В общаге тоже есть секреты

Небосвод окрасился в яркие оттенки. Солнце, догорая в последние минуты своего часа, словно на прощание покрыло всё — крыши, верхушки деревьев, лужи — в золотистое марево. Оно, словно даруя всем подарок в виде драгоценного свечения на прощание, оставляло всех наедине. Наедине с тихой ночью, заставляло людей остаться сам на сам со своими проблемами. Всё погружалось в непроглядную темень, и так же, как все улицы, дома, деревья и двора, солнце безвозвратно унаследует ту же участь. С старого здания выходят двое парней, по телосложению и росту одинаковые, но внешностью колоссально отличающиеся — у одного тёмное, как смоль, каре, а второй имел короткие, ярко-рыжие кудри, а щеки его были усыпаны мелкими-мелкими веснушками. Это было здание, на втором этаже которого располагалась почта. Они и совершали туда время от времени променад с целью заплатить либо за воду, либо за отопление. Помещение, как во всех традициях советского наследия: столетний ремонт, где штукатурка может упасть прямо на голову; перила у лестниц, которые непонятно как ещё держаться, потому что вот-вот разваляться по частям, в некоторых местах вообще отсутствовали. А в нескольких стенах и вовсе можно было найти вход в Нарнию, только, правда, эта Нарния ограничивалась кирпичной стеной. На улице неприятная морось. Только что покинувшие здание люди уже не застали последних лучей, а сразу разрешили ночи поглотить себя. Миниатюрные капли, которую хорошо было видно под только что включенными фонарями, кого-то тревожили, а кому-то дарили спокойствие и комфорт. Один из мальчиков, рыжий, всё смотрел на своего приятеля. Будто обводил черты профиля тонкими линиями, следил, как он моргает, наблюдает за паром изо рта, рассматривает улицу. Ни дождь, ни мокрые кроссовки не могли отвлечь его от любования и наблюдения. Он ни на кого больше не обращал внимания, не слышал, или не хотел слышать. «Я снова иду рядом с ним. Казалось бы, мы столько пережили вместе, а я всё ещё чувствую что-то непонятное. Я помню каждый раз, когда мне приходилось быть к нему слишком близко. Много раз засыпая у него на плече где-то в автобусе, я больше не чувствовал пустоту внутри. Он такой холодный, но одновременно такой теплый, есть значение, с какой стороны смотреть. Его длинные волосы сейчас просто непередаваемо красивы… Они никогда не портятся краской, это так странно и здорово. Тонкие губы… И эта маленькая ямочка, когда он улыбается… Такая по-детски милая. Я не могу понять, как в нём имеют место настолько неординарные, но в то же время мужественные черты. Ощутим такой приятный диссонанс, уму непостижимо, как в этом человеке гармонично смотрятся всё это. Нос слегка вздёрнутый, но идеально прямой. Он никогда его не любил, но я же считал чертовски милым. А глаза серые, как раннее, туманное утро: только представляешь, как выходишь в часов шесть утра, замечаешь влажную пелену над землёй, морось, сразу понимаешь: «Вот, да, это сравнимо с его взглядом — таким же холодным и временами тоскливым». Иногда я хочу узнать больше о его внутренних чувствах. О том, что его тревожит. Но он такой неприступный… Ужасно неприступный. Словно случиться что-то страшное, если он вдруг кому-то откроется. Хотя… Я и так знаю о нем то, что не знают другие, и может я требую слишком многого…». — Как же я заебался… — вдруг сказал второй, пересчитывая в руках деньги и накидывая на себя капюшон. — Ебаное блядство! Сколько можно? Сколько, мать вашу, можно просить меня оплачивать воду в той квартире, в которой я, блять, не живу?! Сука… — после этих слов он ударил ногой по стене, — Это только вода… — начал говорить более тоскливым