Заживёт

      Начало мая. Огни в домах потухли. Но лишь в одном окне горел свет настольной лампы. Третий этаж, тёплый свет лампочки и скрип ручки о бумагу, звуки которой эхом разбивались о стены спальни. Союз который час не спал. Ещё ранним вечером, на закате, он собирался провалиться в сон, лишь бы его голова хоть на несколько часов отдохнула от тревожных мыслей и не взорвалась от них окончательно. Но в какой-то момент тяжёлое одеяло рывком слетело с постели, СССР резко вскочил с кровати и принялся писать записку. В его новых планах было тихо, совсем тихо и незаметно подкинуть её Рейху. Ту самую записку, в которой он бы напрямую объяснил ему причину своего молчания, апатии, нежелания приходить на встречи, вечно тёмных кругов под глазами и мёртвого взгляда абсолютно на всё, что его окружало. А главное — объяснил бы причину своего скорого ухода. Он бы объяснил всё без утаек и фокусов, кинул бы правду прямо в лицо. Жаль только, не мог сказать это сам. В мусорном ведре рядом с письменным столом лежали скомканные клочки бумаги. Столько попыток, столько чистой бумаги израсходовано впустую, и никакого результата. И каждый раз его прощальное письмо начиналось так:

«Третий Рейх, полагаю, ты догадался, кто я. Мне стыдно, что я не смог сказать тебе всё словами, в лицо, но ты должен знать, почему всё это время я так вёл себя с тобой.»

      Союз отодвигал локоть от листа, долго сидел в ступоре, а потом срывался на слёзы, рвал лист и судорожно кидал неудавшееся письмо в мусорку. Казалось бы, подготовленная речь и заветные слова уже давно лежали в голове, но даже бумага не помогала выразить Совету все чувства в полной мере. Заправляя волосы назад, Союз снова взял чистый лист:

«..всё чаще кажется, что лучше молчать и не делать так. Просто так страшно. Господи, мне так страшно..»

      Письмо тут же полетело в стену.

«..Каждый раз кажется, что это последняя встреча, последний разговор, последнее письмо.»

      Социалист почти беззвучно ударил кулаком по столу.

«Я думал, что смогу выразить всю благодарность тебе за чудесные воспоминания, всё бесконечное уважение к тебе, все прекрасные чувства, когда я нахожусь в твоей компании, когда вижу и слышу именно тебя, только при личной встрече. Господи, это невозможно.»

«.. Я понимаю, что ты ненавидишь меня. Ненавидишь всем сердцем. Я понимаю, что тебе неприятен я, поэтому даже сейчас наши встречи свелись к минимуму. Настолько ненавидишь, что считаешь меня таким глупым и недогадливым? Господи, я понимаю всё это!»

      Слёзы бежали по лицу и падали на бумагу, размывая собой текст.

«..Постоянно возникали мысли, что тебе просто всего этого не хочется, что соглашался ты лишь из вежливости. Бесконечно уважаю твои манеры, Рейх..»

      Русский, тихо всхлипывая, грубо стирал ручьи с щёк. Он даже не мог понять, из-за чего именно плачет — из-за злости, из-за обиды или же из-за отчаяния, бессилия в ситуации?

«...Но оно того не стоило. Я никогда не любил сюрпризы, они всегда оказывались плохими...»

      Из-за сильной дрожи в руках почерк стал размашистым и кривым, а с каждым новым словом буквы становились чересчур большими и некрасивыми.

«Мне следовало догадаться с самого начала, что это не было по-настоящему. А я всегда думал, что ты говорил правду. Трогал меня, потому что что-то чувствовал ко мне. А это не так. Просто скажи мне прямо — „Ты мне не нужен”.»

