В общаге тоже есть секреты

Одна из тележек круглосуточного магазина покинула место своего отдыха вместе с остальными ее сородичами. В это позднее время они все, как одна, уже давно стояли ровным рядом у входа. Только двум парням надо было нарушить эту идиллию. — Держи крепко и только попробуй пнуть. Лишнее движение — и я разъебу тебе еблет, — почти что про прошипел Даник, чьи черные, как смоль, волосы отражали тусклым блеском огни маленьких прожекторов у стеллажей с продуктами. Сейчас он, не изменяя традициям, залезал в эту самую тележку. Он делал так постоянно: и это напоминало о цикличности событий и о порочном круге, в котором застряло их сознание. Но отбросив мрачные мысли, это было всегда очень весело. Особенно они любили делать это на глазах у толстого охранника, формой который напоминал жаренного цыпленка; глаза у него были такие же безжизненные, как у сырой, убитой курицы, а лицо, словно до сих пор оставшееся в пубертате, блестело испаринами и жирными каплями, будто его только что вытащили из фритюра. Дани любили смотреть, как он, своими торчащими из-под живота ножками, подходит и делает замечание, а они и не думают прекращать, провоцируя очередной скандал. Однажды они даже попали в новостной телеграм канал, оповещающий о событиях в городе. Канал, имеющий сомнительньное название – "спб курилка", где админом являлся, скорее всего, особо преисполнившийся двенадцатилетний школьник, и где вечно находила себе место реклама наркотиков и сомнительных способов заработка, тоже не остался в стороне: под ярким и пёстрым названием "Двое ненормальных устроили скандал в продуктовом магазине", на пару с предложением купить смеси для вейпа по скидке, они стали звёздами тогдашних новостей. Тогда, к слову, они даже разбили бутылку какого-то паленого коньяка. Все эти ситуации имели очень странный оттенок какой-то вины, но факт того, что им нравилось всё это остается фактом. Да, возможно, их понимание веселья слегка отличалось, или же было совсем отрафировано, но они видели в этом что-то живое. Каждая бабка или криво накрашенная продавщица уже считали своим долгом высказать свое недовольство двум разгильдяям из-за этого, ведь вроде двоим уже давно не по пятнадцать, а "по поведению так не скажешь". "Такое чувство, что они рождены были для этого" – однажды выдал чернявый Даня. В этом не было никакого смысла, но второму эти слова запомнились очень хорошо. "— Ага, если б знали эти бабки, сколько у этих «малолеток» самокруток за шкафом.» — всегда возмущался рыжий, тихо отвечая на вседозволенность незнакомцев. Они вообще должны им руки целовать, за то, что обоим еще не пришла в голову идея скинуть эту тележку с чьего-нибудь балкона нахуй. — Да я не трогаю, успокойся, — по привычной повадке съев мат по окончанию фразы, последовал ответ от рыжего. Устроившись по удобнее и поправив свою шапку, которая по форме была как у типичного рэпера, чёрный Даня дал указание двигаться. Сегодняшний его прикид для похода в магазин был просто отпад. На нем были черные укороченные облегающие джинсы, которые сам парень называл «пидорковатыми». Сверху же была свободная чёрная толстовка с принтом каких-то гор, а на ней легкая куртка с белым мехом. — Что нам надо? — спросил рыжий Даня, уже увозя тележку по дальше от входа. — Как и всегда. Пивом надо затариться, залутать у кассирши сигареты. После первых же слов ему стало понятно, что тот имеет в виду. У них был заранее согласованный список того, что они обычно покупают. Наверное, если бы человек, не знающий Дань, увидел бы это – подумал бы, что те общаются телепатией. И снова мысли о цикличности. В голове прогоняется обычный сюжет: хлеб, пиво, сигареты. Потом беготня с мольбами об исчезновении перегара. Снова хлеб, пиво, сигареты. Началось их путешествие по магазину. Хоть оно всегда было однообразным, каждый раз воспринимался как нечто новое. Наверное из-за новых шуток, которые с каждым разом становились смешнее. Парни не обсуждали тот случай с фотографией. Они словно вообще про него забыли. Но только не веснушчатый Даня. Наводила ли эта фотография на него беспокойство? Однозначно – да. Но еще больше его тревожила реакция друга. Второй же Даня никогда не любил рассказывать о своем