голосом, — Ты представляешь, что начнется, как будет отопительный сезон?.. У меня стипендии на еду не хватает, и то, блять, её ещё и не всегда дают… Я заебался одалживать у тебя, понимаешь? Рыжий немного растерялся, потому что витал где-то в своих мыслях, а поэтому и пропустил половину сказанного. Сунув руки в карман, будто это поможет думать, он совершенно спокойно произнёс, слегка приподняв голову: — Да не парься, мне ж не тяжело. Если бы я не хотел давать тебе деньги, я бы не давал. — Я ебал это все в рот, Дань… — он сунул деньги в карман, а после отвернул голову, кажется, пытаясь скрыть свою печаль, — Ты для меня не денежный автомат. — А ещё, ахаха… Спермоба-а-ак, ахах, да-а… Ладно, всё, всё. Длинноволосый усмехнулся, но потом сразу же попытался скрыть улыбку, но другой заметил. — Хахаха, чего смеёшься? — Отъебись, я не смеялся! — Ээээ, сам отьебись, эээ… — демонстративно отошёл от него, потом наклонился и на рефлексах зачерпнул рукой снег, чтобы вскоре замахнуться и кинуть снежок, но только когда по руке стекла вода с лужи, он понял, что снега-то и нет вовсе. — Да ебаный рот этого казино, где снег? — агрессивно отряхивая руку, он растерянно и злобно смотрел на второго. На этот раз ему было сложно сдерживать смех, но он прятался в воротник как только мог. Веснушчатый особенно обожал зиму за снег и своеобразную сказку. Хоть где-то она есть: привитая с детства в виде Деда Мороза и подарков, украшений на ёлку и икры. Даже с пониманием того, что никакого крутого деда не существует, ощущение зимнего чуда никуда не делось, и это чуть ли не единственная радость среди круглогодичных бытовых проблем. С детства его привычкой являлось обстреливать всех снежками. А столько историй с этим связано — и не пересчитать. Начиная с того, как он с дальнего расстояния попадал кому-то прямо в хуй, или в намеченную на заборе мишень; как триумфально промахивался на пике своей победы в каком-то воображаемом турнире; как мог попасть к кому-то в окно на первом этаже, попав в кастрюлю с супом или в тарелку с едой заканчивая тем, что наносил бесчисленные травмы или приносил огромные убытки людям. — Лох! — Сам лох! Водой в тебя плеснуть?! — Нахуя? Хочешь сказать, что мы только что зря за нее платили? — Что… А, ну да. Тогда ладно, хорошо. — он подошёл ближе к тому, очень старательно себя сдерживая, чтобы не посмотреть на него снова. Внезапно длинноволосый поднес ладони ко рту и начал их греть, рыжий же не мог не заметить этого, поэтому предложил следующее: — Давай сюда руки. Тебе холодно? — Ээ. — обладатель каре даже опешил, — Ну холодно, и хуй с ним. Может лучше вернёмся, а не будем тут сопли розовые жевать? Не выдумывай, я сам согрею. — Какие розовые сопли, ты чего. У меня теплые карманы, да и всё, и ещё грелка есть. Не хочешь — как хочешь… Длинноволосый только пожал плечами, еще немного постояв он сдвинулся с места.

***

К слову, это Дани. Похожи по характеру и повадкам, может из-за долгой дружбы, а может и от рождения, но такие две разительные противоположности по образу жизни. Их много кто не понимает, много кто не поддерживает. Непонятны многим их поведение, отношение к людям. Такое чувство, будто они вдвоём — это всё, что они видят в своём мире. Никто вспомнить не сможет, когда они в последний раз кому-то помогали или кого-то слушали: они делали всё так, как хотели сами. Такое наплевательское отношение к окружающим, но такие близкие и тёплые отношения друг с другом создавали апофеозный резонанс в голове. Но, если бы вы знали, как им похуй, вы бы расплакались. Смотря на них, действительно можно сделать вывод, что для Дань, кроме друг друга, больше ничего не существует.

