Убийство Бабочек

Воскресенье

      Пол дрожал под ногами, заставляя упасть на колени. Стены скрежетали, гремели и раскалывались на множество обломков. Падали и пронзали насквозь грохотом, заглушая все в этой страшной мгле, освещенной только ярким пламенем.       Вставшая пыль и темный дым, висевший в воздухе, зудели в легких, глотке и в носу, принуждая кашлять, больно царапая гортань. Глаза горели от искр огня, обжигающий под тканью взмокшую кожу. Плитки под руками и коленями приносили боль, пока по ним подбирался к ней. Обломки были нагреты до предела, опалили кожу ладоней, словно внутри по жилам полыхал огонь.       Он пытался, правда пытался, но обломков слишком много, они слишком тяжелые. Непосильные для него, а ощущать себя трезво становилось все сложнее. Слезы каплями собирались на подбородке, крайне неприятно сохли на щеках, когда он обернулся на приближающиеся шаги.       Высокий силуэт смотрел на него. И если бы он мог хорошо соображать, дрожащими окровавленными ладонями все еще пытаясь спасти дорогого для себя человека, он бы не видел в этой фигуре вспыхнувшую ярость, как полыхал по всему этажу пожар, горящий и внутри него.       Страх исчез, но тело не переставало трясти.       Кажется, он слышал, как сердце стучало быстрее и быстрее, давящее на грудную клетку. Тяжелый груз на плечах давил, он не видел ничего и не мог услышать хоть что-то, кроме всхлипов, пока ревел до хрипа, держа в руках холодную ладонь.       Сознание постепенно покидало его. Все произошло в одно мгновение.       Страх? Не было. Только раздирающая боль, поселившаяся так глубоко, что не было выхода из нее.       Под обломками было невыносимо больно, кости раздробило, а вытащить себя не было ни сил, ни желания. Он мог лишь держать ее. Держать ее ладонь и понимать, что она уже мертва.       В комнате тускло; плотно закрыты шторы. Глеб не мог заснуть, как бы ни пытался этой ночью, а закрывая глаза, видел вновь и вновь то, что наделал. Пальцы сжались в кулак, отчего по всему плечу пробежало множество мурашек. Глеб долго смотрел на дрожащую ладонь. Кости руки и ключицы после операций семь лет назад всегда неважно чувствовались в плохую погоду и почти каждый день напоминали о том моменте собственной глупости.       Как долго он будет это ощущать — сам не знал. Пытался оправдать себя, да только делал еще хуже. Хоть Глебу давно предстояло похоронить совесть, она все еще при нем и никуда не пропадала. Иногда он задумывался, что тот день мог быть последним, ведь так стало бы проще. Проще не для людей, пострадавших от его решений, проще для него. Для него одного.       Глеб тяжело втянул сыроватый воздух, вытер мокрые веки ребром ладони и повернулся на бок, чувствуя голой кожей чистые простыни и невесомую тяжесть одеяла, греющего чуть хуже, чем руки на его талии.       Юрий сопел рядом, чуть хмурился, и пальцы слегка подрагивали во сне. Глеб поджал губы в незаметной улыбке, рассматривая все выступившие морщинки, родинки, рубец на ухе и дрожащие белоснежные ресницы. Он выглядел холодно: весь белый и бледный, как выпавший снег, — но прикоснувшись к нему, Глеб понимал сразу же, что теплее и горячее него никого не было.       Глеб осторожно приблизился, стягивая вместе с собой незаправленный уголок простыни, открывая вид на матрас. Он аккуратно обнял, проскальзывая между подмышек, слегка спускаясь с подушки, чтобы уткнуться в поднимающуюся грудь при вдохе.       Ему нравилось чувствовать его вес. Юрий достаточно тяжелый для него, точно килограмм девяносто, но таких необъяснимо приятных и желанных. Глеб все еще помнил тот день, как ощутил их на себе достаточно отчетливо, когда обрушился потолок. Вес тела под рукой, пальцы которой поглаживали лопатки, а другая свободна лежала на пояснице. Вес задранной во сне на бедро ноги тоже мил, хоть и слишком тяжелый.       Ему нравилось ощутимость его тела. Ему нравились пышущие жаром мышцы. Ему нравилось слышать спокойный стук в груди. Ему нравилось, что в постели не холодно и не одиноко. В ней кто-то есть, кто-то необходимый. Ему нравилось, что Юра обнимал его в ответ, возможно, совсем не осознавая, как создавал для него невероятный комфорт, заставляя всего потеряться в мыслях. Не плохих и грузных, таких воздушных. Приятных.       Юрий втянул воздух, просвистев носом, небрежно перевернулся на спину и, не открывая глаза, распластался звездочкой на узкой для этого кровати, открывая все конечности из-под одеяла, похрустывая костями. А потом рывком отвернулся к стенке, забрав на себя почти все покрывало, обнажая голые телеса Глеба. Глеб игриво хмыкнул, потянув на себя за край, заставляя того недовольно что-то буркнуть, стоило почувствовать, как остается без источника тепла, ища рукой, куда же то убежало.       Глеб ощерился, оперев щеку о ладонь, смотря на теперь открытые от возмущения голубые глаза. Такие сонные.       Юра прищурился, не привыкший к свету, смотря на того с каким-то вопросом, вытер слюни на подбородке, а потом все же привстал на локтях, зачесал челку назад, но та снова вернулась на прежнее место. Он сел, вытащив из-под поясницы подушку, пытаясь кое-как проснуться. Юрий почесал затылок, потом задрал голову, что-то простонал и вернулся к Глебу под одеяло, коснувшись его холодным кончиком носа, поймав в крепкие объятия, словно не хотел отпускать.       — Уф, у меня все тело ломит, — пробурчал он, стараясь не дышать в его сторону.       — Я же говорил, что мог пойти спать домой.       — М, не-е-е, — промычал Юра.       Когда зачирикали птички возле окон, они все еще молчали, а Юрий снова прикрыл глаза, лениво играясь с концом чужой косы, почти засыпая, а потом еще, прикусив волоски губами, начал нахально пожевывать, на что Глеб нахмурил брови. Он кое-как смог освободить волосы от цепкого плена, не ожидая, что на него бессовестно нападут, заставляя удивленно охнуть. Юрий навис над ним, не давая никуда деться. Смотрел долго и вкрадчиво, будто бы что-то искал в его серых глазах.       Два бледных пальца опустились на украшение на пупке, заставляя мышцы живота вытянуться от ожидания. Подушечки ловко перескакивали с одного места на другое. Юра убрал руку обратно, когда дошел до груди, прилег всем телом, ощутив все неровности и особенности Глеба. Волосы на теле щекотали, кости упирались, живот казался мягким. Шрамы на бедрах выпуклые, кожа чуть рубцовая на местах ожогов прошлых лет.       Юрий потянулся к губам, только вот встретился с раскрытой ладонью и смешком. Юра хитро прищурился, выпрямился, переставая давить весом на ребра, хотя тут же оперся на локти, немного отполз назад. Глеб смотрел на него с интересом, пока тот целовал его. Он усмехнулся, прикрыв веки, вытянулся, стоило поцелуям начать скользить вниз, щекоча дыханием и причмокиванием гусиной от разницы температур кожи. Глеб слабо выдохнул, так и оставив рот приоткрытым, как только Юрий, заигравшись, медленно проскальзывал по простыням назад, забирая вместе собой одеяло, слегка касаясь влажными губами пах, зарываясь кончиком носа в лобковые волосы.       Глеб расслабил все мышцы, плавно подгибая ноги к себе, лениво откинул их в стороны, после чего заметно взволновался, когда Юра, творящий с его телом, что вздумал, начал мельком покусывать выпирающие косточки. Озорство в голубых глазах заставило слегка улыбнуться концами губ. Грубая кожа ладоней слегка царапала, поглаживая низ живота, не давая чуть подниматься в желаниях направить на нужное Глебу место.       Юрий уделял внимание бедрам, медленно причмокивая весь путь до колен, вынудив закинуть ногу на плечо. Он вытянулся, держа за щиколотку, заставил согнуться ногу в колене. Глеб прикусил конец ногтя губами, старательно задумываясь над тем, что тот собирается делать с его ступней. Шершавый язык прошелся по своду до складки, ближе к пальцам, что тут же поджались, тогда Глеб ухмыльнулся, обнажая клыки. Он завел руки под голову, чуть вздернув подбородок. Бледные щеки покраснели, когда Юра встретился с его взглядом, начиная ощущать, как что-то тяжелое тянуло низ живота и, ища путь большего блаженства, слегка терся пахом о прижатое бедро.       Длинные пальцы во рту казались невероятно манящими, не хотелось бы отпускать их, но он так и не сделал всего того, о чем мечтал в фантазиях. Губы с жадностью отпустили мокрые от слюны пальцы, и громко причмокнул ими.       Глеб, завороженный и явно огорченный отсутствием дальнейшего, не сразу обратил внимание, что Юрий, облокотившись на ладони, прогибая матрац рядом с его ребрами, вдруг сел на него, словно зафиксировал под собой и под непонимающий взгляд снова защекотал бока. Глеб аж подпрыгнул на месте, чуть ли не упал на пол, пока ерзал, стараясь защититься, да только сминал всю простынь, свалив почти полностью одеяло на паркет, пока жмурился и смеялся от чуть ли не каждого почесанного места. А когда пальчики дошли до самых чувствительных мест, то Глеб захохотал вовсю, слезно и очевидно на последнем дыхании прося остановиться под заразительный хохот Юры.       В итоге он заехал ему локтем под дых, и Юра, резко развернувшись на спину, сделался мертвым, даже высунул язык для подражания.       Через пару минут они решили, что все-таки встали, ведь Глеб, пытаясь сравнять счет побед, метнувшись, оседлал того сам и стал больно щипать напряженные мышцы торса и кусаться затупленными клыками, отчего бордовый Юра фальцетом воскликнул и скатился на пол, кое-как успев подхватить за бока Глеба, чтобы тот не рухнул вместе с ним.       Хотя на часах только-только пробило пять утра, а за окном накрапывал утренний дождь, только сейчас плотный туман стал рассеиваться.       В ванне пришлось включить свет из-за отсутствия окон. Вещи Глеба висели на веревках и, сразу было видно, до сих пор мокрые. Юра притронулся к рукавам рубашки, убрав чей-то светлый длинный волос, а потом пощупал остальную одежду, чуть нахмурившись. Придется что-то придумать, но хозяин вещей сегодня их не получит обратно однозначно.       Он вошел в спальню, когда Глеб надел предложенные тапочки, придерживая одеяло, закутавшись в нем до груди, словно другой не целовал ему стопу пару минут назад.       — Ничего не высохло, — Юра сел рядом, даже плюхнулся, отчего матрас жалобно заскрипел под весом.       — Хочешь, чтобы я ходил голый, пока все не высохнет? — усмехнулся Глеб, на что Юрий только фыркнул.       — Предлагаю вам акцию: джинсы, а в подарок ремень, — он вздернул брови наверх и улыбнулся. — Не бесплатно! За поцелуй.       Глеб коротко посмеялся и все же поцеловал его в губы.       Через голову он надел найденную в шкафу белую футболку, что висела на нем как на вешалке. А джинсы даже с ремнем иногда сползали, какие пришлось постоянно поправлять, стоя рядом с Юрой на кухне. Глеб втягивал аппетитный запах яичницы, смешанный с дольками сосисок и кусочками хлеба, которые лишний раз тормошил лопаточкой Юра.       Ему нравилось, как Юрий готовит. Это напоминало по вкусу бабушкины рецепты, тот странный вкус подсолнечного масла в яичнице. Он часто вспоминал молочный суп с вермишелью и пельмени с соусом в забытом детстве. Бабушка ими всегда пахла. Бабушка была единственным человеком из родственников, которая любила его и принимала любым, так что такие неосознанные сравнения в голове давали сердцу искренние сигналы доверия к мужчине, стоящему рядом.       Глеб невольно прижался к нему и терся щекой о макушку, но Юра уже не обращал на это особого внимания, как делал в первый раз.       — Какие у тебя планы на сегодня? — поинтересовался Глеб.       — Работать буду, пока на меня коллеги будут дышать перегаром, — посмеялся под нос Юрий, а потом выключил конфорку. — В принципе, ничего интересного. А ты?       — Надо разобраться с конкурентами…       Глеб потупил взгляд, когда Юра поднял бровь, резко развернувшись к нему лицом. Он выглядел каким-то встревоженным, выпучив на него глаза, словно он сказал что-то ужасное.       Ах… Юрий явно не привык к его второй работе.       