В общаге тоже есть секреты

Первые дни учебы, которые, как казалось, должны были быть одними из самых простых, успели утомить Рому до затяжной боли в спине и ужасной ежедневной усталости, от которой не было пути сбежать. Старые стены в коридорах общаги, облезшие окна, штукатурка, обросшая трещинами и грязная плитка в туалетах настолько въелась в память и приелась ко взгляду что, казалось, уже была выжжена на сетчатке. Каждое утро, как по предназначенной судьбой жизненной палитре, с каждым днём становилось всё тусклее и тусклее, в один день грозясь вовсе окончится тленом и вечными, нескончаемыми муками. И каждый такой раз не оставался незамеченным: Рома всё чаще и чаще ловил себя на мысли, когда уже настанет тот день, в который как раз-таки жизненный цикл прервётся тем самым глубоким чёрным в конце палитры, избавив от страданий. Серость будних дней так давила на него, продолжая цепями сладкого сна, который так помогал отвлечься от забот, продолжая держать его у кровати. Злой, уже зимний ветер отлично справлялся со своей работой: каждый раз, только найдя мгновение, когда никто не помешает его злобным планам, он срывал последние листья с деревьев. Уносил с собой последние, такие сладкие воспоминания, вкус которых хотелось растягивать так долго, как дорогое вино. И яркая, разношёрстная в своих настроениях и чувствах осень уходила. Оставались только голые, ободранные ветки деревьев. В их паутине путались мысли, чувства, скользя по каждой ветке все дальше и дальше. Всё дышало, думало и мечтало только одним: мраком, безысходностью и тяжестью последних ярких дней… В такие времена ничего не могло согреть по-настоящему, подарив душевное, ощутимое тепло. Счастье могли даровать разные факторы, только проблема в том, что Рома и не знал, какие именно. Исследуя, анализируя себя он никогда не мог узнать наверняка, что же может принести ему чувство покоя и наслаждения жизнью. Всё его бытие состояло только из падений, и совсем крошечных взлётов, которые в противовес было ставить не то что неправильно, а просто глупо. И вот, уже придя к выводу, уже поняв, уже попробовав то, что может его осчастливить, он оставался босой, голодный и холодный на пороге собственных желаний и мечт. Казалось, вот они: возьми и забери то, что тебе так нужно: радость, любовь заботу, — но нет, — это оказывалось совсем не тем, что ему нужно. И каждый раз, потерпев неудачу, он пробовал снова и снова, всё пытаясь найти своё счастье. То, что может подарить ему настоящее желание жить дальше. Но косвенно, а спустя несколько проб навечно забирая плен, один человек мог привлечь его внимание. Он отщипывал словно самого Рому по деталям так тонко и так искусно, собирая пазл доверия и преданности самому себе, сам того не понимая. Это был Лёша — такой самобытный, во всех понятиях одновременно неразборчивый и предельно ясен в намерениях и нравах. Приходя с пар, Рома ничего не ждал так сильно, как появление соседа после учебы. Стоило только вспомнить, что каждый затуманенный в сознании день уроки у них оканчиваются в разное время, так сразу грусть заполняла его сущность до края, сдерживаясь только благодаря пленке с надежд и планов на день с ним. Хоть и не сразу, но Рома осознал свое такое далёкое, никак не подходящее к принятию, желание — прогуляться с Лёшей после универа, по мрачным аллеям. Чтобы над головами нависала паутина чёрных, как сажа в новогоднем камине, веток; чтобы птицы, такие же черные, словно родившиеся и выросшими с нутра веток, пели свои траурные, режущие слух песни; чтобы лужи, холодом обжигающие щиколотки и носки через протекающую обувь, не заканчивались, продолжая поддерживать всю серость картины; чтобы воздух, такой колкий при вдохе, заставлял разговаривать даже несмотря на больное из-за него горло. Но благодаря Лёше, который проецировал на серый холст грустной осени солнечный, такой искренний и обожаемый Ромой свет, делая всё ярким, а хорошее настроение осязаемым, Рома