      Поставив точку в последнем предложении, Союз из-за резкого движения чуть ли не проткнул бумагу ручкой. СССР вывалил всё, что чувствовал, исписал всё, что так долго таилось в голове и не давало ему спокойно спать. Настал катарсис. Он сложил лист в четверо, откинув на край стола. Он был измучен и сильно ревел, но во всём были и свои плюсы — письмо фактически было написано. Каторга пройдена, пусть и с большими жертвами. Союз смотрел на текст, не в силах сдержать новых поток слёз. Всё, сказанное им же, от осознания разрывало сердце.       Страх. Боль. Страх. Боль. Его медленно убивали эти чувства, а мыслей стало так много, что обдумывать каждую попросту не хватало сил. Тело стали сводить судороги, кости и кожу прошибала боль и тяжесть. Голова отключалась сама по себе, а мозг начинал плавиться. И даже это не спасало от стойкого чувства тревоги, обиды, страха, недоверия. СССР не чувствовал себя в безопасности сейчас. Он чувствовал себя так только с Рейхом. Но даже с присутствием немца в его жизни это чувство опять пропало. Может Союз сам был виноват в этом? Больной, морально искалеченный, не мог воспринимать мир адекватно — одно ложное допущение, от которого невозможно было здраво соображать, хотя картина об остальных частях мира складывалась, как у здорового человека. Он сам всё портил. Зря полез, зря искушался на касания и приятные слова, зря проводил с Рейхом столько времени. Зря попался ему на глаза в принципе. Не стоило слушать сердце. Безопасность важнее. Она спасёт от неприятностей. Сов не был достоин даже простой любви и человеческого счастья, по крайней мере, на его взгляд. Очередной вечер, в который русского снова накрыла истерика.       Нужно было отдать эту записку Рейху как можно скорее. Нельзя тянуть. Нужно как можно быстрее убежать, исчезнуть, спрятаться, никогда не попадаться ему на глаза более.       Социалист поднялся со стула, пошатываясь. Тяжёлая выдалась ночь. Омега ушёл на кухню, налил в стакан воду и добавил туда десяток капель валерьянки. Нужно же было как-то заснуть, верно? Он по-прежнему не понимал, за что ему всё это досталось.

***

      — Со́ва. — тепло обрадовался Рейх, когда СССР наконец поднял трубку. — Наконец-то хоть дозвонился до тебя. Как ты?       Напряжённая тишина заставила арийца замолчать. Его радостные возгласы какое-то время оставались без ответа. Хорошее настроение дало мелкую трещину.       — Встретиться хочешь? — обречённо спросил Союз, тяжело выдыхая.       — Да, хочу. У меня для тебя кое-что есть. Можешь выйти? Хотя бы на пару минут? — спрашивал Рейх, держа в руках коробку профитролей и саженец редкой монстеры. Он помнит, что русский такие просто обожает. Он уже стоял у его подъезда, старательно делая вид, что звонит из дома. Совет же подвоха так и не почувствовал. Рейх хотел сделать ему сюрприз, порадовать.       — Сегодня не получится, я очень занят. — отмахивался русский, потирая переносицу. Он так измучен.       — Ты каждый раз так говоришь. Не устал? — нацист заметно помрачнел, голос тут же стал холоднее.       — Я правда сегодня не смогу, прости. — стушевался омега, начиная наматывать на палец длинный шнур домашнего телефона.       Резкий звонок в домофон заставил дёрнуться, опрокинуть кружку горького кофе на пол и выронить трубку из руки. Этот день начинал выводить из себя.       — Кто там ещё? — раздражённо прошипел социалист, уходя в прихожую. Он неохотно взял трубку.       — Узнаёшь меня? — пока Рейх ехидно ухмылялся, Совет кипел от злости и удивления одновременно.       — Рейх, о таком хотя бы предупреждать надо. — немного шокировано произнёс Союз, хило скрипя зубами. Он опять начал называть его полным именем, как в первую встречу. Будто ничего и не было вовсе.       — Я знаю. — саркастично отвечал немец. — Спустись на пару слов.       — Но..       — Выйди. Просто выйди уже. — без былого веселья отчеканил он.       Конечно, Союз с удовольствием вышел бы. Побежал бы к нему в объятия, повис на шее, вдохнул его запах и попросил бы себя утешить. И им стало бы так хорошо вместе. От этого стало слишком больно. Нужно было исчезнуть из его жизни ещё пару недель назад, не попадаться на глаза, чтобы не мешаться под ногами и самому вновь не пораниться. Защитный механизм, к сожалению, работал на отлично. Совета слишком расстраивали тёплые светлые мысли о его самом любимом мужчине на свете. С другой стороны, уже плевать, они всё равно скоро разойдутся, разве Союзу есть что терять? Как минимум, веру в лучшее он потерял уже очень давно.       — Тогда может лучше поднимешься? — устало спрашивал Совет, с ужасом понимая, что даже спускаться к немцу и делать шаги по лестнице в его сторону было больно.       — С удовольствием.       В этот раз Союз простоял у него в объятиях дольше обычного, что даже для Рейха было странным. Широкая тёплая грудь, родной запах кофе, перегара и одеколона и крепкая хватка согревали сердце. В объятиях нациста хотелось растаять и уснуть. Все проблемы улетучивались сами по себе, уходили в дальний ящик, когда он был рядом. Хотелось насладиться друг другом сполна, пока они окончательно не разбежались. Неужели скоро наступят их последние объятия?       — Спасибо, мой хороший.. — в переносице защипало, когда Союз увидел у себя за спиной монстеру и дорогие сладости. Его безмерная щедрость каждый раз делала приятно, но удивляла и вгоняла в ступор. Это зачем? Для чего? Это точно не из деловых соображений?

