В общаге тоже есть секреты

Старая квартира в грязной и забытой всеми панельке запомнилась рыжему Дане самыми разными случаями, которые он частенько любил вспоминать. Кажется, что она была пёстрой эмоциями и настроением в своей серости. В доме его друга происходило все самое интересное: список открывали прыжки с окна в сугробы, а заканчивали лепка снеговика прямо на подоконнике и последующая его покупка недвижимости на седьмом этаже холодильника. Утреннее солнце никак не могло дотянутся до нижних этажей, никак не могло подарить хоть чуточку тепла серым кирпичам у асфальта, поэтому комната была еле освещена; лёгкий ветерок проходил через заклеенные несколькими слоями скотча и монтажной пены окна. Даник безысходно смотрел на свое отражение в чае, что был подан ему в красной, с побитой кромкой кружке, слегка наматывая на палец свои рыжие кудри. Но и крепкий чай не давал ему уверенно ухватиться за мысли, чтобы сформировать из них хоть что-то поддающееся объяснению. В тот же миг, не успев он до конца что-то понять, его взгляд перетягивает на себя низкая, худощавая женщина, в чьих бледных глазах отражалась упорно маскируемая улыбкой тяжесть жизни и ужас реалий. Хриплым, пропитанным градусом и никотином, невероятно добрым голосом она обратилась к ним. – Спасибо вам, мальчики, что пришли. Ответить ей не решился никто. В особенности ее сын, – обладатель низшего статуса в обществе, чернявый Даник, не собирался ей отвечать, да даже не имел подобных мыслей в голове. Тишина очень угнетала: первый Даня было открыл рот, чтобы хоть что-то ответить женщине, но та его перебила: – Даник, – не сразу было понятно, к кому из двоих она обратилась, пока она не посмотрела на рыжего, –Ты еще пока меньше был, я думала, что по мере взросления твои волосы станут темнее. – она улыбнулась, с такой любовью рассматривая его, как, казалось, никогда не рассматривала даже своего сына, – а нет, они все такие же ярко-рыжие, как и раньше... Опять неловкая пауза. Она длилась как вечность, которую всё растягивают и растягивают в бесконечную материю, но женщина вновь разрушила тишину. – Не то, что мой, – она сжала в руках полотенце, что послужило наглядным примером любви к её собственному сыну, – Бог такие красивые волосы дал, густые, прямые, а он все красит и красит их, ну не идиот? Да еще и отрастил себе девичью косу, ну вот куда такое мальчику годится... – её злость, подобно песочным часам, медленно перешла к разочарованию. Кажется, в этот момент даже освещение в комнате изменилось. Даника сильно разозлили слова матери, но тот терпеливо молчал, как и всегда. А вот второму Дане стало не по себе, поэтому он решился в срочном порядке перевести тему; – Моей бабушке, выходит, совсем скоро будет уже семьдесят, – говорил он с большим смятением смотря на женщину, – Вы, может, не поверите, но она такая же рыжая, как в детстве. – Может ген у вас такой, – ответила она с мягкой улыбкой, но стоило ей посмотреть на часы, что висели за спинами двух подростков, как улыбка пропала, – Мне уже на собираться надо. Обернувшись к столу, женщина начала убирать посуду в шкафчик, висевший над ней. Скрип от дверцы разлетался по квартире мерзким визгом, разветвляясь перед каждой дверью, и в каждой комнате звучал по-разному. Пожалуй, никто не знает, когда вообще в последний раз тут меняли мебель или хотя бы смазывали петли. Погремев посудой, женщина снова обернулась, бросила взор на парней, и ударившись в типичный родительский маразм и скорбь, заговорила: – Как же вы так быстро выросли... – она вздохнула, – Моргнуть не успела, а вы уже вон какие... И это действительно было так. Хоть Дани, как и все дети, не любили таких высказываний и не впадали в болезненную ностальгию вместе со своими предками, сами это понимали. Из семнадцатилетних мальчишек, которые сохранились в памяти Лидии, – матери длинноволосого Дани, – они действительно стали красивыми, подтянутыми парнями. Что было удивительно: не смотря на абсолютно разный образ жизни, они были полностью одинаковы в телосложении и даже в росте. Никто никогда не мог найти этому объяснения, да и не надо было: они оба принимали это как лишнее подтверждение тому, что они созданы друг для друга. – Оставатесь тут покуда хотите, – эту женщину было жалко даже потому, что