не мог видеть в иссякших красках осени что-то плохое, мрачное или деструктивное: ветви формировали загадочный тоннель, окрашенный в орнаменты, который сегодня наполниться счастьем; по которому он пронесет свое настроение, свою надежду на лучшее. Птицы будут возвышать его смелость, его желание любить и быть любимым, а лужи отражать его внутреннее беспокойство, которое он вскоре рассеет, как капли воды. Слыша, как ключ в двери начинает делать первые обороты, с каждым разом накрывая Рому волнами нестерпимого ожидания, надежды и мечт, он сразу вскакивал с места, бежал с огромной радостью к порогу, чтобы увидеть своего спасителя от этих мучительных дней. Словно встречая какого-то привычного, так долго ожидаемого персонажа из его повседневной жизни, точно как мама, которая принесла с работы шоколадку; брат, который вернулся из длительной командировки. Тем для разговоров лились в количествах, не поддающихся единицам измерения; почти бесконечно. Диалог завязывался так просто и легко, как лёгкое макраме, так легко, что эти нежные узоры гармонировали с соседними орнаментами, изливаясь в прекрасную беседу. Голос Лёши во время подобных ночных и не всегда рандеву мог довести второго до легких мурашек, потому что его тембр соединял в себе совершенно разные вещи. Он говорил на горле, но при этом его голос всё такой же низкий и глубокий, а иногда опускал вибрации тональностей глубоко в грудную клетку. Младший души в нем не чаял, каждый день открывая в нём новые черты, рисуя портрет его личности характера каждый день по-другому, и всё равно он был идеален. Да и Лёше его новый приятель был по душе. К сожалению, а может и к счастью, со своими прошлыми сожителями он никогда не мог найти общего языка. Что-то всегда не устраивало что одного, что второго, и из-за этого иногда казалось, что уйти жить в комнату к Яну будет решением лучше, чем бессмысленно и без целей пытаться искать компромисс с ними. Рома же был очень приятен, причем во всех аспектах и смыслах: говорил он вежливо, тихо, вечером, или тихим утром покой не нарушал, а чего стоила одна его улыбка. Она была необычайно запоминающейся. Каждый вечер оставался в памяти тёплой, близкой частичкой какого-то большого счастья. Уборка в комнате, которая была в интересах обоих, могла начаться с подклеивания обоев, а закончится уже приятным разговором. И вот уже какой день подряд, Рома хорошо и крепко засыпает с улыбкой на лице, смотря в красивую, с широкими плечами, спину Лёши. Утро, которое обычно запоминалось надоедливым стуком дождя в окна, не забыло напомнить своим приходом о том, что впереди целый день работы и невыносимого существования. Неприятный, даже невыносимый шум с коридора, который спросонья казался стенаниями какой-то диковинной твари, очень резко диссонировал с приятным запахом кофе, без которого не обходилось ни одно утро. Этот запах уже запомнился как успокаивающий наркотик, каждое утро обволакивая собой всю комнату, тихую и теплую… Кофе является одним из самых любимых напитков Лёши. Он всегда вставал раньше всех, — никто так и не мог понять, зачем, — и заваривал кофе, будь то выходной или будний день. И тут же ему становилось подвластным всё утро: птицы пели словно только для него, солнце сквозь серые тучи улыбалось ему — единственному, кто удосужился встать в такую рань. Открывая глаза, Рома смотрел на его смятую, пустую кровать, после вставал так, чтобы даже утренний воздух и осязаемые солнечные лучи в воздухе не дрогнули, подходил к двери и слегка выглядывал так, словно хотел остаться незамеченным — и всё это, чтобы проверить, есть ли Лёша на кухне, — такой успокаивающий, близкий к сердцу фактор. Эти минуты были сказочно завораживающие, было так спокойно и так уютно, будто это нечто из рода совсем интимного и одновременно домашнего, Ведь казалось, что они совсем одни. Словно можно было подойти к нему, нежно обнять со спины, поцеловать в щеку и пожелать доброго утра. Но это не совсем так.

