восторге лишь от той мысли, что им больше не придётся находиться там, где их вечно унижали и ни во что не ставили, а иногда даже поднимали руку. Они наконец-то свободны и теперь могут с лёгкостью позволить себе такую роскошь, как супружеская жизнь без лишних тревог и нервов. Совсем скоро у них родятся дети. Женатая пара счастлива. Или думала, что счастлива.       На практике всё оказалось иначе. Каждый день превращался в поток скандалов и бесконечных оскорблений в адрес друг друга, пока в соседней комнате плакал их сын. Семейная идиллия трещала по швам от каждого крика. Шёл первый год замужней жизни, а они уже не могли друг друга выносить. Лёгкую влюблённость быстро сдуло ветром, а недостатки, что не были так очевидны из-за затуманенного рассудка, тут же вылезли наружу. Теперь молодые люди всё понимали. От яркой ненависти и отвращения сознание моментально прояснилось — она никогда по-настоящему не любила его, а Рейх по-настоящему никогда не любил её. Им просто нужны были повод и укрытие, чтобы сбежать из того кошмара, что медленно отравлял всю их жизнь, что частично сделал их моральными калеками. Наверное, кошмар и был первым поводом к сближению. Схожая проблема, благодаря которой можно было легче понять друг друга, стала толчком к развитию первых «чувств». Плохих последствий стало куда больше, чем ожидалось изначально. Молодость обоих была испорчена, а мечты о счастливом будущем разбились об противную реальность.

***

      — Кармен. Её звали Кармен. — сделав долгую затяжку, нацист перестал кричать. От табачного дыма голос слегка просел и начал хрипеть. — Она была красивой немкой, с характером. Не любила меня, конечно, да и я не особо-то любил её. Жаль только, что поняли мы это слишком поздно. — смотря вдаль, сквозь деревья, фонарные столбы и длинный мост, Рейх помедлил с последней фразой. Осознавать и детально вспоминать пережитое было очень больно. — А ведь всё могло быть иначе.       — Прошлое осталось позади. Нужно думать, как дальше жить. — выкуривая новую сигарету, рассуждал русский. — Разве за 15 лет на примете не было таких же омег, как она?       — Не в этом дело. — Совет догадывался, к чему клонит ариец, но говорить вслух про причину смерти Кармен слишком боялся.       — Тогда в чём же?       — Жена умерла от моих рук. — СССР сильно опешил, наблюдая, как сильно сейчас колотило альфу от лошадиной дозы стресса. Таким он Рейха ещё не видел. — Дело уже давно шло к разводу. Мы тогда сильно повздорили. Она ушла в бар. Её отравили, а я просто не смог ничего сделать. — голос сильно дрожал, а дыхание стало слишком рваным. — Я опоздал.       — Мне жаль.. — СССР смотрел на него с ужасным сочувствием, в голубых глазах он увидел всеразрушающую, сильную, настоящую боль. — Ты явно не тот, кому стоило терпеть весь этот кошмар.       — Какое-то время я думал, что в её смерти виноват отец. Он сильно недолюбливал её, ненавидел с первого дня знакомства, потому что из-за неё я бросил институт и ушёл из дома. Мне казалось, что это он отравил её, чтобы ещё раз насолить мне, снова подпортить жизнь, разрушить то, что я так долго строил. Всё ещё не могу понять, за что он меня так ненавидел. — пальцы, зажавшие сигарету, тряслись от каждого произнесённого слова, — Но потом экспертиза показала, что это был вовсе не отец. По Берлину через несколько лет разнеслась новость о поимке отравителя, что убивал девушек мышьяком, подозрительно сильно похожих друг на друга чертами лица, причёской, голосом и цветом глаз. Когда показали кадры со следствия, всё стало только хуже.       — Это.. ужасно. Мне правда жаль, что всё так сложилось. — Союз осторожно снял с него чёрную фуражку, чуть растрепав волосы, и начал легко, почти невесомо поглаживать немца по голове, спине и плечам, стараясь успокоить, привести в чувства. — Но ты не виноват в этом, Рейх. Ни капли. Даже если бы ты запер её дома, заковал в кандалы, она бы всё равно сбежала в бар рано или поздно. Это был бы только её выбор. Ты очень ответственен как минимум потому, что предпринимал хоть какие-то попытки остановить её, ты понимал все последствия, ты пытался помочь, пытался сохранить семью, хоть и терпеть её не мог.       — ..Наверное. — после Рейх долго молчал, обдумывая всё сказанное. Былое восприятие смерти Кармен разбилось вдребезги, как хрупкий сервиз, начав формироваться заново. Может, он действительно не виноват в случившемся?       — У тебя прекрасные милые дети, престижная работа. Ты силён, ведь даже после её гибели смог устроить свою жизнь и вырастить ГДР и Германию фактически в одиночку.       Рейх с неподдельной тоской смотрел на него. К немцу пришло осознание, он прозрел. Тяжёлый груз вины медленно начал сваливаться с плеч.       — Ты ни с кем не обговаривал произошедшее до этого?       — Нет. Даже простая мысль о её смерти ужасно ранила. Было страшно и больно кому-то рассказывать об этом. Да и что они мне скажут? Я и так знаю, что виноват. — Союз понимающе кивнул в ответ.       — В таких случаях поддержка и взгляд со стороны очень важен.       — Сов, я понимаю это. Но тогда не видел в этом никакого смысла, да и опять же было страшно. Даже стыдно.       — Я понимаю твои чувства. Но теперь ты видишь результат. Смысл в глубоких разговорах всё-таки имеет место быть. Тебе было необходимо это.       — Да, ты прав. — ответил немец, когда его рука потянулась к пачке. Было немного грустно от осознания, что сигарет в ней совсем не осталось. Всё скурили.       После такого томительного вечера откровений Рейх чувствовал себя по-настоящему услышанным. Он впервые излил душу человеку, которому доверял. Немец обычно старался избегать таких казусов, боялся оступиться, услышать поток осуждений и доверить свои тайны не тому. Однако, в этот раз он явно не промахнулся. Совет молча выслушал его, лишь иногда добавляя тёплые, такие нужные слова поддержки в его монолог, но Рейху было достаточно и этого. И теперь казалось, что духовно они связаны прочнее некуда. СССР узнал его главную тайну, главный страх и главное горе. Узнал и не осудил. Даже его давнишний друг ФИ знал про прошлое немца не так много, как теперь знает Союз.       — Возможно, тебе было неприятно слушать всё это, я.. — хотел было сказать Рейх, но опешил, когда русский внезапно перебил его.       — Самое приятное для меня – видеть, что тебе хорошо, что тебе легче. Приятно, что я смог тебе помочь. — говорил СССР спокойно и нежно. В томном взгляде была нотка боли. Рейх не сразу заметил её, продолжая искренне улыбаться своему спасителю.       — Не хочешь взять ещё пачку? Мы можем поговорить не только обо мне. — намекал Рейх, вопросительно подняв одну бровь.       От сигарет у Рейха часто развязывался язык, в отличие от Союза, которому в такие моменты хотелось именно насладиться всеми прелестями затяжки, нежели разговаривать. Никотин сильно бил по мозгам, заставлял расслабиться, довериться, погрузиться в сладкую негу удовольствия. Сегодня они это более чем поняли.       Союза как током прошибло. Нет. Ему нельзя об этом знать. Иначе будет только хуже.       — Всё хорошо? — нацист придвинулся к нему, легонько потрепав по голове.       — Как-нибудь в другой раз поговорим обо мне. — отшутился Союз. — Что-то мы и правда засиделись. Уже почти ночь.       — Хорошая получилась ночь. — разглядывая в небе растущую яркую луну, Рейх поднялся со скамьи, — Думаю, нам и правда пора. Рад, что мы сегодня так провели время вместе, Со́ва. — обнимая омегу до хруста рёбер, он сделал шаг назад, взяв его холодную кисть в свою. Касание тёплых сухих губ к тыльной стороне ладони заставило русского замереть с гримасой боязни и тоски на лице. Почему он продолжает это делать?       До квартала они шли молча. Как только в поле зрения Союза показался его подъезд, он пулей рванул к нему, наскоро скрываясь за железной дверью. А ведь он должным образом даже не попрощался. Рейх, взглядом уводя своих чад в сторону дома, непонимающе смотрел ему вслед, а после с еле-ощутимым шлейфом тоски в сердце направился в свой квартал. Почему каждое его касание или поцелуй доставляли столько боли и поселяли в душе сильную грусть, Союз не понимал до сих пор. На глаза машинально навернулись слёзы. Они текли по щекам, падая на ступени. Ему опять больно.