Тогда Глеб спрятал руки за спиной и слегка поднял уголок губы, решив поправить себя, чтобы не пугать того сильнее:       — Ты бы видел отчет по продажам! Нужно разработать план по усовершенствованию производства и снижению финансовых трат. Так и акции можно потерять.       — А-а! — воскликнул Юра, несильно ударив себя по лбу, и Глеб с силой прикусил язык, чтобы больше не расслабляться и не допускать подобных ошибок. Юрий, не заметив дергающийся глаз, рассмеялся. — Я-то подумал, что ты в прямом смысле, ну… Не обращай внимания.       Юрий чуть покраснел, махнув рукой, и Глеб наконец облегченно выдохнул.       Юра налил кипяток из чайника в кружки, из которых поднимался густой пар. А потом поставил на деревянную доску горячую сковородку на стол, где сразу же зашуршала смещенная под тяжестью клеенка с изображением разных фруктов, а потом поставил сахарницу, когда Глеб принес кружки.       — Ой, чуть не забыл, — начал Юрий, заставляя Глеба оторваться от телевизора, где показывали прогноз погоды. — Я еще сегодня пойду на встречу анонимных алкоголиков перед сменой. Хорошо, что там будут знакомые лица. Мне было бы неловко, если бы я там никого не знал.       Глеб задумчиво пережевывал яичницу, опустив глаза на сковородку, блестящую маслом, а потом прижал брови, застыв так, словно Юрий сказал что-то странное.       Юра поднес кружку к губам, тогда и заметил настойчивый и вопросительный взгляд собеседника:       — Что такое?       — Я… — начал он, а потом вдруг замолчал, слегка пожав плечами, стоило Юре вскинуть бровями, морща лоб. Глеб совершенно не знал, что нужно в таком случае сказать, отчего он вздохнул. — Не знаю. Хочу кое-что спросить, но не знаю, как.       Юрий невольно посмеялся, пытаясь справиться с невовремя появившейся улыбкой, только сморщенный подбородок и кривая полоска губ выдавала его с потрохами. Глеб выглядел таким растерянным, а это было настолько редким явлением, отчего было даже удивительно, что его могло что-то смутить.       Юра покачал головой и произнес:       — Ну, скажи, как можешь, а я постараюсь понять тебя.       — Тогда… То, что я поставил это условие насчет твоего алкоголизма, — он взволнованно посмотрел на него, только не нашел в нем недовольства, лишь беззаботность, и Глеб чуть наклонил голову, — не слишком ли я… Давлю на тебя и пытаюсь… Ну, знаешь… Контролировать, может быть? Пытаюсь как-то поменять?       — А, так ты про это. Нет-нет, — Юра замахал ладонью, откинувшись на стульчик. — Не стоит даже допускать такие мысли. Ты вправе поставить такое условие, а я согласиться или нет.       — Наверное, ты прав.       — Ага, вот именно. А вот как работодателю тебе действительно стоило уволить меня еще тогда, — он как-то нервно посмеялся. — Я знаю, как со стороны все это выглядит, так что я понимаю твое нежелание видеться с пьяницами вроде меня. Это нормально. Я, вообще, рад, что смог рассказать тебе о моей проблеме.       — Правда?       — Да! Я очень счастлив, что ты дал мне шанс. И я не хочу его упустить. Может, я не сразу смогу так просто взять и перестать пить. Я не утверждаю, что не смогу вдруг сорваться, я не хочу давать ложные надежды.       Юра сжал ткань конца футболки и тяжело выдохнул, поморщившись, и Глеб заметил, как снова эта натянутая беззаботность пропала. Его настроение так быстро менялось.       Он подумал, что тот скажет что-то еще, но Юрий лишь стал уплетать остатки яичницы, заглатывая так много, что попросту не помещалось в рот. Глеб мягко улыбнулся, опустив глаза, слушая почти неслышимое чавканье и упертое шмыганье рядом. Для Юры это наверняка казалось слишком трудными и огромными переменами в жизни, но Глеб был готов помочь, если ему понадобится поддержка в этом нелегком пути. Он потянулся к нему, опираясь ладонями о стол, нежно поцеловав в горячую щеку.              Когда Юре позвонили, тот заплетал Глебу несколько дракончиков, заверив, что за почти два месяца попыток делать разные прически для сестры стал профессионалом по косичкам. Глеб иногда жмурился, когда тот слишком сильно дергал пряди, да виду не подавал, что это крайне болезненная процедура. Однако его волосы проходили и не такую подготовку, когда Николаю исполнилось три года.       Юра потянулся к телефону, принял вызов и зажал между плечом и щекой, продолжая уже пятого дракончика. На первых парах голос его оставался веселым, но Юрий чуть нахмурился после громкого ответа из динамика. Он тихо чертыхнулся. Глеб вздернул голову наверх, когда тот весь встрепенулся.       — Блин, ладно, сейчас спущусь! — он положил телефон на стол и потрепал Глеба за плечи, словно тот должен ответить на несуществующий вопрос. — Куда мне тебя деть?!       — А что случилось? — решил уточнить, хотя его до сих пор потряхивало в разные стороны.       Он поднял высоко брови, мягко улыбнувшись кончиками губ, когда Юрий присел на корточки возле него, обнимая за бедра с таким молящим взглядом.       — Кто звонил-то?       — Бабуля, — страдальчески захныкал Юра. — Они с Миленой должны были поехать к тете Свете в больницу, но она решила сначала заехать ко мне. Хочет посмотреть, где я буду жить. И я не могу допустить, чтобы она тебя увидела. Бабуля подозревает, что я нетрадиционной ориентации еще с тех пор, когда я перестал мутить с девушкой из колледжа. А если она увидит тебя, между прочим, в моей одежде, точно убедится в этом.       — Это плохо?       — Очень! Когда я оформлял опекунство над Миленой, бабуля поставила условие, что Милена должна расти… — Юра закатил глаза. — В «нормальной» семье. Она достаточно консервативный человек, поэтому я уверен, что она может отдать Милену сестре. Это будет печально.       — Да, ты прав, — Глеб задумчиво прикрыл глаза, а потом посмотрел на него, когда тот рванул в прихожую и стал надевать в спешке куртку, попутно завязывая шнурки на кроссовках. — Но не думаю, что мой внешний вид и твоя одежда на мне могут послужить каким-то доказательством. Все будет в порядке, Юрий.       Но Юра как-то не особо впечатлился обещаниями и недоверчиво поджал губы, и Глеб моментально вспомнил словосочетание, что обычно использует сын, когда заверял о чем-то:       — Ноу проблемс! — и показал большой палец.       Юрий застыл и надул щеки, успев задержать дыхание, чтобы не прыснуть. Глеб стыдливо замялся, прикрыв ладонью рот, тут же покраснев.       Это и правда звучало смешно и непривычно от него? Возможно, такие словечки резонировали слух?       — Ох, все нормально, просто я не ожидал, — Юра все же кивнул. — Я скоро.       Через пару минут первая влетела в квартиру Милена, ощерив щербинку между зубов. Ее глаза светились от радости, однако, увидев сидящего за столом Глеба, пьющего еще одну кружку чая, она стушевалась и осталась стоять в проеме. И Юрий с тяжелой сумкой наперевес чуть ли не споткнулся о нее, заставляя забежать на кухню.       Глеб вежливо помахал ей рукой, отчего она вся покраснела и вцепилась в бедра Юры, когда тот снимал обувь.       — Не мешайся, малявка, — он одной рукой отпихнул ее от себя.       Милена снова вытаращила на гостя миловидные глазки, врезалась в брата и чуть ли не повисла на нем, скрывая за ним красное лицо, тыкаясь холодным носиком.       — Ой, сама на лестничной площадке жужжала, что хочешь с ним поздороваться, а теперь даже в сторону в его не смотришь?       Глеб хихикнул в ладонь. Милена только глянула на него одним глазком, а потом отвернулась, сильнее стягивая ткань трико в маленьких ладошках.       Дверь закрылась за предполагаемой бабушкой. Она сразу же уставилась на незнакомое лицо, внимательно оглядела, а если бы могла, с макушки до пят проанализировала. Глеб даже слегка растерялся.       Юрий все же прошел в комнату вместе с повисшей на его ноге Миленой, которая не хотела слезать, пока тот с трудом не посадил ее на стульчик.       — Здравствуй, — вдруг произнесла бабушка, и Глеб кивнул. — А ты, молодой человек, кем будешь Юрочке?       — Друг мой, — помогая снять куртку бабушке, вместо него ответил Юра, а потом повесил на уже переполненные крючки на стене. Бабушка села напротив гостя, все еще пристально разглядывая его. — Бабуль, дыру в нем проделаешь, че глаза выпучила-то?       Бабушка пихнула его в поясницу, а тот не подал виду, начиная выкладывать из сумки разные пожитки: маринованные огурцы и помидоры, квашеную капусту и варенья — все, что нашлось в доме для внуков.       — Я твоих всех друзей знаю. Со средней школы еще, — начала та, и Юрий замешкался, чуть ли не уронив варенье из кабачков. Бабушка с прищуром глянула на Глеба. — А тебя что-то я не припоминаю.       — Я недавно заменил пост начальника на Юриной работе, — спокойно ответил Глеб.       — О как, — она прищурила глаза сильнее, возле которых прибавилось старческих морщин. — А на голове что такое?       Милена подскочила на месте, сев на обивке стульчика коленями, чтобы быть на одном уровне глаз с остальными людьми:       — Это Юрины попытки! Правда ведь? — воскликнула она, явно нуждаясь во внимании гостя, и тот улыбнулся ей, кивая головой. — Он мне такие же вчера сделал, — она поджала губы, а потом чуть тише добавила. — А можно мне исправить их?..       — Конечно, — согласился Глеб, распуская достаточно туго натянутые плетения.       Милена показала язык брату, пока Глеб не видел, из-за чего Юра только закатил глаза.       — Как твои дела в школе? Юрий рассказывал, что ты заняла второе место в художественном конкурсе.       Бабушка странно покосилась на гостя, из-за которого не особо говорящая про учебные успехи внучка без умолку стала говорить ему про это. Милена рассказывала ему все, что приходило в голову, все события, что произошли за несколько дней, потом, закончив заплетать косички, начала чесать языком о своей подружке и то, что мама этой девочки приглашала ее и Юру на ночевку.       Глеб приподнял брови, когда Юрий поежился.       — Ай-яй, что ты все рассказываешь-то? — развернувшись к ним, громко процедил Юра, положив на маленькую голову сестры большую для нее ладонь, начиная ворошить все волосы, отчего та недовольно нахмурилась, пытаясь вырваться. — Болтушка!       Милена, надув красные щеки, пихнула его кулаком, и стоило Юре насмешливо хмыкнуть, она слезла со стула и попыталась сдвинуть с места тяжелую тушу, да только вытолкать из кухни надоедливого брата не смогла, хотя и пыталась со всех сил. Даже запыхтела, сдвинув лишь на пару сантиметров. Да и то потому, что бабушка хлопнула его по спине, чтобы больше не доставал Милену.       Высоко на небе ослепляло лучами игривое солнце только что проснувшихся людей, которые брели на работу или по неотложным делам. Холодно; выпавшая роса ранним утром уже замерзла в этом дождливом и холодном городе. Пар из рта и ноздрей при сильном вдохе — одно из самых частых явлений и в последние дни мая.       Юрий подул на замерзающие кончики пальцев, накинув капюшон толстовки и оттягивая на ладони рукава. Он переступал с ноги на ногу, коря себя за то, что решил не надевать пальто. К сожалению, быстро выйти во двор и попрощаться с Глебом не вышло, ведь с ними увязалась Милена, которая никак не хотела прощаться с гостем, продолжая держать его за руку и что-то увлеченно щебетать.       Юра шмыгнул покрасневшим носом, перестав ерзать на одном месте, смотря на них.       Милене однозначно не хватало родительской фигуры. Даже когда не было кризисной ситуации: отец не сбежал, а ее мать не была прикована к койке, — она явно не получала внимание родителей.       Конечно, Юра мало что знал о жизни сестры, почти не бывая «дома» с тех пор, как его вышвырнули как ненужную животинку. Он видел сестру пару раз до случившегося с долгами. Сначала навестил мачеху в больнице, когда Милене в животе матери стукнул почти девятый месяц; потом один годик, три года, шесть лет, подарив ей пижаму на вырост; стоял на линейке вместо ее родителей и пару раз забирал из начальной школы. Так или иначе Юрий не особо общался с ней, просто приходил по приглашению или по просьбе тети Светы.       