ей никто не хочет отвечать, – Главное – двери не забывайте закрывать... Она тихо уходит с кухни, закрыв за собой такую же скрипучую, как шкафчик, дверь. Опять тишина, которая уже начала резать слух. Не смотря на то, солнце тусклым светом попадало на тихо тикающие часы и ободранные обои. Рыжий Даня окинул взглядом своего друга, которому явно было ну очень неприятно тут находиться. Это и не удивительно. Кто, как не рыжий знал, что приходилось переживать Данику в это квартире. Он помнил его отчаянные попытки улучшить свои условия проживания: как он закрывал глаза на проблемы, как годами копил на единственный ковер, который в дальнейшем дарил ему столько радости. И кто, как не Даня, знал, что действительно хорошо жить его друг начал только в общаге... Его рука ложится на черные, как пустота, волосы, слегка отодвигая их и закладывая за ухо. Строгие черты его лица всегда верно подчеркивали его недовольный вид. Сама, словно не своя, веснушчатая ладонь прошлась вниз по спине, задевая каждый позвонок, и остановилась где-то на пояснице. – Почему ты так с ней? Резко сказал Даня, просто разрезая тишину на тысячи мелких кусков, которые ещё долго продолжали распадаться в виде эха в полупустой квартире. Кулак, который приземлился на стол сразу же после этого, с таким же успехом повторил неожиданность предыдущих слов. – Я никогда в жизни не прощу ей того, что она сделала. Мне плевать, исправилась она, или нет... После двух довольно громких звуков появилась диссонирующая со всем, что было пару секунд назад, тишина. Оба не хотели говорить друг другу ни слова, не желая лишний раз задеть, сказать что-то не так, не так понять или просто обидеть. На этот раз не столько угнетала тишина, как те часы, что висели над ними, стрелки которых двигались уже с неприятным, скрипучим звуком. Черный поднялся с места. Не то что читать мысли, даже смотреть на его лицо не надо было, чтобы понять, насколько мерзко ему было тут находиться. Волнение и неприязнь словно передавались воздушно-капельным путем. Немного постояв, он сдвинулся с места, покидая кухню. Его друг не стал медлить, он поднялся следом, стремительно направляясь за ним, но не успел. Только выйдя в коридор, парень мог видеть лишь спину уходящего друга, так как на пути встала его мать. Сейчас она стояла прямо перед ним такая беззащитная, хрупкая, растерянная и побитая. Стояла даже не смотря на то, какие тяжести жизни она перенесла. Иногда берет удивление: как она ещё может стоять? Были ли эти тяжести ее виной, или нет, интересовать никого не будет, ведь когда перед глазами эта женщина – вызвать она может только жалость. И оспаривать это было просто нелепо. – Спасибо, – наконец молвил тихий голос, – За деньги... Старый свитер, которому можно было дать лет десять минимум, жалко свисал с ее худых, морщинистых рук, пальцы которых она нервно перебирала. Сутулясь, она посмотрела парню в глаза. Эти серые, почти безжизненные зрачки, которые смотрели на него из-под повисших век, пытались что-то донести. Что это? Это стыд? Может, благодарность? А может выражение жалости? По телу пробежали мурашки. – Вовсе не за что... Мне ведь не сложно, как и моим родителям. Мы всегда готовы... Помочь вам. На усыпанных веснушками щеках растянулась очень неуверенная улыбка. Настолько неуверенная, что её словно кто-то нарочно растянул. Как будто он мог ответить ей что то другое. Он мог прямо сейчас послать ее, упрекнуть за то, что она все еще сосет деньги из их семьи. У него был выбор. Разве сам парень хотел кормить этих полуживых пенсионеров? Спросил бы его кто-то хоть раз... Да всем побоку. Только ему не плевать, когда его друг давится таблетками стоя в коридоре, ведь забыться от алкоголя не всегда получается. Тот просто не в силах выдержать семейные проблемы, зачинщиками и виновниками которых являются никто иные, как его родители. И Даня, каждый раз смотря на места, где он видел полуживого друга, перед глазами видел всё те же циклично повторяющиеся картины. Друг ему намного дороже денег. А раз дороже, лучше сидеть на жопе ровно, плыть по течению и миловидно улыбаться заткнув рот, будто тебя все устраивает. Только сейчас он понял, почему ему стало так не по себе от взгляда этой женщины: он видел в ней именно черты своего Даника. Входная дверь