***

— Поспешим в общагу, пока дождь не усилился? — внезапный грубый голос разорвал гнетущую тишину. Длинноволосый даже не сразу сообразил, что это его приятель. — А? М, да. Веснушчатый решил проигнорировать такой холодный, как и погода сегодня, ответ, и просто шёл молча. Вообще, он часто сравнивал поведение второго с чем-то холодным. Не то, чтобы сравнивал, но это первое, что появлялось на уме после его безэмоциональных ответов или монологов. Хотелось сравнить его чистый голос с ранним инеем на кустах, на траве, который становится ещё чище, попади на него хоть капля росы. И такой же тягучий и красивый, как туман, что так схож с его же глазами. Даня не любил видеть длинноволосого таким грустным; не хотел слышать его грустные речи, видеть мрачный взгляд. Как давний друг, знающий его больше, чем нужно, он все эти эмоции чувствовал сам: такое впечатление, словно они передавались воздушно-капельным путём, как только возникали на свет. Он понимал, как тяготили второго проблемы, причём одни и те же: по других поводах он ни капли не переживал, потому что быстро всё решал, поскольку в нём было достаточно своего рода гениальности. Один значительно ускорил шаг, а второй поспешил за ним.

***

По приходу в общагу, оба быстро сняли мокрые куртки. Каждого сразу окутал тёплый воздух, согревая щёки и руки. Следом, рыжий подошёл к окну и начал рассматривать местные пейзажи так, словно только что не пришёл с улицы, и только что не мёрз там под холодным дождём. Может, дело в том, что с окна это выглядит по-другому: не так мрачно, как на самом деле, или ещё мрачнее, чем есть. В общем, даже он сам понять этого не мог. Или же он хотел вернуться туда, либо же забыть, в последний раз прощаясь с этим гнусным местом. Почему-то каждый раз поход на почту отдавал смешанными, как два колоссально разных запаха парфюм, чувствами: была и радость в совместной прогулке, причем ни погода, и проблемы этого впечатления не портили; а было и чувство тоски и тревоги, потому что именно это чувствовал другой Даня, когда брал деньги у первого. Он будто всегда его понимал в те моменты, он перенимал и словно заражался ими, как самой страшной, неизлечимой болезнью. Болезнью такой, которая жила в средневековье: сыпь, полученная на заводе из-за ручной переработки грязных, животных шкур; бубонной чумой, взявшейся из отходов у реки; волдыри и гной на теле, приходящие в какой-то момент в жизни и забирая её с собой. Болезнь, которая меняла свои фазы бесконечно, как поток воды, как необъятность небесной синевы; была противна, как клещ, а вцепившись в тело принимала новые свойства, эволюционируя и эволюционируя, чтобы заразить больше людей, и на пике своей «популярности» погубить как можно больше жизней — бесполезных, талантливых — не имело значения. — Чел, тут наше пиво осталось, — послышался голос длинноволосого. Рыжий сразу оторвался от окна, направляясь к столу и рассматривая второго Даню, в попытках овладеть своими мыслями. Оба сели за стол. Даня начал поправлять волосы, которые, как дорогой шёлк, извивались между пальцами, блестели на тусклом свете, отбрасывали видимые рефлексы на тонкие и слегка костлявые руки. Выскакивали из-за ушей, куда были депортированы от глаз, а следом были возвращены обратно. И веснушчатого снова захлестнула волна любования — как сон в конце тяжёлого дня, когда оказывать сопротивление просто невозможно. Разговор был непринуждённым, почти невесомым. Даже нельзя сказать, что он был, но эти несколько фраз были мягкими и спокойными. Такими же мягкими, как движения губ брюнета. И как движения его рук, глаз, — косвенные взгляды, разбросанные по всей комнате, — и ресниц, подчёркивающие скептический серый взгляд. Такие худые, но сильные плечи, выразительные