прошлом, поэтому для рыжего этот кусок истории являлся просто белым пятном. А может и чёрным. Таким пятном, которое все время пытаются оттереть, отмыть и отстирать. А когда оно не отстаёт от ткани, вещь в лучшем случае просто оставляют в шкафу. В худшем – выкидывают. В ещё более худшем – продолжают пытаться вернуть ее в прежний вид всяко над ней извращаясь. Пожалуй все, что он знал, укладывалось в несколько слов: арест, долги, пьянки, нищета. Когда-нибудь он обязательно попросит рассказать все: от самого начала до самого конца. Когда нибудь, но, видимо, не сейчас. Тележку пришлось остановить, ведь длинноволосый друг явно слишком сильно задержал свой взгляд на открытках, что стояли на круглом стенде. Взяв одну из них, он начал пристально ее рассматривать: внимательный глаз пытался запечатлеть каждую деталь. Костлявыми, худыми пальцами он проводил по выступающему глиттеру. Пальцы были настолько тонкими что, казалось, датчики касания у него были не на самой коже, а на кости. — Нахуя на открытке с морем поздравления с днем рождения? — после этих слов, он перевел взгляд на своего кудрявого друга. — Я ебу что-ли? Открытка для малоимущих, хоть на картинке на море посмотрят, — парень открыто засмеялся. Даня промолчал. Мало того, что эта открытка самой своей яркостью, бессмысленным существованием, что в лучшем случае закончится в пыльном шкафу, оскорбляла его и каждого проходящего, так ещё и этот упырь смеет выдавать такие комментарии. — Ну ты и тварь блядская... Ебись конем оно всё. Казалось, он эту открытку сейчас разорвал бы в клочья, но кое как сдержав порыв ненависти, Даник просто поставил её на место. Так бережно, словно всего этого только что не произошло. — А что не так? Ты на море не был? – как тупой баран, который вечно не понимает намеков, решил спросить кудрявый Даня. — Глупые вопросы задаешь, — со злостью ответил второй. А ведь действительно. Стоит добавить, что Даня почти всегда не думает перед тем, как что-то сказать. Тут же его взяло сожаление за сказанное, он ведь знает ситуацию друга. В особенности грустно становится, если сравнивать их материальное положение. Стало горько, но извиняться не стал. На сердце лег тягостный камень с гранями как у наждачки. Они проехали по отделу молочных продуктов, взяв всю базу. И тут, возле йогуртов, они заметили еще пару человек, что странно на них косились. Тот самый момент, когда смех в компании, мимо которых ты проходишь, кажется итогом шутки о тебе. Но Дани не растерялись: они начали делать так же, да ещё и шептаться. Те незнакомцы быстро слиняли, понимая, что их переиграли. После шуток про «cum» в молочном отделе, они взяли ещё макарон, разных круп, которые они не умеют готовить правильно, колбасу и зелёный горох. Больше ничего им в голову не пришло. Зато пришло время самого интересного — выбор пива. Подъехав к стеллажу, перед ними словно открылся портал в лучший мир. Раньше, когда денег почти не было, да и возрастом они были ещё где-то в контингенте школьников, выбирали они алкоголь по бюджету. Даже самое дешёвое, после которого нормального человека потянет блевать, пиво им казалось волшебным на вкус и вообще самым лучшим, что они когда-либо пробовали. Однако попробовав алкоголь подороже на всяких тусовках и просто спиздив у родителей кудрявого Дани, они стали настоящими ценителями. С того времени, хоть их знания в алкоголе нельзя назвать профессионально тонкими, они все равно могли стать советниками в выборе как самого лучшего из дешёвого пива, так и самого лучшего из дорогих сортов вина. Даже привкус жестяной банки стал неприятным и режущим рецепторы. — Предлагаю просто взять одно на двоих. Сильно напиваться нет смысла, в жестяной банке не хочу, — говорил чернявый из Дань, рассматривая ассортимент. — Бля, я так-то тоже не хочу, но распивать бутылку на улице — хуйня идея, — послышался сверху ответ от рыжего. Немного подумав, обладатель длинных волос ответил: — Ладно, тогда бери одну жестяную. — Ты не будешь? Я не стану один пить. — Кто сказал, что я не буду? Ты просто поделишься. Веснусчатый не видел своего друга, но что-то по интонации ему подсказывало, что тот улыбается. Даник соизволил покинуть тележку с продуктами, когда кудрявый Даня пригрозился