***

      — Зачем ты пришёл? — освобождая место под горшок с растением на подоконнике, спрашивал Союз, пока в это время Рейх качал ногой, сидя за кухонным столом. — «Наверное, он это из жалости».       — Хотел увидеть тебя.       — А почему?       — Я просто хочу чаще тебя видеть. — альфа стал более напористым. — Из-за работы ты совсем про меня забыл.       — Что поделать, Рей, её и правда стало слишком много. А всё-таки, зачем тебе это? Зачем тебе чаще меня видеть? — на первый взгляд наивно и с таким искренним недоумением продолжал СССР. Абсурдность таких вопросов омега не хотел замечать словно напрочь.       — Потому что мне хорошо с тобой. — после слов нациста русский сел напротив, за кухонный стол.       — ... Почему? — уже как-то боязно спросил Сов. Сейчас он был похож на несмышлёного ребёнка, которому только дай повод, и он будет просить пояснять ему каждое слово. Рейх сжал кулаки от его холодного голоса и общего напряжения между ними. Почему Союз стал таким? Почему он больше не воспринимает его слова всерьёз? Неужели он перестал ему верить?       — Потому что это ты. — сдавленно отвечал ариец. Внезапно стало так неприятно говорить это вслух. Рейх только-только научился грамотно выражать свои чувства, говорить о них, принимать. А сейчас своим безразличием Союз втирал его в грязь, уничтожая весь проделанный им путь от замкнутости, агрессии и подавленных эмоций до здорового взгляда на людей и принятия своих чувств.       — Но.. — СССР моментально замолк, когда увидел в горящих глазах Рейха прямую угрозу «Только попробуй спросить ещё раз». От обиды немец поджал губу.       Взгляд Совета был тяжёлым, мутным, уставшим, полным непонимания и недоверия. Социалист так часто нервничал, что не замечал самого главного прямо перед собой. Бесконечные ухаживания. Внимание. Любовь. Рейх любил его, но Союз до последнего не мог в это поверить. Ариец, прищурившись, детально разглядывал его лицо, не понимая, где же кроется подвох.       — Почему тебе со мной хорошо? — так искренне и флегматично он произносил это, что Рейху даже не верилось. Он был даже не в состоянии сомкнуть челюсти.       Немец скрипнул зубами, резко встал с места и схватил Союза за плечи. Тот медленно, словно находясь в полудрёме, поднял взгляд, вырываясь из оцепенения, завладевшего им под сиплый голос Рейха. Ариец начал думать, за что омега на него так взъелся. Может, история о жене? Или поведение? Грубость? Неверный жест? Когда и где он успел оступиться? Как сейчас это исправить? Неужто СССР всё-таки уйдёт от него?       — Да что с тобой такое!? — от бессилия, непонимания и ярости вперемешку Рейх зверел на глазах. Зубы скрипели от злобы, а руки лишь сильнее сжимали чужие плечи. Совет тихо шикнул, зажмурившись, его глаза почти заслезились.       — Я сам не знаю. — сдавленно отвечал он.       — Почему ты ничего не объясняешь мне, не говоришь? Что с тобой происходит в конце-то концов!? — мужчина стал слегка трясти его, ведь наблюдать этот мёртвый взгляд зелёных глаз на себе и всматриваться в его холодное выражение лица становилось всё неприятнее и больнее с каждой секундой.       — «Он ненавидит меня.» — с оглушающим грохотом пронеслось у Союза в мыслях. Осознание этого, по его логике, не должно было пугать и терзать. Но оно терзало. Оно не должно было приносить ему такие ужасные и противные чувства. Но оно приносило. Он должен был быть выносливее, сильнее, не поддаваться эмоциям, как и в прошлые разы. Почему же сейчас всё было совсем иначе? Именно с ним всё пошло не по заданному сценарию.       — Настолько не хочешь видеть меня, что решил пропасть со всех радаров и просто молчать? Ну скажи мне! — Рейх пребывал в крайней степени ярости. Ярость от боязни скорой потери человека, его ухода, его равнодушия, его пустых глаз. Ярость от бессилия, от понимания, что он не знает корень проблемы, не знает, как предотвратить страшное. — «Он ненавидит меня.» — судорожно выдыхая после стольких возгласов, Рейх нахмурил брови от очередной тёмной мысли. Кончиками пальцев он чувствовал, как тело русского вздрагивало от каждого слова, но лицо его оставалось таким же спокойным. Получалась довольно странная картина.       — Я хочу тебя видеть. «Не представляешь, как сильно хочу». — в голосе отчётливо звенела тоска. Союз мягко положил руки поверх чужих, аккуратно снимая их с себя. — Сейчас не лучший период в моей жизни. Я не хотел тебя расстраивать, правда. Есть вероятность, что меня сократят. Мне нужно было много работать. — СССР полегчало, когда он увидел в чужих голубых глазах вину. Для большего эффекта социалисту пришлось чутка соврать, однако, доля правды в его словах всё-таки была.       Из-за нервов появились и новые проблемы на работе. Даже после лёгких срывов на Союза косо смотрели сотрудники, а начальство и вовсе хотело сократить его, а то и уволить. Но, к их несчастью, СССР слишком хорошо знал свою работу, выполнял её без преувеличений идеально, сдавал отчёты в срок, поэтому начальник лишь разводил руками, ведь найти вескую, официальную причину его уволить или урезать зарплату не представлялось возможным. А найти ему достойную замену — тем более. Никто не хотел входить в положение.       Рейх, услышав новость, неловко почесал затылок, уводя взгляд в сторону и отстраняясь.       — Почему ты сразу не сказал?       Союз саркастично усмехнулся.       — Не думаю, что тебе было бы интересно слушать про завалы на работе и сумасшедшее начальство.       — Да чёрт с ним, я бы всё равно послушал. — самодовольно разводя руками, ответил Рейх.       — Уверен?       — Пожалуй. — нацист пожал плечами. — А что с работой сейчас? Больше не валят?       Чётким ответом стали молчание и взгляд, полный беспомощности, усталости, тоски. Губы начали дрожать.       — Я устал.. я так устал. — обречённо протянул Сов.       Перешагнув через собственные установки и принципы, он снова поддался чувствам, что означало очередной провал. Его по накатанной закручивало в вихрь приятных, таких нужных сейчас эмоций. Стоило ему лишь заметить взгляд арийца на себе, услышать голос. Немец был его опорой, ему было можно хоть о чём-то выговориться. Но он боялся и не желал признавать это. Не поднимаясь со стула, русский слабо обнял Рейха, а тот обнял его, только в разы крепче обычного. На лице у обоих читалась глубочайшая тоска. Неужели всё действительно стало настолько плохо? И ведь только Союз знал, от чего он устал на самом деле. Пока немец утешал его, гладя по спине, СССР вынашивал в себе планы на их будущие встречи, совсем забыв о своей настоящей цели. Ещё давно он пообещал себе, что больше не будет поддаваться на искушение, не позволит сделать себе больно, что возведёт неприступную стену между собой и людьми, дабы никто более не посмел подорвать его доверие и впоследствии подпортить жизнь. Так проще, так безопаснее. И в этот раз он был настроен серьёзно.       — Ну так что? Ты согласен на встречу?       — Ну.. да.       — Когда у тебя будет свободный день?       — Сам без понятия. — блефовал русский, — На следующих выходных, думаю. — изображая лёгкую задумчивость, он повернул голову в сторону потрёпанного календаря, висящего на стене рядом со столом.       — Прекрасно. — такие новости не оставили Рейха равнодушным. Такая щедрость на встречи даже оживила его. — Только не сбегай. Обещаешь?       Совет крайне возмутился, но совсем не подал виду:       — «На кой чёрт ему это надо? Он меня ненавидит. Так нравится издеваться надо мной? Хочется выставить меня посмешищем?» — но тут же остыл, стоило руке альфы залезть под его шапку в успокаивающем жесте, — ..Обещаю. — уже стушевался Сов.