***

Вновь стены универа, что успели надоесть уже до такой степени, что с каждым утром ненависть к ним возрастала в геометрической прогрессии. Он только и встречал Лёшу на лестничных клетках, с кучей чертежей и пеналов за пазухой. Хотелось подойти как к другу, поздороваться с ним, перекинуться парой слов. Но тут же его брали сомнения: а это точно дружба? А может Лёша считает его не более, чем сожителем? Внезапно то, что испытывали они друг к другу всего несколько дней назад так померкло, словно кто-то перенёс эти события далеко-далеко в прошлое, и они остались в сознании еле слышимым мерцанием и искрящимися откликами чего-то невероятно тёплого. Виной этому учеба, или какой-то другой внешний фактор — Рома наверняка ответить не мог. Их взаимоотношения точно настолько крепки и близки для таких действий? Вроде всё совпало: характеры, ценности, принципы, и Лёша сам не раз говорил, что дорожит Ромой и их дружбой, но тот всё равно думал, что это всё из жалости и уважения. И когда только Рома набрался решимости подойти — от Лёши и след простыл. Долгожданные выходные, которые наступали так же внезапно, как чувство потерянного времени по их пришествию, были как глоток свежего воздуха. Дни, в которые можно было почувствовать себя человеком, выспаться, хоть на немного сняв кандалы бессонницы, почему-то сулили быть невероятно благополучными. Открыв слипшиеся глаза, Рома сразу начал искать Лёшу уставшим взглядом. Он прямо чувствовал, как его глаза, окрашенные синяками, болели. Лёшу можно сравнить с часами. Если Лёша спит — значит это раннее утро, если Лёши на месте нет — уже пора вставать. Даже те обычные часы на стене, циферблат на экране блокировки были не такими информативными, как Лёша. Пожалуй первое, что приходило Роме на ум с самого утра, это его сосед-гетерохромик. Кажется, что если бы в этот момент не зашел виновник мечтаний юноши, он мог пролежать так до вечера, смотря в потолок и думая о нем. С часами на руках, как у солидного работника офиса, в темном гольфе и с аккуратно уложенными волосами, заходит Лёша. То, что в этот момент он был необычайно аккуратен и красив, вовсе не значит, что он не всегда таким был. Аккуратности этого человека мог позавидовать абсолютно каждый. Конечно, этим он и привлекал внимание любого человека. Складывалось впечатление, что Лёша и весь его образ целиком и полностью идеальны, что он — верх человеческой эволюции. Он был одет скромно, но так умело были подобраны элементы одежды, что акценты, непринуждённо расставлены в неожиданных местах, складывали такое впечатление, которое хотел видеть смотрящий на него человек. Поэтому он нравится без исключения всем. Стоит признать, и в этот раз Рома не смог оторвать от него взгляд. За эти пару секунд нахождения Лёши в комнате любому, а уж Роме и подавно, хотелось рассмотреть любую мелочь на нем, зацепится за каждую деталь и жадно рассматривать её, словно она, как и её хозяин внезапно могут пропасть и никуда не вернуться. Иронично это было, или трагично, но Лёша, взяв телефон со стола, просто удалился, тихо закрыв за собой дверь. С этим хлопком он унёс всё, о чём только что мечтал Рома. Бесследно. Парень облегчённо выдохнул от того, что его округлые от восхищения глаза не заметили, ведь это бы вызвало столько вопросов из ряда неуместных, не в тот момент и не в том месте появившихся. Глянув на белый потолок, который уже словно имел волшебное свойство отрезвлять, Рому внезапно осенило: он ведь ушёл… Просто взял и ушёл! Когда тот ждал его и думал о нём столько времени… Он закрыл лицо руками, соображая, что сейчас происходит. Но захотелось закрыть и не только его: сначала мысли крутились жгучим комом сухости в горле, потом ослепляли, выжигая сетчатку, а после этого вовсе накрывали с головой. Он хотел спрятаться под одеялом, и он очень жалел, что этот метод остался далеко в детских представлениях о проблемах и бедах. Перед глазами сразу стоит он, тот, кого невозможно выкинуть из головы, ведь… Нет. Рома быстро убрал руки с лица. Подобные мысли сильно его озадачивали, даже тревожили. Их хотелось как-то убрать, выбросить из головы, чтобы он больше не испытывал эту тяжесть. Взявшись за голову, парень закусил губу, и только одна мысль крутилась в голове: а нормально ли вообще такое поведение по отношению к его сожителю? Он не хотел разбирать ситуацию, не хотел как-то решать этот вопрос, да даже банально не хотел о нём думать. Он не