положить его на ленту вместе с ними, они направились к продавщице, выполнять последний квест — покупка сигарет. Курить двое начали ещё очень и очень давно. когда их одноклассники покорно ждали полнолетия, просто желая попробовать "как оно там курится", то их выбор был весьма осознан. Они начали курить не ради новых ощущений, а потому, что видели в этом часть себя. Начиналось все с выпрашивания у взрослых людей сигарет у входа в продуктовый, а потом, ближе до самого полнолетия, они просто умудрялись находить местных "контрабандистов" и продавщиц без принципов в обдристанных ларьках. Ну и до того, как начали пить. Один из них пытался загасить табаком унылость и проблемы, пытаться найти в них то, что облегчит ему жизнь. Второй же начал курить с компанией, после приелось. — Ебать мерзкая кассирша, больше не придём сюда, — сказал рыжий, всегда словно светящийся, парень, накидывая рюкзак с продуктами себе на плечи. Казалось бы – их настигает эта беда каждый раз, как они покупают сигареты. Они виноваты сами? Они выглядят как-то не так? Или просто мир видит их не так? Выходя из магазина обоих обдал холодный и свежий воздух, от которого рыжего спасала тёмно-синяя толстовка с тёмно‐зеленой паркой сверху. На улице стало заметно темнее, чем когда они только начинали свое ночное рандеву в продуктовый. Сейчас, когда улица глухо слепила отсутствием любого света, особенно хорошо выделялись светящиеся окна на грязно-синем фоне. Какое-то окно было более желтоватым, какое-то обладало светом медицинской чистоты, но понятным и только что осознанным было одно: они все, как стадо чего-то большого, страшного, того, что нельзя победить и что всем весом нависает над тобой и то ли дарит ощущение безопасности, то ли наоборот поглощает тебя в эпохальную безразличность, где ты становишься просто чьим-то орудием существования и даже не задумываешься о том, чего хочешь именно ты. — Район пятнадцатиэтажек, — сказал Даня, доставая старую пачку сигарет из внутреннего кармана, — невыебисто, они блочные. Он, чьи волосы почти сливались во всеобщей массе томных оттенков, был настолько привыкший к этому, что даже не поднял глаза. — Отложи сигареты, устроимся где-нибудь, потом покурим, — тихо произнес рыжий, рассматривая дома, что их окружали. Иногда он отчётливо чувствовал, что еле видные очертания облаков, быстро плывущих по небу, создавали странные глюки. Казалось, что это все сейчас падает прямо на тебя. Чернявый Даня лишь пожал плечами, откладывая пачку и демонстрируя смирение. Вообще делал он так довольно часто, ведь доверял рыжему Дане. Он готов был жизнь ему доверить и ни разу не задуматься в правильности этого решения. Недалеко от магазина, за углом одного из домов, была старая детская площадка. Она была словно зарыта в снегу, закрыта в зданиях, которым нет конца. И крыши тех сводятся в центр к небу, чтобы вовсе закрыть дворы от света. Но главное, что там была карусель, которую любили оба. На нее можно и ноги закинуть, и вдвоем усесться, и покататься, в общем – многофункциональность. Без раздумий они направились туда, даже побежали, правда с задорным условием "кто последний – тот лох". Одновременно положив руки на карусель, им все-таки пришлось смириться с ничьей. Сесть в нее никому не составляет труда, а вот от скрипа можно было не на шутку оглохнуть. Наверное мамы, сидящие здесь и выгуливающие своих детей, уже заслужили себе проблемы со слухом. И если так продлиться и дальше, они дадут о себе знать уже на ближайшее день рождения. Подумать только: и это все для детей. С грустной мыслью о том что они, такие же старые, как детская карусель, но такие же ещё мелкие, что им на каруселях только и сидеть, Дани сели рядом друг с другом. Разделяли их только перила. – Спокойно тут, даже машин нет, – тихо сказал длинноволосый, доставая обоим две сигареты. – Смотри, – рыжий парень указал на верхние этажи панельки, – на последних трёх этажах площадь балкона больше. Такой себе расчет на мажоров? – Да хуй его знает, – отрезал друг. Ему правда было все равно, а тот затирает ему о каких-то мажорах. Иногда ему кажется, что тот спецаильно говорит о своих гипотетических "мажорах" просто чтобы показать свою принадлежность к ним. Чернявого этого