***

      СССР шёл по маленькому подземному переходу к парку, и в душе у него вновь сгущалась привычная смесь ненависти, любви и страха. Любви, конечно, было больше. Но от того не становилось легче. Он уже жалел, что вообще согласился на эту встречу. Идти туда — только зря себя расстраивать, тем более на душе и без того было гадко.       Рейх с его пунктуальностью пришёл на полчаса раньше назначенного времени. В отличие от омеги, его настроение как раз-таки было на высоте. Союз впервые за месяц согласился на встречу — ариец был в тихом восторге. Ещё с начала весны он вынашивал в себе план, как лучше признаться социалисту в чувствах. От таких сладких мечт бабочки в животе разрывали внутренности словно клинками — тело альфы приятно заколотило, и он прикусил губу.       Их редкие встречи помогали понизить обоим градус напряжения в личной жизни. Для Рейха это было чем-то смешанным, похожим на чай с ромашкой, таблетку сладкой валерьянки и тёплое солнце, которое приятно греет, но стоит его коснуться – опалит и сожжёт до тла. Пряно, вкусно, недосягаемо, но очень горько. Для Союза это было утешением и самоуничтожением в одном флаконе. Всё время бежать к тому, кто явно помогает чувствовать себя лучше, и одновременно поселяет жуткую боль внутри — глупо и смешно. Немец был таким же солнцем для него, но даже не догадывался об этом.       Рейх — первопричина его счастья, спокойствия и постоянных нервных срывов, горьких слёз. Рейх — дал чувство безопасности, защищённости, но забрал стабильность в жизни.       Нацист тянулся губами к его руке, но в мгновение ока услышал шелест ткани и почувствовал резкое движение — русский одёрнул руку, не давая касаться её потрескавшимися, но такими желанными и тёплыми губами. Стараясь не обращать на подобное внимание, Рейх как-то озлобленно и раздражённо ухмыльнулся. Больно. Он крепко схватил руку социалиста, в эгоистичной манере начиная тянуть на себя, и всё-таки коснулся её губами. Лишь на долю секунды щёки Союза вспыхнули, а сам он расплылся в довольной смущённой улыбке, не сумев сдержать порыв приятных эмоций в присутствии немца.       От быстроты происходящих действий омега не успел опомниться и понять, что его всё-таки обняли. Ни с того, ни с сего он вдруг почувствовал к себе сильное отвращение. Совет чувствовал отчаяние и злость, ведь понимал, что подарил немцу такую сильную власть над собой. СССР был от него зависим. Теперь вся его жизнь зависела от Рейха. И это обижало ещё больше. Это становилось невыносимым. Союз постарался отстраниться, но нацист оставался непреклонен. Больно.       Под конец дня русский был выжат, как лимон. И он всё ещё не понимал, зачем Рейх это делает.       В какой-то момент в обоих что-то с треском надломилось. Из микроскопического излома трещина превратилась в скважину. И Рейх, кажется, тоже заметил это. Сов больше не обнимал его в ответ, больше не смотрел в глаза, не подходил недопустимо близко, даже не жался к тёплой груди в поисках безопасности. Казалось, тот приход в гости на прошлой неделе был последним разом, когда они могли по-настоящему искренне обняться. СССР безбожно и жестоко отталкивал его, больше не подпускал к себе. Запрещал себе даже думать о чём-то подобном. Социалист превратился в другого человека. Такого отстранённого, страшно холодного и безэмоционального. Это так сильно било по сердцу, отравляло жизнь и вымывало из неё последние краски, что в один момент Рейх просто перестал пытаться. Он не звонил ему, не