Однако он был полностью уверен, что отец вряд ли как-то взаимодействовал с ней тоже. Ему было совершенно все равно на своих детей, просто хотел заделать их с новой женщиной, а потом бросить по ненадобности. А потом, в третьем браке, вдруг остепенился, остался, но даже так от него ничего нельзя было ожидать, кроме пинка под зад — вот и все его воспитание.       Милена хотя бы не увидела то, что вытворяло это чудовище в детские годы Юры, ведь бабушка грозила лишить его родительских прав.       Может, поэтому Милена так не хотела отпускать совершенно чужого мужчину, который просто выслушивал ее детский лепет и интересовался минимальными вещами?       И Юрий ее отлично понимал. Ему бы тоже хотелось, чтобы кто-то выслушивал его и интересовался мелочами. Но также он понимал, что искать в Глебе то, что он не мог получить в детстве — так неправильно. Искать одобрения, искать внимания, ждать похвалы от любого действия, что должно быть автоматическим во взрослой жизни. А Юра ведь всю жизнь искал кого-то, кто возьмет за него ответственность, кто станет удовлетворять прихоти, даст то внимание, которое не мог получить столько лет назад. Искал и одновременно с этим избегал, чтобы снова не почувствовать то отчаяние, когда опять настанет очередь выкинуть его из своей жизни. Учитывая, сколько раз его брали из детского дома, а потом снова возвращали, Юрий не мог забыть, что после хорошего всегда наступает разочарование.       Может, это и было тем, что ему мешало чувствовать себя собой? Попытки угнаться за идеальным поведением, чтобы не было причин бросать его? Из-за чего он чувствовал, что будет больнее, если с кем-то сблизиться?       Его кто-то потянул за рукав. Юрий встретился с медовым взглядом, а маленькие ручки продолжали тянуть его куда-то, так что он пошел. Милена сразу же улыбнулась, обернувшись к Глебу, заставляя подходить к нему все ближе и ближе. Юра сконфузился, когда они выровнялись с ним, и Милена крепко схватила за руку Глеба. Они шли вместе к выходу из двора, потому что Милена захотела проводить гостя до первого перекрестка.       Точно.       О чем думал Юра, когда оформлял опекунство? У него нет никакого опыта взаимодействия с детьми, нет никаких качеств хорошего брата и опекуна для того, чтобы быть хорошим примером для ребенка. Он лишь не хотел сестре такой же жизни, как у него. Однако разве сейчас ее жизнь лучше? Юрий не уделял ей никакого внимания, почти не интересовался увлечениями или делами в школе. Игнорировал пропуски и хамское поведение с учителями. Он сидел с ней за уроками, только не давал ей суть решения, не объяснял ошибки. Он не разговаривал с ней почти что ни о чем, что могло бы дать ей почувствовать, что она по-настоящему дома.       Он ничего не мог ей дать.       У него у самого-то ничего и нет.       У него нет примера родителя, который бы любил его на самом деле, чтобы знать, как любить самому.       Он вырос там, где никому не было до него дела. Там, где никто не в ответе за тебя, где нет своего места, нет своих ценностей, нет желаний. У Юры их попросту нет. Нет увлечений, предпочтений, нет мечтаний, целей или хотя бы причин вставать по утрам. Его жизнь монотонна, никаких новшеств. Всего лишь базовые привычки.       Он рос там, где поощрения и наказания не имели четкого обоснования. Наказан, потому что попался под горячую руку; поощрен, потому что сдачу с магазина дали конфетами. Никто не интересовался его успехами, прогулами, двойками и редкими достижениями.       Он так привык к этому, что о другом даже не пытался задуматься.       Его жизнь — сплошное выживание. Надо вести себя хорошо, чтобы не заставили стоять на горохе; надо убежать из дома до того, как придет отец; надо упорно трудиться в поле, чтобы тебе дали поесть.       Надо, надо, надо.       У него просто не оставалось времени на что-то, что хотелось. Он полностью потерял смысл в нужде чего-то. Оставалось только что-то пустое, что говорило ему о бесполезности, что бы он ни сделал.       — Юрий? — кто-то позвал его.       Юра задрал подбородок, чтобы посмотреть в серые обеспокоенные глаза.       Неужели и Глеб стал попыткой почувствовать себя более нужным этому миру?       Юрий нахмурился, часто заморгал, сжимая кулаки до ощутимой неприятности в замерших фалангах.       — Ты в порядке?       — Да, просто задумался, — Юра широко улыбнулся. — Всего лишь задумался.              Он слышал периодический писк аппарата, показывающий, как ровно и спокойно билось чужое сердце.       Голубые глаза были широко открыты, заставляя рыжие брови подняться вверх, неприятно смещая надетую медицинскую шапочку, что уже оставила красный след на лбу. Маска обжигала из-за собственного сиплого дыхания. Капелька горячего пота сползла по виску, когда спину прошиб липкий и холодный пот, скручивал на коже ткань одежды под халатом.       Он начал дышать шумно носом, боясь опалить сухие губы сильнее. В глотке встал растущий с шипами ком, так высоко расположенный, отчего глотать невольно накопившуюся слюну практически невозможно без жалкого всхлипа.       В подвале ужасный холод, но ему казалось, что он в своих переживаниях горел в ярком пламени.       Его руки дрожали, с трудом натягивая стерильные перчатки. Они липли к влажной ладони, так мерзко обтягивая ее, словно вторая лишняя кожа. Перед глазами все расплывалось, а светлые ресницы собирались вместе из-за влаги, собравшейся в уголках. Белки, красные от лопнувших капилляров из-за бесконечных кошмаров, болели от любого лучика света, только веки все не закрывались, боясь вновь вернуться в темноту.       Все тело покрывалось мурашками каждый раз, когда где-то в черном углу капала вода в подвальном помещении больницы.       Руки потрепали его по плечам, так невыносимо долго задерживаясь, крепче захватывая всю его вольность, бегло постукивая пальцами в таких же перчатках.       Мужчина с зелеными глазами вызывал неподдельных страх, скручивал все органы в кашу, так больно, как было, когда иглы шприцов снова блестели под светом над его венами. Он задрожал сильнее, вспоминая последние судороги и никак не останавливающуюся пену из рта, что смешивалась с рвотой от препаратов.       Он ссутулил плечи, когда мужчина встал напротив.       Между ними на металлической кушетке под наркозом лежал человек. Он не помнил, какого пола или как выглядел человек, но знал точно, что его крепкое сердце скоро будет биться в специальном отделе со льдом, а после станет сердцем какого-то другого человека. И так было с каждым, кто попадал в его руки.       Мужчина натянул маску на нос и вытащил все инструменты, поблескивающие под ярким светом нависшей над ними лампы. Колени подкосились, стоило мужчине протянуть ему скальпель. Держать его было куда сложнее, чем просто смотреть на него.       Он не чувствовал ног, а дрожь становилась сильнее. Он громко сглотнул, прикрывая слезящиеся глаза.       Покрывало, накинутое на человека, с прорезом открывало вид на живот. Он сузил зрачки, неотрывно наблюдая, как мужчина выводил пунктиром линию маркером над предполагаемой печенью.       «Сначала мы извлечем печень», — многоголосье было еле различимо, но он прекрасно помнил интонацию мужчины, а его слова в почти пустом подвале разлетелись эхом, так давящего на воспаленные ужасом мозги.       Он чувствовал в голосе улыбку мужчины, но лицо размывалось, подставляя его же черты. Все-таки они были ужасно похожи.       «Я не буду злиться, если ты ошибешься где-то. Для моего умного сына мне ничего не жалко».       Он опустил взор на чье-то тело, слыша гул в тишине. Он взял скальпель так, как его учили, коснувшись концом первой черточки. Страх расползался красными пятнами на щеках. Казалось, все легкие стали в одно мгновение пустыми.       «Молодец», — раздалось, когда первая капля жидкости появилась, стоило чуточку надавить. — «Продолжай. Не бойся, надави чуть сильнее».       По спине спустилась капля раскаленного пота, останавливаясь на крестце. Лоб взмок, щипля уголки глаз, а дыхание превратилось в тяжелый хрип. Грудь тяжело поднималась. Кровь на его пальцах заставляла весь живот сжаться до боли, вызывая неприятную желчь в глотке.       Все силуэты двоились, а свет лампы отражалась вспышками бликов. Слова соединились друг с другом, то превращаясь в гул, то в раздражающий шум.       «Смотри, как хорошо ты сделал разрез».       Скальпель часто менялся перед глазами на кухонный нож.       «Теперь я помогу тебе, внимательно следи за моими движениями. Ты продолжишь мое дело».       Он тяжело кивнул, вернув скальпель мужчине, но вместо того, чтобы взять его, мужчина схватил его за запястье, заставляя кричать от страха.       Все зашаталось и заскрежетало, стены заплясали, ходили ходуном, а пальцы врывались в кожу до костей.       «Сегодня мне нужно, чтобы ты зашел ко мне».       Пальцы сжались, сдавливая все вены и капилляры. Он зажмурился, мотая головой, пытаясь выскользнуть из хватки, да никак не мог.       И вдруг он снова в темноте. Просыпаться окруженным лишь мглой и сыростью было уже в порядке вещей, но страх никуда не исчезал. Он преследовал его всю жизнь.       Кирилл тяжело вдохнул теплый воздух сквозь гниющий порез, сворачиваясь в клубок на холодных по краям простынях. Сердце стучало в висках, а слезы скатились по кончику носа, стоило подняться на слабых руках.       Каждый вдох приносил острую боль. Все раны и вывихи жгло, выворачивало наизнанку, тошнота подступила к горлу. Мокрая ткань от вышедшей желчи почему-то оказалась под щекой, когда весь мир снова тряхнуло, и он рухнул обратно. Ему казалось, что все шаталось, двигались углы темной комнаты.       Кто-то опустился на колено перед ним, заставляя задрать голову наверх, чтобы увидеть мутное лицо, а голос не был слышен. Кто-то вытер платком ему слезы, что-то шепча, обратно укладывая на подушку.       Лицо расплывалось, как бы Кирилл ни пытался увидеть знакомые черты. А голос не имел ничего. Ни слов, ни интонаций, просто существовал возле чем-то. И стоило ему понять хотя бы одно слово, как все погрузилось в темноту.       Саша сел рядом, укрыв Кирилла получше одеялом, чтобы слабый организм не простыл, вытирая новые следы рвоты. Кирилл что-то шептал на непонятном языке, хмурился, но больше не двигался.       — Опять сбежать пытался? — раздался голос после скрипа двери, и Саша глянул на Розалину через плечо.       Она подошла ближе и поставила поднос с разными медикаментами и бинтами, которых, на удивление, в «Среде» было в избытке.       — Не устал?       Саша помотал головой и, убрав влажную челку со лба Кирилла, осторожно дотронулся до горячей щеки. Кирилл задрожал, открыв изуродованные губы, дыша с легкой одышкой, но тут же прильнул к холодной коже ближе.       — Температура всю ночь то падала, то поднималась, — устало прошептал Саша, пока Розалина меняла бинты. — Кир все время просыпался и говорил.       — Говорил?       — Да, сейчас тоже что-то шепчет.       Розалина нагнулась ближе, чтобы расслышать хоть что-то:       — Кажется, это сербский, но я не уверена.       — Сколько он, вообще, языков знает?       — Двенадцать, — раздался позади голос, и они оба посмотрели назад. Глеб стоял в проеме двери и словно не решался зайти, а потом нахмурился. — Но сербский не знает, хотя ты права. Это сербский.       — Тогда… — Саша замолчал, нервно облизнув губы, стоило тому все же подойти, заставляя двоих поднять голову. — Что он говорит?       — Он повторяет слова. «Реци». «Копиле». «Лептир», — Глеб достал телефон из кармана плаща и начал что-то печатать, пока Саша с Розалиной переглянулись. — Думаю, он запомнил то, что ему говорили, пока его пытали год назад.       Саша сжал в руках ткань рубашки и резко встал, привлекая к себе внимание:       — Вы знали?! Знали, что у него амнезия из-за этого? — он стиснул челюсти, когда Глеб не изменился в лице. — И… И ничего ему не говорили?! Почему вы ничего ему не сказали?       — Разве Кир вам не говорил, что не доверяет мне? — спокойно спросил Глеб, и Саша нерешительно кивнул. — Так что, если он не хочет, чтобы я знал об этом по своим причинам, я сделаю вид, что не знаю.       Не успел Саша даже понять смысл сказанных слов, как в плечо Глеба заехал кулак — он пошатнулся и уставился на Розалину.       — За что?! — нервно потирая руку, воскликнул Глеб, когда она стала подходить ближе, вытянув руку. — Ради Бога! Хотя бы скажи причину!       Розалина снова замахнулась, но он быстро увернулся, попятившись назад к двери, когда та попыталась пнуть его. Она пихнула его, выставив из комнаты, а когда Глеб хотел было открыть рот, хлопнула дверью перед его носом.       Через пару секунд Розалина слабо выдохнула и повернулась к Саше, смягчив взгляд и нежно улыбнувшись:       — Не обращай на этого идиота внимание, — она подошла и погладила по голове сконфуженного Сашу. — Сейчас Игорь подойдет, чтобы отвезти тебя домой. Я сообщу, если Кирилл проснется. Пойдем.       Саша поджал губы, кивнул и в последний раз посмотрел на Кирилла.              «Ну, я отправил копии фотографий и твои условия ему. Наверняка он находился в ужасном положении, когда понял, что против него много доказательств. Он даже лишних вопросов не задал. Даже удивительно, что все произошло так, как ты и хотел».       Неизвестный:       «Где сейчас папка?»       «У меня. Но что с ней делать?»       Неизвестный:       «Спрячь ее на том же месте, я заберу ее».       «А что если там будут полицейские? Вдруг они подумают, что я закладчик?»       Неизвестный:       «По этому маршруту не патрулирует полиция, к тому же, если они там появятся, я смогу вытащить тебя.       Ты помогаешь мне, я помогаю тебе».       «Издеваешься? Ты шантажируешь меня! Никогда бы в жизни тебе не помог, урод!»       Неизвестный:       «Ты стал моим соучастником, как только взял у меня деньги».       «Ты воспользовался моим положением, это нечестно. Ты не говорил, что мне придется убивать людей! Это невыносимо».       Неизвестный:       «Ты должен был понимать, что такие деньги никогда не получают бесплатно. Я помог тебе, теперь ты мой должник.       Из-за того, что твоя подружка не избавилась от письма, у меня будут проблемы. И если будут проблемы у меня, поверь, у вас у всех будут проблемы.       Помалкивай и делай, что я говорю».       «Да, я понял.       Теперь я понял, что я ужасно ошибся, думая, что в этом мире есть хотя бы один хороший человек».       Неизвестный:       «Досадно осознавать, не правда ли?»       «Ты сукин сын. Если бы я знал это, никогда бы не доверился тебе».       Неизвестный:       «Тебе нелегко после убийства Анны, я понимаю, однако сейчас, когда этот этап позади, а я сохранил твою тайну и продолжаю помогать тебе, ты правда считаешь, что я не тот самый хороший человек в этом мире?       Я помогаю тебе избавляться от людей, которых ты ненавидишь, разве это не хорошо?       Я выслушивал тебя и поддерживал целых семь лет. Давал все, чтобы тебе хорошо жилось, и ты был мне благодарен. Ты был со мной честен, и я был с тобой честен. Разве что-то поменялось?»       «Я не думал, что ты по-настоящему хочешь убить их! Больной ублюдок»       Неизвестный:       «Я всего лишь помогаю тебе в том, на что ты никогда не решился бы сам.       К тому же, о тебе никогда не узнают, поверь, я сделаю все, чтобы ты остался на свободе».       «Почему я должен поверить тебе на слово? Ты уже обманул меня!»       Неизвестный:       «Я не обманывал, я лишь подтолкнул тебя к тому, что ты сам хочешь».       «Не смей так говорить. Я никогда не хотел чьей-либо смерти».       Неизвестный:       «Думаю, тебе нужно еще немного времени на размышления».       «Ты снова пропадешь, пока не появится еще одна новость?»       Неизвестный:       «А ты хочешь поговорить со мной чуть дольше? Неужели ты хочешь, чтобы я пожалел тебя?»       «Твоей жалости мне не нужно. Меня тошнит от тебя».       Неизвестный:       «Уверен? Ты же сейчас плачешь».       «Как ты это делаешь? Всегда угадываешь. Теперь мне кажется, что ты следишь за мной».       Неизвестный:       «Камера твоего ноутбука хорошо передает выражение твоего лица».       «Это шутка? Это не смешно».       Неизвестный:       «Ты прикрыл пальцем камеру. Это хорошее доказательство того, что я не шучу?»       «Я заклею скотчем камеру».       Неизвестный:       «Если тебя это успокоит — пожалуйста».       «И ты всегда следил за мной?»       Неизвестный:       «В каком-то смысле, да. Иногда ты забываешь выходить из программ, которые активируют веб-камеру».       «Ты долбаный псих».       Неизвестный:       «Я знал, что у нас снова не получится нормально поговорить. Дам тебе время».       Неизвестный вышел из чата.       «Пошел ты».              Гулкий джаз проникал сквозь щель приоткрытой двери, откуда заходил красный свет в полутемной комнате.       Глеб обернулся, когда послышалось цоканье шпилек, а после — скрип двери. Он отложил документы в ящик, внимательно смотря на то, как расположилась на диване напротив него гостья. Ее морщинки возле уголков губ дрогнули, когда тот подошел ближе.       — Не думал, что ты все-таки соизволишь появиться сама, Лилия, — спокойно начал Глеб, и Лиля только цыкнула. — Перейдем сразу к делу, не хочу отнимать у тебя много времени. Что ты решила?       — Уверена, что без меня можно обойтись, — ответила Лиля, скрестила руки на груди и поморщилась. — Мне не нужны торговые точки гробовщиков. Как ни посмотри, это самое плохое расположение для моего бизнеса. Зачем попусту тратить мое время?       — Наверняка Лина уже сообщила тебе, что мы всегда можем договориться.       — Мы? — она возмущенно хмыкнула. — Мы с тобой уже ни о чем не договоримся, щенок!       Глеб лишь слабо улыбнулся кончиками губ:       — Кажется, ты все еще в обиде на меня, — он покачал головой, подошел к полке с документами, начиная что-то искать, ощущая на себе пристальный взгляд. — К сожалению, вы первые меня предали, мне ничего не оставалось, как избавить вас от лишних хлопот с налоговой в будущем.       — Хлопоты?! Ты взимаешь с меня шестьдесят процентов от прибыли! — она вскочила с места, краснея от гнева. — И это только потому, что у тебя в башке дерьмо вместо мозгов! Ты подумай, зачем мне тебя предавать, если у меня были такие хорошие условия?       Глеб глянул на нее через плечо, и Лилия фыркнула, начиная тереть переносицу, а после более спокойно продолжила, махнув рукой:       — Если ты хочешь договориться со мной, отдай мне эти шестьдесят процентов обратно или даже не надейся на мою помощь!       — Не могу, — отрезал Глеб, обойдя стол, сел в кресло, и, судя и по скорченному лицу Лилии, сжимающей кулаки, он явно ее разозлил. — Но могу предложить договор о купле-продаже.       — За кой черт мне он сдался?!       Лилия подошла к нему, когда Глеб вытянул папку с документами, и резко вырвала ее из рук, после принялась пробегать глазами по строчкам договора. Через пару секунд прежнего настроения как и не бывало: Лилия натянула на себя дружелюбную улыбку и вытянула руку.       — Значит, — Глеб вяло пожал ее ладонь, — мы договорились?       — Ты сам-то уверен? — она тут же привычно нахмурилась. — Не будешь жалеть потом?       — После того, как я тут закончу, мне больше не понадобится ни одна из этих компаний. Они все будут твоими.       Лилия выгнула бровь, но не стала спрашивать, перечитала каждый пункт сделки, словно так и не могла поверить в это, а потом посмотрела на условия договора.       — Значит, хочешь, чтобы мои люди отследили местонахождение Лаванды? И что ты будешь делать с ним потом?       — С предателями у меня один разговор, — неоднозначно ответил Глеб, пожал плечами, а потом взял ручку и вытянул ее. — Подписывай.       Лилия хмыкнула, смотря на строку для подписи. Как только она хотела расписаться, тяжелые шаги и стук привлекли внимание двоих.       На пороге остановился Кирилл, опираясь о трость, хрипло дыша, бегая взглядом туда-сюда, словно не замечая присутствующих. Он с трудом ходил, а при каждом шаге кривил обезображенными губами, расчесываясь до красных полос на нездорового бледно-зеленого цвета коже. Вся рубашка была мокрой от пота, а чем ближе он был, тем сильнее от него смердело тухлым мясом и мочой.       Глеб потер переносицу, когда Лиля отшатнулась от Кирилла как от прокаженного, демонстративно зажав пальцами нос, но тот словно и не заметил этого, продолжая что-то искать.       — Ты что, в помоях извалялся?! — вскрикнула Лиля, когда тишина в кабинета стала невыносимой.       — Кто бы говорил, — прохрипел Кирилл, даже не смотря на нее, и, обойдя стол, стал открывать все ящики под недовольный взгляд Глеба. — Уж кто и в помоях искупался, так это ты, раз помогала Скворцову избавляться от конкурентов после всего, что он сделал.       — Мне нужна была помощь полиции, — в оправдание заявила она, нахмурившись. — То, что это оказался Скворцов — не моя проблема. Думаешь, если ты пострадал от него, теперь все должны думать так же, как ты? Прекрати бредить.       — Скажи это всем выпотрошенным им людям ради продажи органов… — Кирилл помотал головой, когда с раздражением закрыл последний ящик стола. — Где они?       — Кто? — поинтересовался Глеб, наблюдая за тем, как Кирилл стал еще более нервно искать что-то уже в его карманах пиджака. — Что ты вообще пытаешься найти?       — Кокаин?! — громко прокричал Кирилл ему в ухо, отчего Глеб поморщился, отодвинув его рукой. И этот жест только сильнее взбесил Кирилла, отчего он буквально покраснел и затрясся. — Героин?! Меф?! Хоть что-нибудь!       — Как ты еще не умер? — задалась вопросом Лиля, не обращаясь никому конкретно, и задумчиво уставилась в потолок.       Кирилл хотел было огрызнуться, но Глеб вовремя вытянул руку перед ним и показал палец, двигая им туда-сюда перед чужим носом, и Кирилл стал внимательно следить за ним, тут же все забыв.       Лиля на это только расхохоталась:       — А ты попробуй провести черту пальцем, может, он как курица? — она забарабанила по столу руками от смеха, и это заставило прийти в себя, и Кирилл заскрипел челюстями. — Тихо-тихо, это шутка.       — Заткни ее нахуй, — Кирилл бросил взгляд на Глеба, который явно не желал встревать между ними, и взмахнул рукой, уронив стопки папок с документами, схватился за грудки, приблизив его к своему лицу, отчего тот поморщился от запаха, исходящего из ран. — Я не выношу эту суку, а ты привел ее сюда?! Она мне всю жизнь испоганила!       Лиля нахмурилась, скрестив руки на груди:       — Как ты смеешь так говорить? — она цыкнула. — Это ты во всем виноват, если бы не ты, никого из нас сейчас здесь не было, правда Глеб?       Однако Глеб решил промолчать, старательно приглаживая складки пиджака, когда Кирилл отпустил его, начиная трястись всем телом от гнева.       — Если бы не я, — Кирилл весь покраснел, отчеканивая каждое слово, — тебя бы здесь явно не было. Знаешь, что бы с тобой стало, если бы не я?! Тебя бы распотрошили на органы, — он глянул на Глеба, мрачно смотрящего на него, — а тебя бы убили в тот же момент, когда твое сраное заявление попало бы в руки Скворцова.       — Это было бы намного лучше, чем то, что происходит с нами сейчас, — твердо прошипела Лилия.       Лицо Кирилла резко побледнело, а руки задрожали, он сжал кулаки, стараясь держать себя, чтобы не сделать ситуацию еще хуже, чем сейчас. И все же, что и боялся Глеб, резко вытащил нож из кармана брюк.       Глеб вскочил с места и в последнюю секунду успел поймать Кирилла, остановив его в полуметре от Лили. Кирилл замахал ножом в ее сторону, извиваясь всем телом, пытаясь выбраться из чужой хватки. Сил на многое не хватило, отчего он сразу же обмяк, тяжело дыша, на что Лиля только хмыкнула, хотя и отошла подальше.       — Только подойди… — с хрипом вытянул Кирилл с безумием во взгляде, тут же согнувшись пополам, и вытошнил на пол желчью. Глеб скривился от попавших на его туфли капель, но не переставал крепко держать его на месте. — Мне не стоило… Не стоило спасать вас, предатели.       — Ох, конечно! Наш ты мученик! — саркастически воскликнула Лиля.       — Хватит уже, — прошипел Глеб, потому что Кирилл заскрипел зубами, начиная снова дергаться в попытках освободиться. — Прекратите оба!       — Бедняжка, — сухо протянула она, и Кирилл вцепился в руку Глеба зубами, чтобы вырваться, но тот только сильнее прижал его к себе. — Какие же мы несправедливые уроды, да? Не знаю, может, пойдешь и сдохнешь уже? Твой любимый папочка был бы рад увидеть тебя снова рядом… На кладбище.       — Твою мать! — воскликнул Глеб, стоило Кириллу прокусить кожу до крови, он тут же метнул на Лилю угрожающий взгляд. — Заткнись уже или я не буду его останавливать.       Она хотела открыть рот, но Глеб расслабил хватку, почти выпустив разъяренного Кирилла, отчего Лиля испуганно отшатнулась. Однако Кирилл успел только разрезать воздух ножом перед ее носом, как Глеб тут же оттащил его на безопасное расстояние.              Шел грибной дождь, шумя по стеклам. Лучи закатного солнца из-за высоких зданий вдалеке заходили в мало освещенную комнату.       Глаза были открыты уже примерно час, а сил, чтобы встать в выходной и что-нибудь сделать, не нашлось после бессонной ночи. И так удачно отменилось занятие с соседским мальчиком, давая Саше хоть немного выдохнуть.       Он уснул пару часов назад в одежде, хотя и некомфортные складки джинс щипали кожу на обратной стороне колен, когда поджал ноги ближе к груди, чтобы в клубочке согреться.       После недолгого сна головная боль пульсировала в висках. Пальцы теребили сальные кудряшки, а раздраженные глаза уставилась на одинокую лампочку, возле которой поселился паук, делающий тонкую паутину. Под одеялом жарко, только скинуть его с себя не хотелось.       Саша не мог встать с кровати. Совсем нет сил. Хотел, но тело не могло подняться.       Варвара хотела остаться с ним и попросить отгул, чтобы не оставлять его одного сегодня, только Саша не нуждался сейчас в чьем-то присутствии рядом. Хотя теперь, поглощенный разными мыслями, он уже не был так уверен.       Варвара же легко могла уйти от него. Она встречалась с классными девчонками, из-за которых Саша жалел, что родился геем. Многие из них предлагали ей съехаться, снимать квартиру самим или переехать в их жилье, но Варвара все равно оставалась с ним. У нее было много возможностей арендовать нормальную квартиру или по крайней мере комнату с кем-то получше, чем с ее нынешним сожителем.       Но вот Саша просто не мог покинуть это место, в котором живет около шестнадцати лет. Нет, не потому, что оно кажется ему родным или многое связано с ним, а потому что после случившегося в двадцать пять он просто не мог его покинуть. Нужда вспоминать и видеть во снах тот день. Тот день необходимо вспоминать и видеть. Только ощутив все снова на себе, он мог быть спокойным. Ему нужно было помнить об этом. Не смотря на то, что все в квартире поменялось с того дня, а вещи были выброшены вплоть до резинки и цепочки, ему было необходимо чувствовать все это из раза в раз, ощущать чужие касания и страх.       Конечно, странно все это. Многие не хотят вспоминать изменившие их жизни моменты, но почему ему так хотелось постоянно возвращаться в ситуации опасности. Быть в опасности, когда сердце чертовски стучит, а из носа капает кровь. Почему-то ему так хочется мимолетного страха, всегда ощущать себя не в безопасности. И чувствовать, как кто-то все время преследует его по вечерам.       Неужели так он чувствует себя чуть более живым?       Он никогда не ощущал такую безнадежную пустоту внутри себя, такую немощность, от которой был способен только на то, чтобы накручивать на палец волосы и снова отпускать, прикрыв глаза. Неужели он утомился лишь потому, что лежит на кровати и смотрит в потолок? Или это все из-за того, что всю ночь переживал за Кирилла и не отходил от него? Хотя, наверное, это все из-за клинической смерти. Это все же огромный шок для органов.       Возможно, горячий душ мог помочь ему собраться?       Кафель в ванной холодный, а комната странно огромная. Саша бы сказал, что ужасно большая для него, было куда деть себя в уголке в четырех стенах, только вот он все еще стоял в проеме, боясь шагнуть.       Несмотря на то, что здесь больше не было следов чужих людей, ему снова страшно.       Возможно, идея переехать куда-то, где эта боязнь собственной квартиры не затронет больше никогда, ныне не казалась очередной маниакальной нуждой при гипомании, что в последнее время была самым редким эпизодом, длящимся все-то от пары дней до нескольких недель. Уверенность в себе, прилив сил и бесконечные желания нового — все реже и реже посещали его. Но даже так он успевал много всего сделать, потом жалея за необдуманность и проблемы, которые мог доставить своим поведением.       Горячая вода в первые секунды жгла кожу, но Саша не спешил менять температуру, покрываясь гусиной кожей от разницы температур.       В последнее время он хотел сменить работу, как с маршрутом по дороге домой. Однако он уже не раз ощущал на себе последствия неправильных решений, которые попросту не помогали обрести покой.       Отпустить — вот, что твердят похожие на него люди. Разве это так легко? Его жизнь раскололась на несколько частей, он совершенно изменился, пытаясь спасти остатки былого «я». От отрицания до принятия многое придется пройти. Пройти одному, ведь лишь он способен вытянуть себя из этой ситуации. Нельзя надеяться на разные способы избегания проблем, нужно взять себя в руки. А он попросту не может принять и отпустить.       Слишком тяжело, слишком терзает, слишком больно.       Он бы мог спрятаться в уголке комнаты, как делал раньше, когда пьяная мать пугала его в пустом доме. Только теперь объект его страха не вне его комнаты, а внутри него самого. А от этого не спрячешься самостоятельно, как бы не хотелось. Сколько бы ты не бежал, оно все равно настигает, потому что теперь все у него в голове, а не наяву.       Он пытался убежать, делая из себя «другого» человека, однако проблема в том, что Саша давно не являлся собой. Головой он остался там, где ему нет даже двадцати пяти, не зная, что будет в тот злополучный вечер; и там, когда пару недель назад просто поссорился из-за пролитого кофе, не предвещая беды.       Саша помотал головой, чтобы скинуть с себя все тяжелые мысли и выключил душ.       Когда он вышел из душа, услышал, как входная дверь открывается. Саша не обратил на это внимание, думая, что Варвара пришла раньше времени, завязал полотенце на бедрах и вышел на кухню, шлепая босыми ногами.       Он поднял голову и тут же замер, распахнув глаза от удивления. За обеденным столом сидел Кирилл, оперев трость о колено, а потом мило улыбнулся, помахав ладонью в знак приветствия.       — Кир?! — невольно воскликнул Саша, и тот только кивнул, словно подтверждая, что это он. — Что ты тут делаешь? Ты… Как ты себя чувствуешь?       — Я пришел забрать кое-что, — Кирилл выдвинул второй стульчик, предлагая ему сесть, но Саша продолжал стоять и смотреть на него этим волнительным взглядом. Кирилл невольно усмехнулся. — Бывало и похуже, сядь, Саша, все в порядке.       Саша не изменился в лице, теребя конец полотенца в пальцах, поджал губы, глянул в окно, заметив незнакомую машину возле соседских с включенными фарами.       — Не беспокойся, — заявил Кирилл, и Саша вздрогнул, повернувшись к нему. — Я не хожу сам по городу, да и у меня повреждены сухожилия, — он слегка стукнул концом трости по ноге. — Неудивительно, что я так долго добирался обратно. Да уж, я рассчитывал на полдня.       Саша даже не знал, что ответить, но все же сел напротив. Запах был ужасный, словно Кирилл гнил изнутри, но он уже привык к нему после ночи, которую провел возле него.       — Прости, если тебе противен мой запах, — начал Кирилл через несколько секунд, и Саша покачал головой, хотя каждый раз неосознанно морщил нос. — Раньше скрывать его было легче, но из-за открытых ран он стал только сильнее. Только не отходи от меня далеко, я стал плохо слышать.       Саша невольно посмотрел на перебинтованное деформированное ухо.       — Как я уже сказал, я здесь, чтобы кое-что забрать, — продолжил Кирилл. — Я по-глупости отдал тебе самое драгоценное, что у меня есть.       Саша нахмурился:       — Разве?       — Книга. Помнишь, я отдал тебе книгу?       — А! Ты про роман Юнусовой? Сейчас.       Саша встал, чтобы пойти в спальню, нашел на полке нужную часть из коллекции и отдал ее Кириллу, все еще не понимая, почему тот передумал.       Кирилл как-то странно смотрел на нее, поглаживая корешок, который из-за сырости испортился и стал потихоньку отслаиваться. По состоянию книги не было видно, что она была чем-то драгоценным, но взгляд Кирилла говорил об обратном.       — Ты читал? — вдруг спросил Кирилл, и голос его слегка дрожал.       — Нет, не успел.       Плечи Кирилла расслабились, и он снова улыбнулся, заставляя Сашу растеряться.       — Почему ты хочешь ее забрать? — все-таки поинтересовался и слегка нахмурился. — Что случилось?       — Я кое-что вспомнил, — заявил Кирилл, потом помотал головой и положил книгу на стол, нервно сжимая и разжимая пальцы на трости. — Скажи, почему тебе нравятся книги Юнусовой?       — Ну, — Саша замялся и облизнул сухие губы. — Не могу сказать, почему. Я прочитал их, когда мне не было и пятнадцати. Наверное, просто понравилось, что по ее рассказам у нее такая прекрасная семья. Мне всегда хотелось такую же, так что, пока я читал ее романы, немного забывался и представлял, что у меня все так же. Это было… Ну, знаешь, было весело, это спасало меня в трудные времена. А теперь ее книги для меня как что-то приятное из прошлого.       Саша пожал плечами, видя, как все печальнее становился Кирилл.       — Что такое? Что-то не так?       — Кхм, если я скажу, что все это ложь, — тихо начал Кирилл, смотря в пол, — ты расстроишься?       — Имеешь в виду, что все написанное ложь? — уточнил Саша, и он нерешительно кивнул. — Мне все равно, ложь это или нет. Это не так уж и важно, потому что у кого, вообще, нет проблем? Идеальных семей не бывает, так ведь?       Саша попытался посмеяться, но Кирилл почему-то серьезно задумался над его словами. Тот слегка сгорбился, наморщил лоб и стал по привычке поправлять единственную уцелевшую серьгу.       — А если все хуже, чем ты думаешь? — снова начал Кирилл. — Если тебе, узнай ты правду, разонравится?       — Ну, пускай, это же просто книги?       — Я не про книги.       — Чего?       Кирилл помотал головой, а потом зачем-то протянул ему незаконченный роман, словно передумал забирать его обратно.       — Саша, — позвал его Кирилл, и тот только непонимающе смотрел на него, — ты ведь влюблен в меня, да?       Саша весь встрепенулся, хотел было по привычке отрицать, нахмурившись, а потом, посмотрев на столь чем-то огорченное лицо, отвернулся и кивнул, сразу же сдавшись.       — Было очень приятно, — заявил Кирилл, и это было ужасно слышать. — Правда, даже если бы не рак…       — Ничего бы не получилось, — перебил Саша, — я знаю.       — Да, но я хотел сказать немного другое. Ты ведь совершенно ничего не знаешь обо мне, — слушать это было тошно, но Саша не перебивал. — Наверное, ты и сам понимаешь, что я совершенно не тот человек, которого ты когда-то полюбил. И все, что ты знаешь, было ложью. Я куда хуже, чем ты думаешь, но мне было очень приятно с тобой.       Саша задержал дыхание, чтобы не чувствовать что-то тяжелое в груди от этих слов.       Словно с ним прощались заранее, учитывая, что Кирилла не станет в любой день.       Кирилл похлопал по книге, заставляя посмотреть на себя мокрыми от слез глазами.       — Когда узнаешь обо мне больше, я прошу тебя об одном, — он подождал, пока Саша кивнет. — Не дай мне узнать, что еще один человек разочарован во мне. Я не прошу о многом.       