же вообще не привлекало. Вскоре, очень неожиданно, у кудрявого во рту оказалась сигарета, которую ему любезно всунул в рот его друг. Из того же кармана куртки выглянула и зажигалка. Самая обычная, дешевая. На таких обычно присутствует какой-то глупый принт, или она сама по себе стремного цвета. Наблюдая эту картину, веснушчатому Дане внезапно вспомнилось, что когда-то Даник был обладателем довольно дорогой зиппо зажигалки. Она была металлической – как и полагалось, с волнистым рельефом. Она невероятно подходила ему. Ее форма была словно специально сделана под его тонкие пальцы, металлическое напыление подчеркивали вены и какую-то серьезность. Чернявый умел крутить эту зажигалку между пальцев так, что тот даже не успевал следить за ней. И однажды, снова выйдя на перекур, кудрявый Даня заметил странную и очень режущую сердце вещь: её, прямо как живого человека, просто не стало. Пропала, словно её никогда и не было. Даник точно её не потерял. Он просто не мог её потерять, она была ему как самый обожаемый ребенок. О её исчезновении Даня до сих пор не дал конкретных сведений. Но второй догадывался, что скорее всего он вернул её как долг или продал. Рыжий Даня помнит, как тот даже не курил пару недель, не в силах выдержать разлуки. Он выходил, доставал сигарету с пачки, а потом зависал, смотря в пустоту. Иногда сигарета зависала у него между губ, иногда просто в руках. И она всегда отправлялась обратно в коробок. Казалось, он вот-вот увидит блестящие слезы на щеках друга. Конечно, он так и не сказал ему, что случилось, поэтому ему пришлось самому догадываться, почему он отказывался от сигарет. Кончики трубочек табака коснулись друг друга, пробудив кудрявого. До этого он чувствовал себя как во сне, а сейчас он чувствует у губ знакомый жар. Подняв свои глаза, и ему открылся отличный вид на все: на его густые, но тонкие брови, на его выразительную родинку, на покусанные тонкие губы, что сжимали сигарету, не позволяя упасть. Дане нравилось замечать, как верхняя его губа была тоньше и светлее, как будто уступая другим чертам лица. Только его туманные глаза прикрывали ресницы, и это окончательно не давало заглянуть в его блеклую и истязанную жизнь сквозь них. Сердце невольно начинало биться быстрее, руки слегка дрожать, а щеки краснеть... Он никогда такого не чувствовал. И почувствует ли ещё когда-либо? Вскоре языки маленького пламени, что выглядывали из такого же маленького и несуразного баллончика с газом, коснулись сигарет, заботливо обволакивая их. Длинноволосый Даня отпрянул и, откинувшись на спинку карусели и запрокидывая голову, сделал затяжку. Второму Дане снова пришлось испытать невероятно странное ощущение, когда он увидел его губы почти в профиль. Вскоре изо рта он выпустил туман: он так неспешно, цепляясь за его нос, ринул ввысь в причудливых завитках, канув в осенее полотно. Такого же цвета были его глаза, с легкой голубизной, как вечернее... море... – Знаешь, Дань, у меня, пожалуй, есть только несколько мечт. Одна из них – увидеть дом на ножках, –меланхолично и неторопливо говорил длинноволосый. – Слушай, а ты уверен, что ты на то направление пошел? Лучше бы на архитектора отучился, – ответил друг, выпуская изо рта дым и снова переводя взгляд на сбоку сидящего. – Ой блять... Да мне настолько похуй, на кого я учусь. Мне абсолютно поебать, в этом мире не существует профессий, что подошли бы мне. Рыжий лишь промолчал. А ведь правда: они сейчас учатся ради галочки, пошли от безвыходности на то, на что ума и баллов хватило. А потому что так принято, потому что другого пути нет. А что дальше? Такая же непроглядная безвыходность? Все одинаковое, серое, вся та же работа. Чтобы работа не надоедала, наверное, надо осваивать сразу несколько специальностей. Но что, когда они все тоже наскучат? Будут скапливается, как жир на плите, комом будут стоять в горле и мерещится перед сном. Во всех случаях в итоге ежедневная рутина в виде похода на нелюбимую работу, с которой ты будешь пересчитывать зарплату и плакать, потому что тебе на нее и месяца не прожить. Отличная перспектива. – Можем съездить, поискать, у нас должны быть такие дома, – вдруг продолжил кудрявый, прогнав весь поток мыслей из головы. Усмехнувшись, его