гулял в его квартале, не заносил цветы и больше не навещал его. Если же раньше в квартире немца табаком просто попахивало, то сейчас им там по-настоящему смердело. Нацисту оставалось разве что заливать своё горе литрами спиртного, глушить табаком и много-много спать. Реальность становилась слишком невыносимой для его неустойчивых нервов, в отличие от сна, где он мог укрыться от осознания того, что их связь медленно рушится, а пропасть между ними возрастает до колоссальных размеров. И если бы только поведение Союза было его единственной бедой — руки стали дрожать перед каждой операцией, на работе завал, текст из документов плыл перед глазами, превращаясь в одну единую несвязную груду символов, с сыновьями начинался разлад. Голова стала трещать по швам от мигрени, тело ломило, а клыки скрипели от каждого воспоминания о холодных жестах русского. Рейх стал раздражительным, был готов сорваться на любого, кто скажет ему хоть слово поперёк. Неужели все эти проблемы начались из-за него?       В такие моменты Совет в тихом ужасе наблюдал за его поведением и тихо говорил про себя: «Я был прав. Он точно меня ненавидит. Он так быстро забыл меня.», и после каждых подобных мыслей угасал всё интенсивнее. Если же раньше эти тараканы в голове просто ползали, то сейчас они прогрызали костный мозг вместе с кожей, причиняя СССР страшнейшие страдания.       Фашистская Италия вошёл в кабинет товарища без стука. Он слегка помрачнел, вновь наблюдая привычную картину — сгорбленный Рейх сидел за рабочим столом, подперев голову рукой, нахмуренный, бегал глазами по тексту документа, изредка ставя где-то подписи, даты. Его взгляд был мёртвым, а в помещении отчётливо слышался неприятный ритмичный стук обуви о кафель. К такому невозможно было привыкнуть, сколько бы недель не прошло. Видеть друга таким подавленным было.. Более чем неприятно. За него было по-человечески обидно. ФИ постоянно старался заговорить с ним. Рейх молчал, диалоги вёл сухо и нехотя, а на вопросы о состоянии здоровья отмахивался простым недосыпом. Италия, конечно, уже догадывался, в чём крылась истинная причина.       Он резко пододвинул стул к столу, усаживаясь напротив Рейха.       — Может всё-таки объяснишь, что с тобой происходит? — выгнув левую бровь, с наездом спрашивал ФИ.       — Вроде бы я уже неоднократно говорил тебе. — не отрывая взгляд от текста, сухо отвечал немец, — Тебе недостаточно моих слов?       — Нет. — Италия оскалился. — Пойми, я хочу помочь.       — Мне не нужна твоя помощь. — раздражённо процедил немец. — У меня всё в порядке.       — Да ну? Тогда это что? — крепко схватив чужую трясущуюся руку, Ит только больше нахмурился. Он демонстративно развернул её ладонью кверху, отчего Рейх выронил ручку.       — Да отъебись уже. — вырываясь из хватки коллеги, Рейх ощетинился. На его слова ФИ лишь отрицательно помотал головой, показывая, что не отступит. — Чего ты этим добиваешься?       — Решения проблемы.       — Зачем? — томно выдохнул нацист. Кажется, он собирается сдаваться.       Фашистская Италия раздражённо цокнул, поднимаясь со стула. Вытащив из кармана брюк 2 пакетика растворимого кофе, он сделал пару шагов в сторону кулера с горячей водой. Залив порошок кипятком, Италия отнёс 2 бумажных стаканчика на стол, передавая один арийцу в руки.       — А теперь просто успокойся и расскажи, что случилось. — не спеша размешивая кофе, уже мягче сказал брюнет.       Рейх потупил взгляд, поджимая губу. Тишина.       — Мне вытягивать из тебя по каждому слову самостоятельно или, может, всё-таки подсобишь? — но Рейх продолжал молчать.       Нацист нервно настукивал пальцами известный только ему ритм, пытаясь найти в себе силы заговорить. Он даже не притронулся к кофе.       — Союз? — отпив кофе, спрашивал Италия. Рейх резко отвёл взгляд, что, разумеется, не осталось не замеченным. — Так это в нём дело? — не успев закончить вопрос, ФИ заметил, как немец оголил клыки, а его руки вдруг сильно затряслись. Он начал тяжело дышать.       — Я вообще не понимаю, что с ним происходит! — Рейх повысил голос, начиная чуть ли не кричать, пока подавленные чувства наконец выходили наружу, — Он меня избегает, не приходит на встречи, не подпускает к себе. Не даёт даже коснуться себя. Он будто меня ненавидит! — злясь и огорчаясь, продолжал немец, — И мне не дают даже единого намёка, когда всё пошло не так, я даже не знаю причины! — Рейх всё ещё гневался, пока Италия удивлённо слушал его, — Я просто хочу, чтобы всё было как раньше. Я не хочу его терять.       — Рей..? — мужчина подавился кофе, начиная тихо откашливаться.       — Я уже не знаю, что мне делать. Что мне сделать?!       — Ты.. дурак? — растягивая слова в неподдельном шоке от услышанного, ФИ поставил стакан на край стола, — Ты действительно не видишь? — теперь уже повышался тон Италии, а возмущение в его голосе дало знать о себе почти с первых секунд, — Он любит тебя. Любит! — гласные последнего слова Италия старался растянуть до предела, пытаясь уже любыми способами донести до своего близкого товарища такие очевидные вещи, — Начнём с того, что он всегда приходил на встречи, даже когда сильно занят. Ты вообще видел когда-нибудь многодетных отцов, которые вместо того, чтобы заниматься работой и детьми, тратили это время на встречи с дорогим ему человеком!? Просто задумайся хотя бы на секунду, на какие жертвы ему приходилось идти, чтобы просто вырваться из рутины, выбиться из графика и провести с тобой это время! — ФИ несильно ударил кулаком по столу, — Он постоянно терпеливо тебя слушал. Прислушивался к тебе. Не отворачивался, когда ты пытался погладить его. Принимал объятия. Вечно звал к себе в гости. Всегда краснел, когда я спрашивал его о тебе. И в конце каждой встречи был подавлен. Потому что не хотел тебя отпускать. Он тебя любит! — уже с каким-то возмущением говорил ФИ. — Любит! Я говорю тебе, лю-юбит! Почему ты этого так и не увидел?! — от переизбытка злости он даже начал трясти Рейха за плечи, ведь кто-то уже должен был в кои-то веке вправить ему мозги.       — Союз спрашивал обо мне? — встревоженно перебил его немец.       — Ты издеваешься? Он делает это постоянно, стоит тебе отойти куда-то! — возмущённо выплюнул ФИ, не в силах более держать это в секрете.       — Тогда почему сейчас этого всего больше нет? Неужели он разлюбил меня? — глубокий голос снова потускнел.       — Напомни, сколько уже продолжаются ваши телячьи нежности?       — Мы знакомы больше года. Мы стали ближе.. спустя месяц тесного общения? — пересчитывая все самые яркие встречи с СССР в голове, Рейх подпёр голову рукой.       — О чём я и говорил. — прислоняясь к спинке стула, альфа закатил глаза, — Вы сумели растянуть этот концерт на год. На год! — нахмурившись, ФИ продолжал возмущаться. — Ты не думал, что он всё это время ждал более смелых решений от тебя? Ты не думал, что ему просто страшно делать первые шаги? Он устал ждать тебя. С омегами бывает такое слишком часто. А у него, кажется, особый случай. Что-то личное.       — Не знаю. Как-то странно это всё.       — Ты себя-то слышишь? — прикрыв рукой лоб, Ит раздражённо выдохнул. — Почему я видел его лишь несколько раз, но уже понимаю его поведение? А ты тесно общаешься с ним год, но так и не понял главного!       — Что ты хочешь этим сказать? — вяло помешивая сахар в кофе, Рейх задумчиво перевёл мрачный взгляд на товарища.       — Просто действуй. Если действительно искренне любишь, иди и признайся прямо сейчас. Пока не стало слишком поздно. Он тебя любит, кажется, до сих пор. Дай ему понять, что это взаимно.       Плечи альф дёрнулись, когда телефон немца, лежащий неподалёку от документов, резко завибрировал от входящего вызова. На экране высвечивалось родное имя.       — О чём я и говорил.. — Италия самодовольно ухмыльнулся.       — Тихо! — заставляя итальянца замолчать резким движением руки, Рейх принял вызов, затаив дыхание в предвкушении. Сердце бешено забилось о рёбра.       — Привет. Ты сейчас занят? — послышался такой спокойный голос с другого конца трубки.       — С документами почти закончил возиться, а что такое? — скалясь в улыбке, отвечал нацист, пока ФИ молча кивал ему. Рейх буквально искрился от радости.       — Можешь приехать? Это важно. — Союз томно вздохнул.       — Конечно могу. Через час у тебя?       — Всё так. Буду тебя ждать. — хрипло усмехнувшись, Союз быстро повесил трубку.       Рейх, криво скалясь во все 32, гордо поднял голову кверху, убеждаясь в том, что дела наконец-то пошли в гору. Союз был опять немногословным, но это уже неважно. Факт того, что он позвонил сам, уже будоражил до мозга костей. Скоро они встретятся и всё наладится. Немец чувствовал себя победителем, счастливчиком, что сумел вытянуть лотерейный билет.       — Ни пуха, ни пера. Иди геройствуй. — беззлобно посмеялся Италия, смотря вслед арийцу, что снимал медицинский халат по дороге к выходу из госпиталя.       — К чёрту! — усмехнулся Рейх, накинув на плечи любимое чёрное пальто с большим воротником.       И пока нацист, следивший за дорогой, пребывал в счастливых мечтах об их совместной жизни и перебирал всевозможные варианты, из какого драгоценного камня подарить Союзу обручальное кольцо — тот же, в свою очередь, готовился к самому худшему моменту в своей жизни. Сейчас такие «процедуры» принятия неизбежного проходили куда спокойнее, нежели месяц назад. Эмоции как-то поутихли. Уходит вера, уходят страдания и слёзы, но самое страшное — когда умирает надежда. СССР сидел на постели с тем помятым письмом в руках. Он привёл себя в порядок, убрался в квартире и даже подготовил речь. Но поджилки продолжали трястись, стоило социалисту просто представить, как Рейх читает его письмо или слушает его речь о том, что им нельзя больше общаться. «Сказать о чувствах. Сказать, что так больше нельзя. Порвать связь, сжечь мосты и выпроводить за дверь. Что сложного?» — Союз вытянул руку перед собой, наблюдая ужасный тремор. Так сильно он ещё никогда не переживал. С марта прошла лишь пара месяцев, но для Союза это был достаточно огромный срок, чтобы успеть измучиться и накрутить себя насчёт всего на свете. Но, как бы то ни было, социалист всё-таки научил себя справляться с той болью, что поселилась в нём ещё с начала зимы. А лучшее, что может помочь в этом случае — смирение и принятие. Начало его пути было и правда нелёгким. Совет пережил достаточно страданий, чтобы наконец прийти к этому.       Через полчаса в дверь позвонили.