ключицы. Рыжий лёг на стол, продолжая наблюдать. Одной рукой держа жестяную банку, он читал состав, погружаясь в свои мысли. Он заставлял себя меньше смотреть на него, меньше думать и просто расслабиться. Отдаться алкоголю или сну, или своим мечтаниям о бескрайнем и вечном. Он тонул в горьком привкусе спиртного, заедая своими тёплыми воспоминаниями и предвкушением будущего дня. А вспоминал он о всём пережитом с человеком, сидящим напротив него. Ему не хватало его взгляда, сейчас и здесь, поэтому он начал рыться в фрагментах того, что осталось в его памяти. Холодной зимой, когда снег отбивал от себя свет фонарей, освещая тем самым тёмные улицы, они вдвоём шли за пивом, пытаясь успеть до закрытия ларька. Но раз оглянувшись на собаку, устроив обстрел снежками или организовав каток, они приходили к уже закрытой двери. Двери их надежд нажраться так, чтобы пропустить пары следующие два дня. Сразу после громкого провала, подавленные горем и отсутствием пива, со злости они обстреливали снежками заборы, забрасывали их в открытые окна или просто атаковали друг друга. После них на ужасном поле боя можно было найти снежные пустыри, голые кусты, чьи-то варежки, сорванные с дерева, и надпись «лох» на снегу, старательно выссаная обоими. Однажды Даня, встретив брюнета, как делал каждое утро перед школой чтобы продолжить путь вместе, заметил, что выглядит тот неважно. Щеки красные, мокрые пряди приклеивались ко лбу, даже с глаз не сходила влага. Спустя длинный допрос, когда они уже были на половине пути в пыточную, длинноволосый наконец признался, что мамка выгнала его на учебу с высокой температурой. «Добывай знания, трутень, иначе, вон, как дядь Саша, дворником будешь! Не учился ничему, вот теперь живёт бедно!» — цитируя, и пытаясь передать точную интонацию своего родителя, он демонстративно кривлялся. Конечно, не знал Даня никаких дядей Саш, потому что мамины знакомые ему были интересны ровно так же, как заданный на завтра стих по литературе. С силой рыжий заставил его поехать с ним домой, уверяя каждый раз, что никто об этом не узнает. А в автобусе, на котором Даня чаще всего ездил к брюнету под дом, второго схватила сильная лихорадка — он был готов уснуть на плече прямо здесь, он словно потерял рассудок и садился всё ближе и ближе к веснушчатому, чтобы хорошенько погреться и забыть о хандре. Хоть ничего и не спасало, длинноволосого грела изнутри только одна мысль, что ему помогают, что он кому-то не безразличен. По приезду домой он вовсе был уже не жив: от входа на территорию жилого комплекса и аж до лифта его пришлось нести на руках, как ребенка, который слишком устал по дороге и уснул в транспорте. Оказавшись, наконец, дома, рыжий сразу переодел его, завернул в одеяло, дал все нужные таблетки и накормил, да с такой заботой, словно это было самое дорогое в его жизни. Хотя, отчасти это правда. Так, играя в карты на раздевание, найдя все старые монополии и покер, они провели весь оставшийся день. И никакой стих по литре их не тревожил. К теплым воспоминаниям можно перечислить ещё случай, когда их перекур в туалете завершился не очень гладко, взбудоражив всю школу. На перемене, отойдя покурить, они решили превратить местную парашу в курилку, хотя чаще всего делали это на улице за школой. Одного они не учли: в туалете была пожарная сигнализация, которая как раз сработала на этот дым. Всех эвакуировали, и только Дани знали причину, и дико, как гиены, смеялись с этого ещё долго. К слову, это не самое охуительное событие того дня: на той же перемене Дани решили пристать к ровесникам из параллели, потому что те курили дешёвые вейпы. Мол, «имейте хоть к себе уважение, бросьте эти дудки и купите уже нормальный табак». Их мнение до