друг томно и так же почти безнадежно ответил: – Я бы сказал, что хотел бы жить в таком доме, если бы вообще жить хотел. Последние слова звучали как вердикт. Но ещё как самое логичное, что было сказано за вечер. И самое верное. На подобную шутку кудрявый Даня предпочел никак не отвечать. Он понимал, что в каком бы контексте это не звучало, скорее всего шуткой это абсолютно не являлось. Он сделал глубокую затяжку, и сразу после нее последовал очень болезненный хрип и кашель, который, как уже было видно, никак не остановить. Смешно наблюдать, как тот кашляет дымом. – Перестарался... Взор рыжего упал на небо, которое могло похвастаться разве что тучами и туманом, которым оно заботливо укрыло здания и деревья вдалеке. Это и к лучшему. Лучше видеть пустоту вокруг себя, нежели чем от осознания огромных масштабной вселенной в очередной раз получать невероятный кусок размышлений и головной боли. Ну как можно не пуститься в философские размышления о том кто мы, какое место у тебя в жизни? Правильно ли то мнение, которое есть у тебя? То, что называют добром – добро ли? Почему существуют злые люди и почему они просто не могут жить спокойно? Что порождает ненависть? И какой, наконец, смысл жизни? Хотя о какой философии вообще может идти речь, когда рядом и сидит тот самый смысл жизни. – Как там Мелисса? – послышалось вдруг от него, того самого. Да, Даник был определенно как смысл жизни. Такой же непонятный. Такой же изменчивый. И так же не был заинтересован в нем. – Да какого хуя тебя волнует моя сестра в данный, блять, момент? – громкий тон предусмотрительно растворился в мороси. Сигарета так же полетела на землю, а круги в луже от нее скандировали о ревности. – Хули ты завелся, псина рыжая? Мне что, лучше спрашивать про твою маму? – Лучше про мою маму, да! Последние слова были на слишком завышенных тонах, их поглотить не сможет, из-за чего их, кажется, точно слышали почти все, кто тут живет. – Пиздец... – выдохнул без сил чернявый. Как ни старайся, как не выписывай все свои чувства на листочек, как не думай об этом каждый раз перед сном – хоть об этом никто и не узнает, но это уже другое – все равно получаешь одно и тоже. Даня хотел подобраться ближе к истине, а истина его друга совсем была не тем, чем надо. – Похуй, забыли... Даня расстегнул свой рюкзак. Достав пиво, он открыл его, а затем передал характерно шипящую банку другу. Он и не против был, сразу взял ее. Только сжал – наверное из-за злости, – словно назло начиная пить больше, чем они договаривались. Напиток еще не успел согреться, что было просто отлично. Хотелось даже закрыть глаза. Первый раз, когда двое парней пили вместе, был в подъезде неизвестного им дома. Тогда они сели поближе к окну, которое как раз располагалось у самого пола. С высоких этажей отлично было видно город: вблизи он такой грязный, серый – никакой, одним словом, – а смотря сверху хоть маслом пиши. Даже окно повезло найти чистое. Они понимали, что пить в неизвестном им подъезде как минимум плохая идея, ведь чуть что – они навряд ли смогут вспомнить дорогу обратно. Но это их ни капли не смущало, ведь найти приключения на задницу они ещё как любили. – Мне оставь, – внезапно заметил кудрявый Даня. От пива пришлось оторваться и передать банку другу. Предварительно протерев её от своих губ, черноволосый послушно передал банку. Внезапно Даня спросил себя: "а нахуя он её вытер?", и это было, в теории, очень даже нелогично, ведь все равно его губы коснутся той же поверхности. А сам рыжеволосый Даня всегда смотрел на это с грустью, ведь был бы очень не против хотя бы косвенно, но прикоснуться к губам длинноволосого. Почувствовать пиво уже не только из банки... – Теперь опять курить хочется... – послышался тихий, но слегка дрожащий голос чернявого. Дрожь была незаметна, почти невесома. Но прибавляла голосу странный оттенок. – Тебе холодно? – Что? – рыжий поймал на себе вопросительный взгляд друга. – У тебя голос дрожит, тебе холодно. – Да все нормально. Все не было нормально. Упрямости у этого человека хоть отбавляй. Все выводи и размышления сходились до предельной ясности, даже обдумывать что-либо не было смысла, но он все равно стоял на своем. В этом упрямстве читалась частичка