закрылась. Это заставило парня опомнится, вылезти со своих мыслей. Пришло понимание. – Даня! Никто не отозвался. Казалось, а кто отозваться мог? Смотря на все это могло показаться, что в живых уже никого нет. Парень шел по коридору, где почти каждая стена напоминает о каком либо событии. Он тут даже не жил, но воспоминаний имел довольно много. Он знал каждую точку, где скрипел пол в этом коридоре. В его голове автоматически выстраивался маршрут, по которому можно тихо дойти, не скрипя. Даник опустил туда свой взгляд. Припоминается, раньше тут был ковер. С какой целью им надо было бы отдать этот ковер, если он уже старый и потерял свою форму – неясно. Или зачем его выбрасывать, если он хоть как то, но грел пол? Глаза скользнули чуть выше, на стену, где на старых обоях, которые старше самого парня, все еще остался след от когтей кота. Сам Даня не был знаком с этим котом достаточно близко. Животное нещадно сбила машина буквально через месяц, как парни начали дружить. Одно получаешь, второе теряешь. И почему только нельзя иметь всего сразу? – Даник! И снова в ответ тишина. Он обиделся? На что? Эта обида вообще влезает в какие либо рамки справедливости? Кто должен быть в обиде? Конечно, только вопросы, но ни сам парень, ни его друг никогда не найдут на это ответы. Почему? Вопрос довольно занимательный. Сколько рыжий не пытался понять, что заставляет его так мягко относится к Дане, что не позволяет сказать ему ни одного грубого слова, даже отказать ему в любой просьбе, он не может. Привязанность? Дружба? Любовь? Такая непривычно тяжелая рука легла на ручку двери, которая вела в комнату друга. Его священные "хоромы", в которые был позволен проход только избранным, скрывались за этой ужасно скрипучей дверью, звук которой напоминал чей-то вопль. Истошный, полный горечи, полный боли. Кажется, каждый раз он его слышал, и это отзывалось у него реальными воспоминаниями... Ужасное звуковое сопровождение перед картиной миловидной комнаты. Тут ничего не изменилось, – всё так же, как и несколько лет назад. Возможно кто-то и не поверит, но эта комната была ее обладателю настолько дорога, что он даже не разрешал в ней курить и не курил в ней сам. Это было действительно чудом. Боялся, что может прожечь занавески. Эти воспоминания не могли не вызвать у Дани добрую улыбку на лице и растянуть веснушки на щеках. Ноги ступили на мягкий ковер. Еще мягкий, ведь после его покупки по нему почти никто не ходил, – даже сам Даник. В поле зрения попала кровать со старым пледом. Последний же напоминал ковер, только не такой новый, как на полу, а старый, советский, который висел у каждой бабушки на стене в деревне и был почти символом чего-то такого близкого, теплого. У окна стоял стол, который напоминал скорее комод. И как обычно – на нем царила чистота. Даня каждый раз удивлялся, как его друг, такой неряшливый, некультурный грязный как внутри так и снаружи, может держать комнату в таком порядке. Кудрявый подошел к окну, в котором его встречал уже давно знакомый пейзаж первого этажа. Солнце сюда не попадало, было комфортно. Стоило ему только расположить руки на деревянном, облезшем подоконнике, как периферическое зрение привлек неприметный объект, стоящий на столе. Довольно странно, только что это ему ничего не напоминало, а теперь он резко рассмотрел там сероватую фотографию. Недолго поразмыслив, парень наклонился ниже, что бы рассмотреть ее. Жизнерадостный и улыбчивый мальчишка, что стоял за стеклом рамки, держал в руке скрипку. Красивую, блестящую. Во второй руке красовался смычок. Эта улыбка передавала самую неповторимую искренность момента, как когда весь мир кажется тебе преодолимым, а успех подобен свободному полету. А родинка над бровью напоминала, что этот самый мальчик это никто иной, как его друг. Он казался таким близким, хорошо знакомым, но одновременно таким далёким: будто он не видел его почти каждый день на протяжении многих лет. Фотография датировалась двадцатым октября 2007-го года. И это было последним, что он увидел. С громким хлопком фотографию картинкой вниз опустила бледная венистая рука, раз и навсегда доказывая, что больше нет какой-либо связи с тем радостным мальченкой и парнем, стоящим рядом. – Ты ничего не видел, – процедил хриплый знакомый голос.