Кирилл тяжело выдохнул:       — Я не хочу умирать, зная, что никто не будет оплакивать мою смерть.              Вечером как обычно похолодало. Юра поежился в тонкой куртке, переступая с одной ноги на другую, пока затушил сигарету и выкинул в давно заполненную урну. Дождь перестал моросить, оставляя за собой мокрые следы от капель на верхней одежде посетителей магазина, а на улице все еще им пахло. Мокро и зябко. На образовавшихся за пару часов лужах отражался желтый свет ламп с окон.       Юра хотел уже направиться в сторону остановки, когда услышал жалобный писк. Глаза упали на робко подходящий пушистый комочек. Маленький рыжий котенок остановился возле, кое-как переставляя крохотные лапки. Он мяукал, смотря огромными зелеными глазками на Юрия, и неумело чесался.       Юра поджал губы, поглядывая по сторонам, и присел на корточки. Котенок сначала испугался, но потом кое-как забрался на колено, неприятно цепляя коготками кожу через ткань брюк. Юра наклонил голову, почесывая за ушком, взяв его в ладони, чтобы немного согреть. Он улыбнулся, когда котенок замурчал, перестав плакать.       Рядом с ним появилась тень, когда автоматическая дверь открылась, выпуская коллегу из теплого здания.       — Юр! — воскликнула Тома, подходя ближе. — Я думала, ты уже домой пошел. Иди быстрее, начальник рвет и мечет за разбитый ящик вина.       — Это же не я его уронил, — незаинтересованно промямлил Юра, прижав котенка к груди, пытаясь согреть его под курткой.       — Что ты там прячешь? — весело протянула Тома над ухом, и Юрий неловко что-то буркнул. — Опять всех животных к себе тащишь? Кого хоть тащишь?       — Не знаю, — он пригляделся и посмеялся себе под нос. — Рыжик, наверное?       — А если девочка?       — Рыжуля тогда. И правда, Рыжуля.       Юра неохотно хотел опустить котенка, когда та сильнее замурлыкала. Ее маленький хвостик завертелся туда-сюда, а выпущенные когти в ткань футболки дали понять, что она явно не хотела обратно на холод. Юрий почесал животик, расположив ее к себе снова, отчего она начала ласкаться о большие для нее пальцы.       Юра глянул на курящую коллегу и покраснел, потому что все на работе уже знали, что он подбирает каждую встречную животинку к себе. Но пройти мимо он никак не мог, точно не тогда, когда на него так жалобно смотрели зеленые глазки.       — Том, у тебя будет взаймы? Я потом тебе верну, как деньги будут.       — Мне для этой крошечки ничего не жалко, — Тома ощерилась, попыталась погладить котенка, но тут же ойкнула, когда маленькие зубки вцепились в ее палец. — Тебя она больше любит! Почувствовала доброго человека!       Юрий сжал челюсти, а потом натянул неловкую улыбку:       — Ой, да брось, — он отмахнулся, не отводя глаза от ожесточенной борьбы лапок и чужих пальцев. — Просто исполняю свои детские мечты: помогать каждой собачке и кошке на улице.       — Смотри, чтобы ты потом сам на улице не оказался, — ляпнула коллега и прищурилась, медленно осознавая, что заявила. — Без обид.       — Какие обиды? Ты права. У меня осталось семь тысяч до следующего месяца. На такие деньги здесь просто не выжить.       — Ого… — Тома задумалась, чуть нахмурив рыжие брови, а потом прикусила губы, покраснев. Она завела за ухо прядь волос, а потом неуверенно решила сказать. — Если что, этим котенком могу заняться я. Мне давно хотелось кого-то завести. Ну, знаешь, дома одиноко, а в постели никто не греет.       Юрий повернулся к ней с счастливым блеском в глазах, отчего она зардела сильнее. Он протянул ей котенка, и Тома покривила тонкими губами, забрав Рыжулю к себе на руки, вставая следом за Юрой. Юра выглядел невероятно радостным, и Тома криво улыбнулась, глядя на маленькое чудо, которое запищало, стоило оторвать ее от теплых рук мужчины.       — Отлично! — наконец-то воскликнул Юрий. — Я уверен, что ты станешь отличной подругой для нее.       — Если у меня не получится, я отдам ее в действительно хорошие руки, — чуть разочарованно ответила Тома, слабо выдохнув, а потом неуверенно спросила. — Какие у тебя планы на вечер?       — На самом деле их нет. Все, что я хотел, уже сделал, — без задней мысли ответил Юра.       И стоило Томе открыть рот, чтобы предложить вместе выпить, как телефон в кармане отвлек их двоих. Юрий посмотрел на яркий экран и поднял высоко брови.       — Ох, прости, мне редко звонит соседка с прошлой квартиры, — взволнованно воскликнул Юра. — Что-то наверняка случилось с Виктором, мне нужно бежать!       — А… Д-да, ничего. Удачи!       Юрий поспешил, ринулся с места, ответив на входящий. Сердце чуяло, что что-то случилось, поэтому он ускорился, одним махом выбегая на оживленную улицу по знакомому маршруту.       Соседка, которая никогда не звонила по пустякам, заставляла звонками сердце прыгать в груди от волнения и ужаса от всевозможных происшествий.       — Юра! — послышался сразу же голос пенсионерки из динамика телефона, тогда тот уже перебегал дорогу, ощущая, как легкие царапал свежий и холодный воздух. — Собака твоя уже третий час воет, а Виктор из квартиры не выходил. Может, случилось что, а? Места себе не нахожу.       — Не волнуйтесь, я скоро!       Двадцать минут он бежал, не останавливаясь, иногда врезаясь в проходящих на повороте, даже не оборачиваясь, чтобы извиниться.       Юра затормозил на красном светофоре, облокотился на собственные колени, хрипло выдыхая пар. Оставалось еще немного до высокого здания.       Вытер выступивший пот под носом, ожидая спускающийся лифт, потом разглядывал свое отражение в зеркале напротив. Он поправил небрежно торчащие волосы и армейский жетон.       Соседка ждала возле двери когда-то его квартиры, где он жил года два вместе с Виктором. Юрий достал ключи в связке, успокаивая бедную женщину, которая нервно теребила концы шерстяной шали. Юра отпер дверь, впустив свет в комнату. За ним заглянула и пенсионерка, встала на пороге, когда тот щелкнул выключателем в прихожей, и внимательно оглядывалась, пытаясь что-то найти.       Жухлый запах перегара обвил нос противным сгустком, а следы из засохшей грязи вели куда-то внутрь.       В тапочках, от которых Виктор еще не избавился, он прошел дальше, слегка улыбнувшись, когда соседка заверила, что постоит тут, а если понадобится помощь, сразу же побежит к себе вызывать скорую.       В гостиной его встретила Гренка. Сначала зарычала на пару секунд, а как только узнала в нем второго хозяина, высунула язык и подскочила к нему. Она прыгала, гавкала, виляла хвостом и всячески показывала, как рада увидеть Юру после долгого отсутствия. Юрий опустился на колено, ощутив, как шершавый язык прошелся по его щеке, марая в вязких слюнях, заставляя счастливо улыбнуться.       И только потом голубые глаза глянули в сторону неосвещенной половины комнаты. На диване, свесив руку на пол, лежал Виктор. Гренка, успокоившись от возникшей радости, тоже обернулась, заскулила, словно понимала, что Юрий почувствовал в ту минуту.       Он поднялся, неторопливо подходя к Виктору, который уткнулся носом в скомканную подушку. Тот сопел, поджав ноги. Он спал в одежде и ботинках, на которых остался толстый слой грязи, явно не заботясь о состоянии пола и мебели.       Юра присел на свободный уголок возле согнутых ног, и Гренка положила мордочку на раскрытые ладони, жалобно смотря на хозяина, начала лизать пальцы в качестве поддержки. Соседка выглянула из угла и, стоило увидеть привычную ей картину, поджала губы, виновато опустила брови и поспешила убраться, захлопнув дверь квартиры.       Юра снял с того ботинки, нашел плед в комнате и укрыл спящего, чтобы босые ступни не мерзли. А как только хотел выпрямиться, сжал пальцы в кулак, опустившись обратно, как будто в груди что-то тяжелое по инерции опустило его вниз. Что-то тяжелое хотело тут остаться.       Юрий тяжело вздохнул, оперся на ладонь, и стал тормошить за плечо лежащего, да никак не просыпающегося, отчего Гренка тоненько завыла. Светлые брови нахмурились. И когда собака начала выть под самым носом, Виктор отмахнулся от нее, задел, прогнав восвояси. Он кое-как перелег на спину, морщась от болезненных ощущений окаменевших мышц. Его рубашка в складках пропитана запахом спиртного, впитала круги пота в подмышках, оставляя не самый свежий вид.       Юрий пихнул его снова, отчего Виктор прищурился, резко распахнул глаза и знатно удивился.       — Ты… — хрипло вытянул из себя Виктор, тут же спохватился, елозя, все-таки сел на диване, смещая подушку на пол. — Зачем…       — Соседка позвонила, сказала, что Гренка третий час воет. Думал, что с тобой что-то случилось, — Юра нахмурил брови и вернул подушку на место. — А ты просто бухал. Оказывается, мне не следовало так торопиться.       Виктор раздраженно посмотрел на него, отчего Юрий сжал челюсти, выделяя скулы до видимых очертаний, а потом рывком встал, почесал затылок и глянул через плечо на все никак не пришедшего в трезвость бывшего парня. Руки засунул в карманы кожаной куртки и уставился на тапочки.       — Прости, что потревожил, я, наверное, пойду.       Думал развернуться, как за конец кожанки настырно потянули обратно. Юрий прикусил внутреннюю сторону щеки, зажмурился на пару секунд и все же повернулся, видя совершенно другого человека, не того, с которым виделся на этой неделе.       — Что еще? — резко вырвалось из него.       — Раз пришел, давай поговорим хотя бы.       Виктор попытался встать, только его подкосило — снова рухнул, облокачиваясь о спинку дивана, с трудом держа голову прямо.       Юра поднял жалобно брови, стараясь кое-как держать эмоции внутри, но не успел заткнуть себя:       — Ты даже встать не можешь, как ты говорить со мной собрался? — недовольно отчеканил, помотав головой, чтобы успокоиться. — Ясно. Ты сорвался, как предсказуемо! Какого черта? Ты говорил, что начинаешь бросать пить. Почему ты в таком состоянии?       — Мне по работе предложили немного выпить… — в оправдании заявил Виктор, потирая ладонями виски, склонив голову вниз. — Ох… Мог бы ты так не кричать?       — Я мог бы! Но ты сам сказал, что больше не будешь пить!       — Тебе бы об этом… — Виктор вовремя замолчал, а потом тяжело вздохнул, потому что Юра с каждым словом был все более и более разочарованным. — Почему ты злишься?       Юрий вместо ответа вздернул нос, отворачиваясь к окну.       — Юра… Тебе незачем переживать. Я больше не буду пить каждый день, только сегодня и все. Ты же знаешь, я держу свои обещания.       Юрий зажмурился, хмуря брови, а потом открыл слегка блестящие от некстати появившейся влаги глаза. Он часто заморгал, сжимая в зубах нижнюю губу до красных пятнышек. А ладони, спрятанные в карманах, стали влажными. Юра резко повернулся к нему, но так и не сказал ничего, испытующе разглядывая Виктора.       Виктор чуть наклонил голову и слабо улыбнулся:       — Юр, я не могу читать твои мысли, — он тяжело поднялся и подошел, чтобы только положить руку ему на плечо. — Говори прямо.       Юрий покривил губой, словно не зная, как начать, и Виктор ободряюще погладил его по спине.       Он выдохнул и произнес на вдохе:       — Я виноват в том, что ты пьешь.       — Это не твоя вина.       — Тогда чья? — его голос задрожал, и Юра нахмурился сильнее. — Я виноват в том, что мы расстались.       — Не говори так, — он погладил его по голове, и Юра только сильнее расстроился. — Не нужно каждый раз винить только себя, если что-то не получается. Я ведь тоже не был подарком.       — Ты был лучшим из всех, кого я знаю, — Юра убрал его руку, мрачно смотря на пол. — Мне лучше уйти, не хочу, чтобы мы снова поссорились.       Виктор поджал губы, огляделся по сторонам, а потом вдруг попросил:       — Не покормишь Гренку?       — Ты ее даже не кормил? — хотел было начал Юрий, но тут же притих.       