Даниного нутра: он не хотел показаться слабым, даже в таких вещах, как банальный холод. Он и не будет слабым. Он никогда не будет слабым в глазах веснушчатого друга. Будь то сильная болезнь, слезы и непреодолимая зависимость. Это никогда не станет признаком слабости. Ничего не станет её признаком. На шею замёрзшего друга лёгло что-то вязанное, что одним лишь прикосновением начинало отдавать приятным теплом. – Это что? Шарф? Серьёзно? – на его лице показалась улыбка. Не было ясно, усмешка ли это, или дружеская улыбка. Уголки губ задорно и нагло насмехались, но само лицо выдавало какую-то по-детски невинную радость. Но эти сомнения не помешали Дане улыбнуться ему в ответ: – Удивлён? – Ещё как! Шарф, и у тебя? Это возможно? – кажется, он уже обо всем забыл. – В последний раз, когда я ездил домой, мать заставила надеть его, но я просто снял и сложил в рюкзак. Вот он и лежит там с того времени. Пригодился. Пауза, слышно только дождь. А потом сбоку послышался искренний смех. Какой же изменчивый он был. Настроения прыгали от предательски-ревнивых циничных взглядов до искрящихся в счастливом моменте лёгкой эйфории глаз. Это было прекрасно. – Ты бы выложил его хотя бы, – ответил тот. – Но зачем? Что бы тебя потом было нечем греть? – Не говори так, я же все-таки не ребёнок. Губы снова коснулись жестяной банки. Сейчас они лежали там же, где и губы приятеля до этого. Это не вызывало отвращения, или чувство неправильности, а совсем наоборот – так, словно все именно таким образом должно быть. Все то, что они оба презирали, было у них на носу. Словно он его ненавидел, но одновременно любил. Любил до боли во всем теле. До той самой боли в костяшках, в порыве гнева которыми хотелось бить стену. Бить настолько сильно, что бы от них вряд-ли что-нибудь осталось. Чтобы кровь и мясо слезали оттуда как олицетворение того, что он чувствует. Как они оголяют кости – такие же беззащитные без кожи, как он. Хотелось после этого выслушивать выговор, и видеть недовольное лицо черноволосого товарища, ведь на следущий день он придет с такими же костяшками, избитыми в кровь и мясо. Это и называлось поддержкой. Их дружба была однозначно уникальна. Они могли биться в порыве гнева, в молниеносный момент злости уметь оскорбить так, как не оскорблял их ещё никто за их жизнь, – и планка повышается, – это был их язык, их понимание вещей и жизни. Они были привязаны, для них сущевствуют лишь они одни. Даже поссорившись, никто из них никуда не уйдет, ведь некуда. Да и не к кому. Да они и не поссорятся. – Consider this... Consider this... the hint of the century... Consider this... Его голос – причина мурашек по всему телу. Он был тихим, очень тихим, но проницательным. Томным, как вязкий туман, резонирующим по ушным перепонкам как свеженатянутая басовая струна. Когда он пел, казалось что вот-вот зыбкие, нависающие сверху облака тяжело сядут на землю. Станет темно. Очень темно. Но останется его голос. – Это не "Градусы" и не "Молчат Дома"? Ты меня удивляешь, – поимел совесть перебить его рыжий. Как же зря: он в нетерпении ждал, пока тот снова начнет петь. Черноволосый уже давно выкуривал вторую сигарету. Его поднявшееся настроение и служило причиной пения. – Тебе нравится? Песня довольно старая, слышал её по радио у бати в машине, – он снова сделал глубокую затяжку, – не знаю её полностью, но немного запомнил. – Продолжай, пожалуста... Глубокий вдох последовал после клубов дыма. Во вдохе слышалась такая же просякнутая куревом нота, как и при обычном произношении. – I thought that I heard you laughing. I thought that I heard you sing. I think I tought I saw you try. Он всё пел, рукой отыгрывая на периле гитарный бой. Под это хотелось просто утонуть. Медленно утопать. В чем? Было непонятно. То ли в облаках, которые все ещё почему-то не упали, то ли просто им овладевало сладкое желание окунуться в сон. Хотелось слушать это вечно. Записать на диктофон, поставить на рингтон в телефоне, дать послушать всем, абсолютно всем. Он – это лучшее, что случалось с рыжеволосым. – That's me in the corner... That's me in the spot-light... Losing my religion... "Почему я раньше не догадывался, что он учился в музыкальной школе?" – пронеслось у Дани в голове..