верил, что всё это происходит с ним, перед самим собой он пытался отрицать наличие подобных проблем. Резкий выдох. Отдышка. Медленно встав с постели Рома поплелся к окну, что, казалось бы, ускользало от него, с каждым шагом по скрипучему паркету отделялось от него, а комната становилась длинным, тёмным, нескончаемым коридором. Пальцы ног со всей остротой ощутили переход с мягкого ковра на холодный, твердый пол. Руки медленно потянулись к форточке, а разум был в дымке, моля о поступлении свежего воздуха. Форточка отворилась, и он попал в комнату. С каждым вдохом он опьянял, доставлял головокружение. Но в тот же миг дарил неимоверное облегчение: все мысли уже не ощущались так остро, а себе под нос он повторял: «Не такая уж это и проблема, всё решиться». Такое резкое ощущение лёгкости, с непринуждённым присутствием отголосков мокрого асфальта, забрало беспокойство с собой, назад на улицу. «Куда? Зачем?» — крутилось в голове. Но это было уже не важно. Холод скользил по коже; руки, только что казавшиеся тяжёлыми гирями, стали лёгкими, подвижными. Парень боялся закрывать глаза, потому что образ соседа по комнате, как фантом в создании, сразу возникал перед глазами. Он не хотел вновь увидеть Лёшу, но потом с тоской принять, что его нет рядом. Опустив веки, взгляд юноши устремился на лужи: безобразные мокрые пятна, в которых можно было увидеть такие же безобразные серые тучи. Два силуэта привлекли его внимание. Один он сразу узнал — это был Лёша. Рома сразу заострил внимание на нём: сверху его плечи казались ещё шире, а пепельные волосы еще более мягкими и шёлковыми, и даже по сравнению с рядом стоящей русой девушкой они, превозмогая в своей красоте, выблескивали на тусклом солнце. С невероятной нежностью он, Лёша, поглаживал ее талию. Рома, что невероятно, смотрел на это без единого косого взгляда совести в его сторону. Да что там сказать: ни ревности, ни грусти он не чуял. Словно всё ещё был в эйфории от лёгкого ветерка и ласковых потоков морозного воздуха. Пока не стал свидетелем их поцелуя. Сообразив, что происходит, в его голове, как вспышки, начали вздыматься страшные картины; вместе с ними переживания, ранее ушедшие на нет, снова вошли в кураж и овладели своей главной прерогативой — топить в сомнениях, грусти и злости к самому себе. С невероятным ужасом парень отскочил от окна, вырываясь из ранее спасительных запаха мороза и холодного ветра. С громким хлопком он захлопнул форточку, теперь обвиняя ее в своих бедах. Закрыв плотно шторы, Рома в полной и безвыходной панике искал свою кровать, и, наконец упав на нее, уставился в потолок. Лишь бы тот и вправду выжег его глаза, как делал это каждое утро, чтобы никогда больше не увидеть подобного и избавиться от всех тех «ярких» красок жизни. Увиденное не давало покоя: самобытные картины заполняли сознание. Они будто унижали его, кричали, направляли на непривычные ему действия. Он терялся, сильно и безвозвратно. Захотелось пропасть, лишь бы всего этого просто не видеть. Начать новую жизнь, не думать, что всё это происходит с тобой.

***

Надежд на этот день больше не оставалось. Откуда им взяться? То, что предстало под взором этого мальчика, погрязшего в своих мечтах и надеждах, поломало его: страшно и безвозвратно. Перегоревшие лампы в коридоре, которые когда ломаются, отращивают себе огромные, скрипящие стремянки до пола, зловеще мигали. Рома храбро шествовал по этому коридору. От любых мыслей на него набрасывались холодные мурашки, словно его разум уже атрофировался и отказывался принимать любую информацию нормально. Рома немного приобнял себя, и хоть не намного, но ему было в какой-то степени теплее. С какой храбростью он бы не шел, его страхом были отнюдь не ужасные плоды воображения или галлюцинации, а события сегодняшнего дня. Как это воспринимать? Вдруг это был вовсе и не он? А главное: почему он, Рома, такой ранимый? Казалось, быть чего-то хуже уже не может, и он был готов ко всему. Сейчас не было никаких других проблем, кроме той, которая уже съела все соседние мысли и полностью взяла в плен всю голову. Но вмиг почувствовав, как его схватила за запястье чья-то холодная рука, он представлял перед глазами кого угодно. Только ему не дано было предугадать сразу, что это был Ян. Ян… Из-за такого поворота событий он даже не поверил своим глазам. Он ничему не поверил. Не верил, что это он, что это его руки, его волосы падают на глаза. Он, Рома, столкнулся