В общаге тоже есть секреты

Осень. Последнее тёплое солнце, последние листья. Последний раз в эту пору видят столбик термометра, превышающий половину. Последний раз осенью видят длинный световой день. И, в контраст всему, заканчиваются отпуска, каникулы и выходные. Светлая, ещё теплая аудитория. Плакаты с уравнениями, книжные шкафы с литературой, обычно доступные только для уполномоченных лиц, — учителей, — словно это архив с тайными заклинаниями и доказательствами существования массонов и рептилоидов. Лица умных профессоров, чьи глаза сквозь круглые очки каждый день лицезрели учебные потуги, гордо возвышались над головами учеников за стеклом в серьезных рамках. Но этим вечером здесь никого не было, кроме бедного первокурсника, чье внимание сегодня к себе приковал один единственный пример на доске. Он овладел им, каждый раз заставляя все чаще и чаще поднимать взгляд, вдумываться, всматриваться. Белым по зелёному написанное уравнение оставалось в глазах. Казалось: «Вот! Вот же оно, решение!», но это был просто фантом. Фантом хоть какого-то везения. Парень мог уйти, но почему-то поставил себе ультиматум: либо решение, либо смерть. Пустые парты и стулья пугали: обычно в их пределах кишит жизнь, а сейчас они навевают только грусть и ощущение одиночества. Не было за третьей партой того странного гопника, который вечно вставляет себе палки в колеса и возмущается, что у него ничего не выходит и обвиняет в этом «неквалифицированных» преподавателей; не было скромного паренька, который, несмотря на стеснение, всегда садился на первых местах на виду у всех; не было той доброй девочки с крашенными волосами, у которой всегда имелось ответы на любые проверочные и тестовые работы; не было и учителей, уже так Оно было уроженцем высшей математики, поэтому не удивительно, почему приносило страдание одним своим существованием. На лице его не читалось никакой заинтересованности в решении, только усталость. Вечернее солнце освещало доску, своим оттенком напоминая, что уже скоро спрячется обратно за небосвод, и от этого кинуть все и пойти домой хотелось ещё сильнее. Держало одно: этот ответ, эта загадка, словно цепи на ногах, не давал уйти с места. Тишина, как капля воды, с каждой секундой давила на голову, пробираясь сознание и выворачивая его насквозь. Но внезапно тишина, как и одиночество, были прерваны, и тем самым окончены. Убийцей двух безмолвных палачей был человек, вошедший через массивные дубовые двери. «Это студент?» — в тот момент пронеслось у сидящего мученика в голове. Этот человек скорее напоминал статного преподавателя: аккуратно выглаженная черная рубашка, укладка, и большие очки с круглой оправой, дополняющие образ кабинетного червя. Но именно той самой нотки, которая делает из студента — студента, в нём не было. Нотки грусти, какого-то одиночества. Может, ещё детской задорности. Хотелось сказать, что он, без преуменьшения, был идеальным. Словно даже солнце в аудитории светит только на него и для него. Идя со стопкой документов он аккуратно перешагивал ступеньку за ступенькой, и наконец оказавшись у учительского стола, он смог с легкостью выдохнуть. Он обернулся, и глаза обоих вдруг столкнулись. Лица выражали что-то определенно неоднозначное. Это было очень странно. Никто из них не решался начать разговор первым, но и никто не хотел разрывать зрительный контакт. К счастью, или к сожалению, парень в очках перевел глаза на доску: тут же на его лице появилась некая ухмылка. Первокурсник, еле рассмотрев его лицо, никак не мог понять, что могло его так позабавить. Он ржет с доски? Угашенный что-ли? Прокашлявшись, он спросил: — Что? — Ты первокурсник? — послышался вопрос в ответ на вопрос. Его речь была такой медлительной и неспешной, словно его голова была постоянно забита размышлениями, словно он о чем-то задумался, перебирая мысли и тезисы в голове. Говорил он не так, будто не знал, что сказать, а наоборот: каждое слово имело свой вес, а интонация придавала идеального оттенка значению того, о чем он говорил. — Ну да. Вскоре его голос послышался снова: — Меня забавляет то, как люди пытаются искать решение сложными заученными способами, напрочь забывая про лёгкие. Он плавно подошёл к доске. Рука потянулась к мелу, и тут же в глаза бросился контрастный со всем этим идеальным образом