сих пор осталось прежним, если что. Подняли они на уши всю школу, что первым скандалом, что вторым. Чуть ли не со слезами Даня вспоминал ещё один случай. Эти двое, как обычно, приходили в школьную столовую на третьей или четвёртой перемене и покупали чего-то поесть. Вернее, чаще всего покупал рыжий двоим сразу. Однажды, когда в ассортименте оставалась всего одна булочка, они решили поспорить на камень-ножницы-бумагу, чтобы решить, кому она достанется. Рыжий же, зная, что брюнет за день съест только хлебную корку, и то маловероятно, всегда ему поддавался. Ну не мог он оставить его без булочки, даже несмотря на свой излишний эгоизм. Он знал, что в основном длинноволосый питается только в школе, выискивая еду у одноклассников и покупая что-то в буфете. Дома же по этому поводу сплошной тлен и безысходность. Тихая посиделка, а для одного из Даней акт любования оппонентом, закончилась так же плавно, как началась. Повисла тишина, но совсем не гнетущая, как чаще всего бывает, и кудрявый заметил, что от брюнета послышалось равномерное сопение. Подняв на него взгляд, его догадки оправдались: Даня задремал прямо в сидячем положении, свесив голову вниз, а одна рука лежала на столе. Здесь рыжего и догнали мысли о восхищении Даней: заманили в ловушку, словили, и по-зверски начали терзать снова и снова, он всё тонул в этих соблазнах, не оказывая даже никакого сопротивления. Руки брюнета были очень бледными — как и он сам, — а на костяшках ещё остались раны с коркой засохшей крови. Они никогда и не сходили: Даня постоянно находил себе приключения, что видно было и по остальным нательным синякам. Кудрявый вдруг захотел прикоснуться к ней, словно к чему-то прекрасному. Воздух вокруг задрожал, передавая все эмоции, которые он сейчас испытывал: от самых волнительных, до отторжения от самого себя. В этих колебаниях отражались все его когда-либо присущие мысли, они пьянящей дымкой укутывали веснушчатого, внедряли небывалые сомнения, пробирались под кожу и проходились по каждому волоску на руках, снова вливаясь в общую массу проблемы, нависнувшей на ним. Он почти невесомо прикоснулся к руке брюнета. Почувствовал выпирающие вены и кости, проводя по ней снова и снова. В этих болезненных рельефах читалась всё, что тяготит его уже столько лет; всё, что он пережил за свою короткую, но полную горького опыта жизнь. Но Даня отпрянул. Почувствовав себя слишком некомфортно, он оглянулся, будто их кто-то мог видеть, снова посмотрел на брюнета. Сейчас он видел его совсем по-другому: в нем смешались настолько противоречивые чувства, что он не знал, каким верить. Какие настоящие, какие фальшивые. Вот теперь тишина казалась действительно гнетущей, словно впитала все переживания веснушчатого. Брюнет часто напевал что-то себе под нос, когда был в хорошем настроение: разные старые группы, отчасти это были «Градусы», уж очень он их любил. Настолько часто он пел их, что у рыжего это ассоциировалось ни с чем иным, как с длинноволосым. Это чаще всего поднимало настроение и рыжему, отвлекало от проблем. Но сейчас было просто тихо. Без напевов брюнета было совсем тоскливо, будто у кудрявого отняли что-то важное, или часть его самого. Он ещё раз осмотрел бледное лицо. Понял, что любил всё в нем. Родинка над левой бровью, которой он мало когда придавал значения, тоже безумно ему нравилась. Он видел в ней какую-то разительно отличительную черту. Рыжий встал, силой отрывая себя от этих мыслей. Он подошёл к брюнету, решительно поднял того на руки, хоть это было и тяжело, и понёс в комнату. Там, ещё раз чуть не захлебнувшись в собственных раздумьях, он оставил его спать, а сам вернулся пить пиво. Привкус у него был приятный, с ноткой влюблённости и ароматом лёгкой эйфории.