с ним прямо лицом к лицу. Мигом в нём проснулся маленький огонёк надежды, что конфликта можно избежать. Искра, сотканная из ненависти и злобы к нему, спровоцировавшая этот огонёк, быстро потухла, ведь Рома был не из тех, кто привык подолгу держать на кого-то гнев и обиду. — Ян?.. Мне не до тебя, прости, — и только произнеся это, он понял, что это звучало вполне безразлично. То есть так, как он хотел. — Ну да! Идёшь куда-то, наверно, ждёт кто-то? Да? Чем головы у молодежи забиты, только не учебой… — саркастично выражение звучало очень даже пугающе. — Ян, пожалуйста, — он сам даже не понял, каким образом стал спокоен в этот момент, — мне не до тебя. — Идёшь сосаться с каким-то пареньком за гаражами, я угадал? — по интонации понятно, что тот изрядно выпил. Рома просто молчал. То ли был обескуражен его выражениями, то ли просто ничего не понимал — неясно. Ян продолжил: — Да-а, угадал… Ну а что тебе ещё делать? Боюсь, на это ты и годишься. Хотя… Что это я? Наоборот, всем нужно пушечное мясо! Рад, что ты есть! Не натуральный блондин наигранно протянул свою шершавую, костлявую руку Роме, как бы заключая свою демонстративную радость «знакомству» в рамки его вседозволенной мерзкопакостности. Рома, даже сам того не заметив, роняет слезинку, чем сам подтверждал эти слова в глазах Яна. — Ссыкливое чучело… — высокий парень с силой дернул Рому за руку, отодвигая рукав его толстовки. Как бы тот не пытался вырваться, все попытки были напрасны, — Мерзкое отродье! Тебя даже геем назвать стыдно! Окурок коснулся нежного запястья. Ян с силой надавил горячим кончиком на белоснежную кожу. Слезы меньшего предательски неконтролируемо потекли по щекам, оставляя жгучие следы: такие же, как было чувства обиды и злости на жизнь. От боли Рома и скулил и вырывался, просил остановиться и неразборчиво умолял перестать, однако такого человека вряд-ли остановит простая просьба… С громким хлопком Ян спиной влетает в стену. Сигарета, которая была виновницей Роминой боли, уже бесполезно валялась на полу. Казалось — прошедший человек даже не подумает, что тут могло случиться что-то плохое… Хотя, Роме даже казалось, что это к лучшему. Часы, которые были на руке того, кто держал Яна за воротник, были ни чьи иные, как высокого, облюбованного Ромой парня. Очки, как всегда, солидно поблескивали в свете ламп. Строгие черты давали знать, что попадаться ему на глаза не стоит, а в особенности в тусклых общажных коридорах, обжигая слабому парню руку сигаретой. Чуть распробовав ситуацию на аргументы, которые будут тут уместны, он начал: — Тебе надоело тут учиться? Уже забыл, что было с Володей? Знакомый голос отозвался глубоко у Ромы в груди теми самыми бабочками симпатии. Они приятно кололи, щекотали… Но потом гнили заживо, стоило ему вспомнить увиденное. Сейчас их схватка была раскрашена ярким диссонансом: такой бойкий Ян, с кривой покраской и разбитой губой, и такой строгий, неотразимо красивый Лёша. По крайней мере, его так видел Рома. Он, одетый в такую аккуратную, без единой складки рубашку и деловое пальто, теперь больше напоминал лидера бандитской элитной группировки. — А тебе не надоело совать нос не в свое дело?! — Наконец отозвался Ян, который наконец смог рассмотреть узнать соседа по комнате сквозь пьяный зноб. — Какого черта ты тут творишь? — Его порядность даже смешила в реалиях этой общаги. — Как обычно, только выходные, так ты напиваешься как свинья, а потом идешь всех тиранить. Однако диалог и разговоры это явно не про Яна. Вернее, это совсем не про него. Никак вообще. Замахнувшись кулаком, он верно поделился Лёше в лицо. Рома болезненно вскрикнул, словно били вовсе не его, протягивая руки к нему. Лёша же, трогая свою щеку, своим строгим взглядом уставился на Яна. — Ясно. Дипломатии с тобой не выйдет. — сказал он так, словно это было не понятно с самого начала, — Так вот знай, я не позволю администрации упустить твое похабное поведение. Хочешь вылететь отсюда в последний год учебы? Отличная перспектива. Но Ян успешно делал вид, будто разговаривают вовсе не с ним. Зажав между губ новую сигарету, он процедил: — Если бы ты знал, как мне похуй, ты бы заплакал. Его голос звучал ужасно угрожающе и одновременно безразлично. Он нашел в кармане зажигалку, и вскоре, сделав затяжку, дым облетал лицо Лёши. — Рома, пойдем… — Тот безразлично повел бровью и обернулся к пострадавшему, несильно хватая его за локоть, — Тебе