вид его рук: костяшки были побиты, а на руке с закатанными рукавами под кожным покровом то пропадали то появлялись синеватые вены. В эту же минуту в помещении застучал мел. Обычно, это очень неприятный звук: ты представляешь злого учителя, отбивающего ритмы смертоносного танца значений и формул на доске, его крик в объяснения в дальнейшем. Здесь же мел совершенно не давил на голову, наоборот, он будто отсутствовал. Легкий осенний ветерок пробивался через открытую форточку, позволяя мурашкам в лишний раз пробежаться по телу. Мел ударил по доске в конечном такте, заставляя все внимание перевести туда. На доске красовался готовый и полный пример, конечный ответ которого был невероятно прост. Казалось, даже дошкольник справился бы с таким Глаза первокурсника округлились, а виднелось в них то ли разочарование, то ли восхищение. Только что перед ним на доске из ниоткуда выплыло решение, такое ужасно лёгкое, что он даже испытал стыд от того, что не додумался до этого сам. Зрачки бегали от действия к действию, от цифре к знаку, а логическая цепочка основательно заканчивалась после знака равно. Шаги молодого, но явно старшего незнакомца приблизились к парню. Первокурсник поднял на него зелёные, сравнимые с утреней лужайкой после росы глаза. Очкарик потянул ему руку в приветственном жесте. — Володя. Его речь была неспешна, как покачивания ветвей на ветру, но это вовсе не раздражало. Наоборот, хотелось понять, о чем он думает… — Федя, — сказал широкоплечий, еле как вспомнив, как говорить вообще. Он тут же протянул руку, встал, совершая рукопожатие. Сказать, что Владимир знатно прихуел — не сказать ничего. Он долгое время считал себя достаточно высоким человеком. Но когда первокурсник затмил собой свет из окна, почти погрузив того в тень, это не могло не удивить Володю. Как и не могло вызвать улыбку. Определенно его типаж. — Приятно познакомится, Фёдор, — после очередного рукопожатия на руке Володи блеснули часы, напоминая о своей дороговизне. Эта история не была про страдания, но никогда не была про любовь. Это произошло уже как год назад. И тогда Федя ну никак не мог подумать, как именно и что будет связывать их. Положив голову на стекло, зная, что сейчас же снова ее уберет оттуда, парень сунул в уши наушники, которые всегда помогали абстрагироваться ему от всего того, что так надоедает ему каждый день, что вынуждает злиться и волноваться, что так тянет вниз. Этот процесс обеспечивал ему успокоение, переосмысление всех событий. Прижав к себе свой рюкзак он проверил свой студенческий билет, что бы не тратить ценные деньги. Закрыл глаза. Как было хорошо снова погрузиться в свои мысли: за целый день подумать не об учебе, а о чем-то своем, словно у него совсем не было на это времени, и только сейчас, вечером в автобусе, он мог задуматься хоть на мгновение. Он любил находить время, когда можно углубиться в свои мысли, листать их как альбом, думать о хорошем, без напряжения. Не думать о том, какую рубашку завтра надеть, или какие брюки заранее погладить. Может, он вообще завтра захочет надеть свитер! «Свитер… Бля, точно, надо попросить у Володи съездить и купить свитер…» — пронеслось в голове у парня. И вот, он опять вернулся к этому. Володя — человек с большой буквы. И с большой суммой денег. И ещё кое с чем большим. И, как оказалось, никакой он не препод, даже не лаборант, а обычный старшекурсник. Хотя нет, вовсе не обычный. За свои двадцать четыре года он успел получить бесчисленное количество дипломов высшей степени по математике, первые места по иследовательским работам по физике, награды и премии по научным работам и прочая ересь, в которой Федя разбираться не хотел. Словно надо было ему знать это все, когда в Володе его привлекало совсем другое. Автобус сдвинулся с места. Голову, как всегда, пришлось убрать от стекла. Федя всегда злился от этого, словно после каждого такого случая у него ещё не выработалась привычка. Как и год назад, лучи теплого, ласкового солнца лениво ложились на листы деревьев, даря им последнее тепло в этом году, несмотря на то, что участь у них одна: скрутиться и упасть одной мокрой, грязной и мертвой массой, чтобы прохожие люди цинично и равнодушно смеялись, смотря на тебя, и делая веселые селфи. А за этим следует всеобщая ненавидеть, которая заставляет их сжигать в одной братской могиле, как трупы. Автобус проехал по массивной луже на повороте, одаряя асфальт своим мокрым вниманием. Автобус с проехал по внушительных размеров луже на повороте, которая могла ввести в заблуждение своей глубиной, одаряя асфальт своим ласковым и мокрым вниманием. Люди поспешно отходили от края, где могла произойти неисправимая трагедия в виде испачканной одежды. Заметен диссонанс: люди постарше очень старательно избегали лужи и грязь, а вот подростки и дети не особо на это реагировали. Им было даже всё равно. Наблюдать за ними, тем более с сухого места было очень даже смешно. Володя был из типа простых людей, не гордых и разумных. А главное — он был интересным. Никогда, смотря на него в деловом пиджаке и в брюках, с дорогими часами на руке и последним айфоном не скажешь, что вот он — обычный человек, а не очередной уебок из аллы. Пусть в его уме и сформировалось несколько глупых принципов, пусть он имеет непопулярное мнение по нескольким аспектам и иногда он бывает странноват в своём поведении и восприятии мира, — все это и рядом не стояло с его ямочками на щеках при улыбке, с его невероятно глубоким, но одновременно поверхностным взглядом, и милой привычкой приподнимать брови. Федору особенно нравилось наблюдать, как он, надевая свой любимый костюм, поправляет галстук, воротник рубашки, надевает свои очки с удивительно толстыми линзами. Каштаново-русые волосы никогда не имели безобразного вида, всегда были идеально прямые, даже длина челки словно никогда не отростала длиннее уровня очков. Со всем этим контрастировали только пластыри. Ведь, как оказалось, не все так просто. Он очень любил ввязываться в драки, даже слишком. Но больше всего он любил выходить из них победителем. Бесспорно, у него это получалось, но выйти без каких-либо повреждений было невозможно. Костяшки сбиты в кровь, маскирующие пластыри на лице и его постоянные похождения «поменять линзу, потому что прошлая разбилась». Ему уже двадцать четыре, он гений математических наук, но в то же время любит драться и уходить в отрыв. Стоит сказать правду: именно за это он и был исключен из университета, и никакие добытые раньше дипломы ему не помогли. Ну и что, разве это причина опускать руки? Большое количество ВУЗов ждали его с распростёртыми объятиями. Блик от открытого окна грубо зарядил Феде в глаза. Это заставило хорошенько проморгаться, пустить слезу и протереть глаза. Взгляд сражу же бросился к окну, где над Федей уже возвышались многоэтажки. Иногда интересно задуматься, как их строили, сколько им. Сколько они видели историй снаружи, а особенно внутри. Сколько это созидатели жизни ещё простоят и прослужат… Что-то большое всегда вызывало у парня чувство некой ненужности, ощущение страха и безысходности… Но в то же время огромную гордость и восхищение. Удивительно, как до такого мог додуматься человек. Удивляло ещё то, что на первый взгляд всё геометрически идеально: скверы, дорожки, клумбы, маленькие магазинчики и кофейни. Но зайдя за кулисы всей превосходности, можно понять, что каждый дворик так или иначе оприходован людьми. В нем есть своя история, своя красота и атмосфера. То, что приносит людям комфорт и ощущение спокойствия. Девятнадцатилетний парень с забавным именем сам не понимал, как оказался в этой ситуации. Особенно не понимал того, как мог оказаться с таким человеком. Он не был никаким авторитетом, — ни криминальным, ни в любой другой сфере, — не имел связей, не имел много денег, а из достижений в его ассортименте были только дипломы по олимпиадам. Он не пытался одеваться «с иголочки», не пытался быть идеальным, не укладывал волосы, носил что под руку попадется. Его нельзя было назвать каким-то невоспитанным, бестактным парнем с отсутствием манер и без понимания хоть какой-то меры приличия, но на фоне своего партнёра он правда выглядел как грязноватая уличная собачка, принявшая ванну в луже. Он целиком и полностью был тем самым стереотипным студентом, с плохой (может и нет) привычкой выпить после пар, покурить в перерывах, который любил носить на что не похожие обшарпанные вещи. Но только с Володей у него все было необычно. Вообще, их отношения могли напоминать романтическую историю на подобии «помоги мне с математикой», но в этом случае заниматься математикой Фёдора