сильно больно? На удивление, никаких острых фраз вслед они не услышали. Ян просто решил спокойно покурить. Щеки у Ромы щипали от смеси слёз и стыда: чувства стали материальны, а физические явления подчеркнули это. Он не мог сомкнуть глаз от шока, хотя в то же время хотелось их закрыть и ничего больше не видеть. Он бегал взглядом по Лёше, и как бы он не старался препятствовать злорадным мыслям, они всё равно напоминали ему об увиденном днём. Вот он, казалось бы: снова рядом, снова говорит с ним. Но он не мог ничего произнести в ответ. На губах, в стеклянном безмолвии, застыло несколько слов, которые он всё не мог сообразить и сказать. Это стыд? Или, может, разочарование? «Почему он в рубашке?» — вопрос, который стал самым значимым моментом в его ступоре. И, наконец, где его гольф?.. Гольф, который так облюбовал этим утром Рома. Взгляд забегал по всему коридору, так и ища за что зацепиться, чем можно отвлечься. И он останавливается на одном парне. Темноволосый мальчик подбегал к Яну. Всё происходило словно в дымке, поэтому он не мог разобрать лица, других черт, повадок… Но ему почему-то показалось, что они с ним очень похожи… Не внешне, явно не характерами и даже не предпочтениями в одежде, чем то тем, что есть только у них. Он не слышал того, что конкретно он говорил, но его голос был нежным и даже бархатистым. Если бы его можно было изобразить, пожалуй, Рома нарисовал бы цветок. Нежную лилию. Его руки легли на предплечья Яна, однако взаимности он не получил. Пелена перед глазами Ромы всё ещё не рассеивалась, поэтому фразы Яна он тоже не разобрал но, вероятнее всего, это был прямой посыл — как раз в его духе. Ян опустил голову. Медленно достав сигарету со рта, он начал отряхивать с неё пепел на пушистые каштановые волосы того мальца, словно это была дешёвая пепельница из жестяной банки. — Рома? Ты в порядке? — послышался обеспокоенный голос Лёши, отвлекая на него внимание младшего. Рома был рад, что он пробудил его от дремоты, но одновременно понимал, что оттого ему и хуже. Он не хотел, чтобы это был именно Лёша. Справившись с концентрацией, найдя точку опоры как физическую, так и в глазах, он наконец приобрел фиксацию и перестал шататься, как осиновый лист, наконец найдя ось. — Я не… В смысле… Не сказал бы, что да, — Он словно снова вернулся к жизни, ощущая все раны. Черный пепел, который катался по руке. След от руки Яна. — Пойдем, надо приложить что-то холодное.

***

— Даня! Даня, твою мать! — длинноволосый парень недовольно расхаживал по комнате, раскидывая все вещи, — Помог бы лучше, так нет, всю ночь хуи пинал, а теперь хер проснешься. Нельзя было сказать, что в их комнате всегда царил беспорядок и разруха. Тут, как и в каждом доме был свой, причастный только стенам этой квартиры «творческий» беспорядок. Брюнет следил за своей комнатой, что удивительно. Впрочем, когда они приходили пьяные в стельку в два часа ночи — порядки уже никого не ебали. В рыжего, спящего лицом в подушках, прилетела одна из кофт. Тот лежал на животе, вообще не имея какого-либо желания содействовать. Он только промычал, отвечая ему отрицательно. — Что, блять, мэ? Помоги телефон найти, чертила, у меня на новый денег нет. — Да потом найдёшь, никуда он не денется… Рыжий взял свой, который по его давней привычке всегда лежал под подушкой. — Дай сюда, — парень выхватил телефон друга из рук. Несколько агрессивных нажатий на экран, и с угла комнаты послышалась мелодия. С первых секунд могло показаться, что это та самая мелодия из легендарной песни Gorillaz — «Feel good», однако дальнейшие слова не совпадали с оригиналом. Мужской голос в углу мелодично напевал: I'm sorry… Do you like my two fat cocks? Fisting is 300 bucks. Do you like amazing sex? Stick your finger in my ass. — Нашелся! — он с радостью побежал в угол, где находился Эверест из одежды. — Отдай обратно, Даня… — пробормотал рыжий, и сонно потянулся рукой куда-то. — Бери, — парень кинул телефон на кровать друга. Немного порывшись в вещах в кармане джинс он нашел то, что искал. Старый местами обклеенный скотчем телефон, конечно же был не сравним с новеньким и современным телефоном друга, но на это Даник обращал меньше всего внимания. Одно нажатие на кнопку включения — как настроение потеряшки резко улетучивается. Он, с серьёзным тоном, равномерно произносит: — Даня, у нас проблемы… — он поднялся с пола, крутя телефон в руке, — у меня три пропущенных от мамки.