заставляли, что бы он стал достойным наследником ушедшего. Но это вовсе не самая приятная привилегия их отношений. Открытые рты одногруппниц Феди при виде дорогой машины Володи, на которой тот забирал Федю с универа, были просто незабываемы. Каждая из них буквально поедала эту машину вместе с Володей взглядом, уже представляла, какое платье больше всего подойдёт и в какую позу ей встать для красивой фоточки. Конечно, если говорить о самых «стереотипных» студентках, которых было достаточно много. Девочки, по внешнему виду очень напоминающие Федю и в своих жизненных принципах не наследовали погоню за богатством и любовью, кидали на него очень заинтересованные и хитрые взгляды. Некоторые из них даже намеревались подойти и спросить об этом. Зависть и заинтересованность была весьма обоснована, ведь Володя не только покупал ему одежду и возил в рестораны, но и не редко предоставлял подарки в виде дорогих аксессуаров. Но это вовсе не значит, что Владимиру было нечем похвастаться взаимно. Его любимый первокурсник еще никогда не поленился встать раньше него, что бы приготовить вкуснейший завтрак, а потом сварганить ему еще что то на обед и соорудить аккуратную сервировку в контейнере. Этот парень определенно был просто с золотыми руками, ведь только его осьминожки из сосисок могли скрасить мрачный день. Федя до сих пор помнит их первый секс. Эта спешка в такой тесной для двоих общажной комнате. Полная темнота, только дыхание обоих. Непрекращаемые касания, глубокие поцелуи, засосы. Тонкие пальцы касались каждого изгиба, скользили по мало знакомому телу как по давно изученному. Одежда падала на пол одна за одной, там же валялись даже пальто, ведь в таком порыве снимать их в коридоре — просто абсурд. Его очки неприятно царапали кожу, но даже эта боль являлась неким проявлением их индивидуальной страсти. Кровать прогибалась и скрипела под телами обоих парней. А Фёдор прогибался и стонал под одним только ним. Под ним одним. Стоило члену коснуться заветной точки — от здравого рассудка парня не оставалось ничего. В глазах плыло, разгоряченные тела терлись друг об друга, становясь еще горячее. Лунный свет заглядывал в комнату, забегал в любой уголок. На этом же свете проблестели белые капли, которые являлись самым лучшим доказательством того, что эта ночь у обоих парней была самой лучшей. В общей гамме впечатлений доминировали долгая отдышка и легкая эйфория, а главное — он, лежащий рядом. По телу прошли мурашки и легкий холод от приоткрытого окна в крыше транспорта. Как Володе так легко удавалось подводить дела к сексу — загадка. Но этот секс никогда не был проявлением любви. Федя был не из тех, кому надо было несколько раз повторять. Уже с первого раза он зарубил себе на носу, что Володя не из тех, кто вообще поддерживает идею романтических отношений. Но, к удивлению, его аргументы не казались глупыми, наоборот, имели смысл. Что такое любовь? Забота? Поддержка? Но в чем смысл любви, если подобные действия можно осуществлять и в дружеских отношениях, без лишних обязательств? У них есть взаимопонимание, поддержка, забота, ласка, сексуальное влечение друг к другу. У них есть все, только нет чувств. И нет обязательств. "— Исаев, ты знаешь… — парень с очками сдержал паузу, — у тебя очень красивая фамилия. Она популярна среди русских? Звучит очень поэтично, словно ее обладатель — писатель" — его голос тихо и медленно расплывался по библиотеке. Фёдора в чувства привел телефон, на который очень неожиданно поступил звонок. Это был никто иной как его… Не возлюбленный, но и не друг… — Алло? — слегка сонный голос почти уснувшего в автобусе студента послышался на том конце. — Ты уехал? — Да-да… Надо было ехать, извини, что не сказал тебе, — парень озадаченно потер переносицу. Хоть Федя и не видел его, но смело можно предположить, что во время паузы после этих слов, Володя удивленно приподнял брови. Он ведь всегда так делает. — Ты бы дождался меня, я бы отвез, — парень сдержал паузу, — Ты, кстати, ел что-нибудь? — Да, Володя. Не переживай, все нормально, я просто еду домой, — зачем только он так волнуется, если Федя для него все равно просто очередной партнер? — Я тебе тоже приготовил, так что поешь. — Хорошо, спасибо. — по интонации было понятно, что Володя улыбнулся. Хотелось вновь увидеть его улыбку.