На свою кличку, цокая коготками о пол, прибежала собака, начиная наворачивать круги возле ног Юры, а потом остановилась, чтобы широко открыть пасть и смешно чихнуть. Она облизнулась и продолжила бегать вокруг, слегка заносилась на поворотах, пихала боком колени.       Юра улыбнулся, опустившись к ней, чтобы погладить, и Виктор тогда сказал:       — Я приведу себя в порядок, хорошо?       Юра хмыкнул, глядя на то, как тот пошел в сторону ванной, и развернулся в направлении кухни, подозвал Гренку, хлопнув по бедру.       Собачий корм лежал на том же месте, где и всегда находилась еда для собаки. Кто бы мог подумать: Юрий сам решил выделить для корма этот уголок, а Виктор все никак не менял планировку.       Юра опустился на корточки, поглаживая хрустящую едой Гренку, которая сразу же посмотрела на хозяина, ожидая от него чего-то.       На подоконнике все еще находился фикус, который купил Юра, хотя Виктор не любил ухаживать за растениями, а магниты, полученные в подарок за покупку продуктов на определенную сумму, на тех же местах на холодильнике. Даже на миллиметр не сдвинутые. Наклеенные наклейки от шкурок бананов тоже там же. В холодильнике безлактозное молоко, хотя Виктор его не любил, в столешнице новая пачка кофе, хотя тот не пил кофе. И оставленная Юрина кружка, которую недавно помыли.       Виктор ничего не изменил в квартире, словно Юрий все еще тут разделял с ним быт.       Ему вдруг стало совсем плохо. Лицо побледнело, а внутри головы поселился кавардак, несущий только плохое. Живот больно скрутило.       Юра жутко скучал. Ему нужно было быстрее уйти.       Когда он стал надевать обувь, Гренка прыгала рядом и лаяла, словно не хотела, чтобы тот снова надолго уходил. Она опустила мордочку и пихнула его, когда Юра стал шнуровать берцы, заставляя поморщиться и вздернуть голову. Стала лизаться и тоскливо скулить, наступая лапами на ноги, не давая встать. Юра слабо улыбнулся, начиная играться и почесывать ее бока, отчего Гренка заерзала, виляя хвостом. Он рывком обнял ее, чуть успокоив, хоть та и пыталась сперва вырваться, вытащив язык.       — Не хочет отпускать? — насмешливо спросил Виктор, шаркая тапочками, поглаживая бритый подбородок.       Он стянул с волос полотенце на плечи и уставился на Юру, который тяжело вздохнул, отпуская Гренку. Она волнительно присела на задние лапы.       — Ей было бы веселее, если бы ты чаще стал навещать ее. Она скучает.       — Она не будет скучать, если ты будешь чуть лучше относится к ней и кормить, — Юра хмыкнул, отвернувшись, когда Виктор опустился на колени рядом, поглаживая ухо Гренки. — Мне пора идти.       — Уже? Подожди!       Юрий сжал зубы, стоило ладони накрыть его руку. Виктор чуть решительнее сплел их пальцы, но Юра совершенно не смотрел в его сторону, словно боялся зрительного контакта.       — Я ведь тоже скучаю.       — Прости, — непонятно за что извинился Юрий, а потом чуть сгорбился. Он поднялся, отряхнув колени, но Виктор остался на месте, подняв на него голову. — Не думал, что… Все к этому зайдет. Я буду появляться тут ради Гренки, не ради тебя.       — Я знаю, — прервал его Виктор, снова опустив подбородок вниз. Уши Гренки грустно повисли. — Ничего страшного.       Несмотря на согласие, что-то не давало должного покоя. Юра искусал всю щеку, пока думал, за что же мог ухватиться, чтобы остаться ненадолго.       — Понимаешь, я, наверное, вовсе не создан для отношений, — он неловко покраснел, ощутив, как кровь грела щеки из-за нахлынувшего стыда. — Мне жаль!       Виктор поднялся, заинтересованно приподняв брови. Юра склонил голову, держа руки в кулаках.       — Извини, что тебе пришлось потерять из-за меня почти три года. И за все, что тебе пришлось пережить в отношениях со мной.       — Юр, я говорил, что это не так, но, честно, я уже не знаю, как сказать, чтобы ты меня понял.       Виктор замолчал, так тяжело и долго, отчего Юрий почувствовал, как пол стал менее прочным, чтобы стоять прямо. Пальцы стянули ткань на локтях. Он не знал, что сказать, отвернувшись, уставился на пол, горько сморщив губы.       — Мне надо уйти… — его слова были почти неразборчивы, словно он и не пытался говорить четко.       Виктор опустил брови, хотел дотронуться до дрожащего плеча, однако остановился в последнюю секунду, дав возможность Юрию снова сбежать.              Они смотрели на труп Коня. Глеб молчал, натянув маску на нос, чтобы не чувствовать запах разложения, пока Кирилл внимательно осматривал ротовую полость с отрезанным языком.       Глаз задергался сильнее, когда в тяжелой тишине кабинета судмедэкспертов чавканье стало только громче. Глеб не выдержал и хмуро глянул на Милюкову, которая без единой эмоции ела бутерброд и пила кофе прямо возле трупа. Она остановилась, заметив на себе взгляд.       — Что? — с набитым ртом проворчала Милюкова, отчего Глеб только выдохнул. — Это у вас выходной, а я четырнадцать часов просидела на допросе с дебильными школьниками.       — Что сделали? — вдруг подал голос Кирилл, хотя все время молчал с тех пор, как вышел из подъезда, где жил Саша.       И хотя Кирилл уговорил его отвезти к нему, чтобы что-то забрать, вышел он с пустыми руками и ничего больше не говорил, пока они ехали до полицейского участка. Глеб решил не вмешиваться в их разговор, оперся поясницей на столешницу, где стояли разные приборы, в которых он ничего не смыслил.       — Двое идиотов накупили ружья и решили устроить перестрелку в школе.       — Откуда оружие?       — Да у нас кто-то вытащил оружия на целый багажник из вещдоков и сплавил все разным людям, так еще и кило героина, который неделю назад был на бумагах утилизирован, — продолжала выражать недовольство Милюкова, периодически попивая кофе. — Сейчас внутреннее расследование ведется, даже меня подозревают. Вот хамло начальство.       Она выкинула обертку съеденного бутерброда в мусорку и подошла ближе, посмотрев на Коня.       — Он мне недавно говорил, что все путем будет, — Милюкова цыкнула. — Говорил, что под защитой Орла его никто не тронет.       — Сам виноват, — наконец-то произнес Глеб. — Если бы не действовал под моим носом с Белым, ничего бы такого не случилось.       — М-м, жадность все егошняя.       — Его, — поправил Глеб, поглаживая переносицу.       — Да харе, как хочу, так и говорю, не отчет же пишу, — вытянула она и недоверчиво посмотрела на него. — А ты его сам-то не грохнул, а? Вот, например, что у тебя с ладонью? Перемотана, потому что нож соскочил?       — Прошу, — измучено прошептал Глеб, — стой тихо и не мешай.       — Пусть говорит, — вдруг заступился за нее Кирилл, не останавливая осмотр повреждений тела. Милюкова даже как-то воодушевилась. — Пораскинь мозгами: почему ему нанесли такие раны, если он был застрелен?       Глеб заинтересовано посмотрел на несколько пулевых отверстий в груди Коня.       — Ну, раны такие же, какие оставлял за собой Канавский потрошитель, — начала Милюкова. — «Ничего не увижу, ничего не скажу, ничего не услышу». Может, опять фанатик его философии появился? В прошлом месяце мы одного задержали, убил проститутку за то, что она взяла деньги за секс. Вы бы видели его рожу, когда ему вынесли приговор после его речи о том, что он убил… Как он там сказал? Убил опухоль общества. Вот кретин, а.       — Если бы это был фанатик, вряд ли бы он убил Коня у меня дома, — заявил Кирилл, и Милюкова только пожала плечами. — Из какого пистолета он был застрелен?       — Экспертиза показала, что все три пули принадлежали пистолету Коня, и хоть обойма была пуста, других пуль в твоей квартире мы не нашли. Наверняка, где-то пострелял и забыл перезарядить, — Милюкова взяла папку с делом и пролистала его до нужной страницы. — Ну, и на пистолете мы нашли отпечатки пальцев Коня и кого-то, кого у нас нет в базе данных. Отпечатки левой руки.       Кирилл уставился в одну точку, задумавшись, и двое стояли без дела, чтобы не мешать ему думать. Секунды в тишине превратились в минуты, и в скором времени послышалось, как тот стал сопеть, еще сильнее облокотившись на стол, чуть ли не повиснув над трупом.       — Он что, заснул? — шепотом спросила Милюкова, подойдя ближе к Глебу. — С открытым глазом?       — Он нашел где-то «лед» в Среде, нюхал его, пока я не видел, и делал вид, что ищет его, чтобы я не догадался, психовал несколько часов, а теперь вот!       Глеб раздраженно указал на Кирилла, который полностью разлегся на трупе, выдохнул и шлепнул его по голове, и тот сразу же выпрямился:       — Трое! — выкрикнул Кирилл, и те только непонимающе посмотрели на него. — Белый, Конь и неизвестный нам рыжий левша.       — Рыжий? — уточнила Милюкова.       — Люди Айгуль сказали мне, что видели рыжего мужчину и спутали его с Лисом, — объяснил Глеб, пока Кирилл продолжал тараторить.       — Белый так и не вышел на связь, они забеспокоились, решили найти формулу «Бабочки» самостоятельно у меня в квартире, не нашли, перессорились и один в другого выстрелил. Выстрелы были сделаны на расстоянии около метра, учитывая, следы ожогов от пороха, но ему потребовалось три пули, чтобы попасть в сердце.       — Вот лошара, — засмеялась Милюкова, и Кирилл глянул на нее, словно в первый раз видел. — Насколько нужно быть слепым?       — Не угадала, — отрезал он. — Это был страх. Наверняка в первый раз имел дело с убийством. Меделянская тоже в первый раз имела что-то с трупом, но этим человеком двигали ни злость, ни жажда мести, а страх.       — С чего ты взял? — поинтересовался Глеб, пока Милюкова нахмурилась.       — Руки дрожали. Посмотри на эти порезы: они кривые, рваные.       — Неудивительно, он использовал кухонный нож, наверняка он был затуплен.       — Мои ножи всегда прекрасно заточены на такой случай, — Кирилл помотал головой, и махнул рукой в сторону Милюковой, так и прося ее заткнуться, на что она только возмущенно охнула. — Вместо того, чтобы стереть отпечатки пальцев, что было бы разумнее, он решил сфабриковать место убийства, как было в деле с Анной. Он знал, что времени мало, но все равно занялся этим.       — Хочешь сказать, что это был один и тот же человек? — недоверчиво уточнил Глеб, выгнув бровь. — Они чем-то связаны?       — Нет, почерк ран совершенно иной, но я не могу сказать, что это не была попытка сделать вид, что убил Коня фанатик потрошителя.       — Но дела с фанатиками потрошителя и Барховой засекречены и не преданы огласке.       — У вас из склада хранения вещдоков пропало столько оружия, — заявил Глеб, — лучше молчи.       На это Милюкова только отвела глаза в сторону, что-то бурча себе под нос.       — Так или иначе, — продолжал Кирилл, — ему нужно было это зачем-то сделать. Трое знали: одного убили, второго выследили наши люди, а третий…       Он замолчал, посмотрев сначала на Милюкову, которая допивала кофе, а потом на Глеба, который просто смотрел на него в ожидании.       Кирилл нахмурился:       — Мне что, одному это надо?       — Ну, покушались же на тебя, — заявила Милюкова, и Кирилл пихнул ее тростью. — Да за что?!       — Третий боялся, что Конь может рассказать о нем, если попадется нашим людям. Но, если они были в сговоре, значит, он должен был знать от Белого или Коня, что за городом мы ничего не можем им сделать. Андрей, хоть и крыса, избавившись от меня, он мог продолжать работать на Орла и быть под его защитой, а Конь — под защитой Айгуль. И хоть мы не знаем, кто этот третий, наверняка у него была возможность быть в безопасности из-за них двоих. Но вот Белого я убил, Коня выследили, значит, они хотели найти формулу и сбежать. Они ничего не нашли, но сбежать все равно было бы логичнее.       — Его что-то здесь держит, — закончил за него Глеб. — А что держит?       — Кто знает? — Кирилл пожал плечами. — Я могу только осмотреть труп и сказать, как он умер.       Милюкова вздрогнула, когда они оба посмотрели на нее, а потом нахмурилась:       — Я ловлю преступников и допрашиваю их, я не следователь! Да и дело Коня не в моей компетенции.       — Учитывая, что ты брала фанатика потрошителя в прошлом месяце, это дело из-за схожести явно поручили твоему отделу, — заявил Кирилл. Некоторое время Милюкова пыталась сопротивляться, но потом сдалась. — Присмотрись к своим коллегам, может, кто-то сливает информацию о фанатиках?       — Опять вся работа на мне…       — Что ты, в свою очередь мы будет искать всех, кто близко общался с Конем и Белым, — Кирилл посмотрел на Глеба, улыбнулся и повторил. — Всех.              На улице моросил дождь, а Юра так и не двинулся, стоя под крышей у входа подъезда.       После разговора с Виктором что-то странное засело в нем, тяжелое и отвратительное, от чего хотелось как-то избавиться. Он набрал номер, оперся о проем плечом, и ждал, когда гудки пройдут.       — Алло? — наконец-то прозвучало с динамика, но Юра почему-то молчал, за секунду растеряв все слова, что подготовил заранее. — Юрий?       — Эм… — единственное, что получилось выжать из себя. Он слегка покраснел, хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы не озвучивать собственные мысли. — Ты свободен сейчас?       — Смотря для чего? — неоднозначно ответил Глеб.       Юра тут же замялся. Глеб некоторое время ждал, что-то шумно втянул, выдохнул и спросил:       — Для чего я тебе понадобился?       — Ну… Как насчет провести вторую… Сессию? — как-то неуверенно предложил он, покусывая губу.       В ответ он услышал еще один выдох и протяжное «Хм-м».       — Если ты, конечно, хочешь. Если же нет, то ничего страшного!       — Почему бы нет? — вяло протянул Глеб. Юрий почувствовал, как мурашки пробежали по пояснице. — Я сейчас в «Среде». Приходи туда, поднимись на третий этаж. Не обращай внимание на то, что там написано «только для персонала». Заходи в единственную дверь дальше по коридору. Я пока что подготовлюсь к тому, что ты раньше написал мне.       — Э-э, Глеб, я немного хочу поменять сценарий, — он решительно пошел, кое-как успев предупредить прежде, как тот смог бы сбросить вызов. — Если ты не против?       — Я весь во внимании.       Добраться до «Среды» стало сложной задачей. В разгаре вечера выходного центральная улица становилась до ужаса оживленной, а чтобы попасть в сам клуб, нужно запастись терпением.       Очередь выстроилась большая, даже не протолкнуться, и Юрий тяжко вздохнул. Вряд ли он доберется до Глеба в ближайшее время. Однако, стоило ему чуть подойди ближе, как охранник подошел к нему и пропустил без всяких слов, из-за чего Юра ощутил множество недовольных глаз на своей спине.       На третьем этаже, минуя ресторан, где пахло так вкусно, что можно было бы наесться лишь одним запахом, абсолютно никого не было. Коридор был настолько пуст в отличие от всего заведения, что хотелось позвонить Глебу и уточнить, правильно ли он идет?       Коридор становился все более узким, света практически не было, кроме тусклых периодических лампочек. Шаги громче, а музыка и гомон других этажей быстро затихли. Юрий толкнул приоткрытую дверь, та заскрипела, открывая вид на просторную комнату.       В глаза сразу же бросились полки и крючки с разными приспособлениями для флагелляции, веревки разной толщины и цветов, распорки, несколько комодов явно с чем-то таким же, две балки для подвешивания, а потом — Глеб.       Тот повернулся в сторону звука, улыбнувшись глазами, выдыхая густой дым из мундштука. Юрий тяжело сглотнул, так и оставшись стоять на месте.       Глеб, сидящий на столе по середине комнаты, аккуратно слез и подошел к гостю, скрестив руки на груди. Юра охнул, оглядывая его так, будто бы в первый раз видел. Нет-нет, таким точно в первый раз.       Его волосы, заплетенные в тугую косу, были собраны в пучок, делая шею тоньше, плечи намного легче, а лицо выразительнее. Руки в кожаных перчатках, но на пальцах перстни с камнями, а на запястье — часы. Глаза были подведены узкими стрелками, так подчеркивая их азиатский разрез. Белая рубашка с тонким разрезом на груди, ее обрамляли настоящие жемчуга, что так разнились со смуглой кожей. Тонкие брюки, облегающие бедра и стройную талию, внизу широкие, скрывая сапоги на каблуках, делая его чуть выше обычного, с золотым узором. От него пахло чем-то сладким и табаком.       Юра раскрыл было рот, как тот клацнул его челюстью, ловко поддев вверх пальцем.       Глеб приоткрыл губы в улыбке:       — Скажи, что ты думаешь обо мне? — так и напрашиваясь на комплимент, приказал он, выпрямившись, стоило бледным рукам неосознанно обнять его за талию. — Хотя в твоих глазах все и так написано.       — Не хочешь, чтобы я озвучил?       — Озвучь, — как-то самовлюбленно согласился Глеб, приставив мундштук к губам в ухмылке.       Он выдохнул в сторону дым, явно наслаждаясь тем, как именно Юрий не отрывал от него взгляда, опуская руки вниз. Пальцы сжали ягодицы, обтянутые черной тканью.       — Ты выглядишь так…       — Как же?       — Трахабельно.       Сначала в серых глазах появилось искренние недоумение, а потом Глеб рассмеялся, резко прервав попытку Юры поцеловать его в губы, который даже потянулся на носках, чтобы достать до них. Юрий чуть нахмурился, чувствуя странную игривость, стоило тому слегка пихнуть его боком, освобождаясь от цепких рук.       — Можешь повесить верхнюю одежду на вешалку.       Глеб отошел, снова расположившись на прежнем месте, сложив ногу на ногу, поставил мундштук на специальную подставку с пепельницей. Он вытянулся назад, чтобы открыть ящик стола, и достал ошейник, держа его на мизинце. Ухмыльнулся губами, покрутив вещь, словно хотел привлечь на него внимание, сделав это безупречно — Юра не мог оторвать взгляд от него.       — Если хочешь начать, то надень его, — менторски, но играючи, заявил Глеб, чуть прикрывая ресницами загоревшиеся в предвкушениях глаза.       Юрий сделал бы шаг, только вот тут же раздалось еще одно условие, заставляя заметно притихнуть:       — На четвереньках, Юрий. Иди на четвереньках.       Юра колебался пару секунд, покраснев, потом аккуратно встал на колени, заглянул в лицо сидящего, словно спрашивал, не ослышался ли он, а потом на кивок все же оперся ладонями о пол, зардел сильнее и пошел к нему, не поднимая головы, будто бы стеснялся нынешнего положения.       Вокруг стало так жарко, а пол под кожей теплый, но это не отменяло того, что он был достаточно жестким для колен.       Юра поджал губы, собираясь духом, чтобы сделать еще пару шагов вперед. Он резко остановился, когда врезался макушкой о что-то. Голубые глаза поднялись и увидели золотой узор подошвы. Каблук уперся, не давая двинуться дальше.       Глеб усмехнулся, убирая ногу с головы, чуть сползая со стола, продолжая сидеть. Он поманил Юрия пальцем, наказывая подняться на коленях, после чего шею обтянула кожа и теплая металлическая застежка. Пальцы остановились на розовых щеках, нежно погладили, щекоча искусственной кожей перчаток, скользнули вниз на нижнюю челюсть и заставили вздернуть на него голову. В глазах Глеба невозможно было не найти удовлетворения от данной картины.       Глеб убрал руки за спину, облокачиваясь о них, вытянул ногу и уперся ступней в чужую грудь. Он молча кивнул, будто бы Юрий знал, что ему надо делать. Тот неуверенно взял за щиколотку и коснулся языком шнуровки для украшения, отчего Глеб лишь нагло издал смешок:       — Сними, — выдал он, наклонив голову в бок.       Юра тяжело вобрал воздух, смущаясь сильнее, поднимая концы брюк, открывая вид на смуглую кожу и подтяжки для носков.       — Умница.       Юрий заволновался от столь ласковой интонации, расстегивая молнию на боку. Он аккуратно снял сапог, убирая в сторону, снимая и носок, держа босую ступню, горячую в его еще холодных пальцах. Он ждал какого-то приказа, смотря внимательно в глаза, чувствуя, как плывет только от насмешливости в них.       Глеб снова кивнул.       Юра облизнул сухие губы, после чего вытянул язык, ожидая одобрения действиям, прижался им к косточкам, медленно поднимаясь вверх, оставляя за собой влажную полоску. Глеб так возбуждающе прикрыл глаза от ощущений шершавых касаний языка, огибающий все изгибы стопы, изящные сухожилия и суставы. Проходил между пальцами, надавливая и щекоча, заставляя чуть сгибать фаланги, сдерживая смешки. Губы, увлекшись, целовали тыльную сторону, поднимаясь все дальше, отчего Юра чуть привстал, медленно обвивая пальцами икры. Однако он сразу же почувствовал, как в плечо вдавил каблук, силой отпихнул, заставив завалиться назад.       Глеб чуть нахмурился:       — Никто не давал тебе право залезать дальше, — процедил он, словно ругал его за что-то действительно плохое, отчего Юра поджал виновато губы, оставаясь на месте. — На колени, Юрий.       Он поднялся и снова встал. Кажется, это ему что-то напоминало, но все мысли быстро прекращали существовать в голове, стоило Глебу, надев обратно обувь, встать почти впритык.       Нос уперся в пах, когда пальцы зарылись в белесые волосы, заставляя прижаться лицом к нему. Юрий вопросительно поднял брови. Кулак с его волосами повел назад, заставляя весь торс наклониться, а глаза зажмуриться от небольшой боли. Он зашипел, стоило снова под напором поддаться вперед, вжимаясь ладонями в чужие колени.       Глеб вдруг потянул его в сторону, сделав шаг назад, принуждая на коленях последовать за ним. Он уставился на край стола, где ему разрешили остановиться, а потом резко потянули наверх, отчего Юра сразу же встал, вытягиваясь во весь рост, хотя тут же наклонили над столом. Руки сразу же оперлись о поверхность, не дав их обладателю встретиться с ней лбом.       Когда пальцы все же разжались, волосы остались в таком же положении, стоя торчком, отчего сзади послышался смешок. Юрий тяжело выдохнул, не смея сдвинуться с места, нагибаясь над слишком низким столом, чтобы не вытягиваться, прогибаясь в пояснице.       Ладони опустились на его бедра, и чужой таз прижался к ним, заставляя подавиться воздухом. Уши покраснели, когда его толкнуло, а пальцы опустились на копчик, после чего залезли под облегающую футболку, приглаживая каждый позвонок, остановились на вытянутых лопатках, прижимая к столу сильнее.       Юрий дышал через раз, косо и через плечо смотря на Глеба. Тот продолжал толкаться, заставляя все тело трепетать в напряжении собственных мышц. А в голове победоносной интонацией кричало: «Да! Трахни меня на столе! Давай же!»       Пальцы крепко ухватились за плечи, отрывая от поверхности, принуждая его опереться на предплечья. Ладони плавно спустились, минуя подмышки, к открытой груди, вдруг стиснув между пальцами соски, пощупав штанги пирсинга. Оттянули, выкрутили до тупой боли, заставляя сжать зубы и рефлекторно попытать выпрямиться, хотя Юра тут же уткнулся в чужой торс. Глеб стоял вплотную к нему, но почему-то не нагнул его обратно на место.       Клыки. Притупленные, но ощутимо острые. Они жадно сжали складку кожи почти на загривке, не давая опустить голову. А пальцы вытягивали резинку трусов вместе с началом штанов, больно шлепая, когда резко отпускали.       Юрий тяжело выдохнул, прикрывая глаза, подрагивая, стоило кожаным перчаткам оставлять красные следы от щипков на каменном от пресса животе.       — Сэр… — выдохнул он, тогда клыки отпустили его, оставив скоро исчезнувший след.       Глеб схватил его за подбородок, лицом разворачивая к себе, продолжая все ниже щипать за тонкую кожу. Юра томно приоткрыл рот, обнажая ровные зубы, давая одним мазком лизнуть их. Сладкий аромат одеколона избавлял его от остатков мыслей, пока желанные губы целовали.       Юрий аккуратно обнял чужие бедра ладонями, спустил руку на пах, сминая в ладони через плотную ткань пенис. Густые брови заинтересованно вытянулись, и с громким причмоком Глеб отстранился. Юра осторожно развернулся боком, продолжая ласкать начинающий медленно выделяться член, а потом плавно опустился на колено, потянувшись к собачке молнии, но его нагло прервали.       — Хочешь сделать мне приятно? — протянул Глеб и, насмехаясь, унизительно похлопал по щекам, какие сразу же покраснели. — Ты этого не достоин, плохой мальчик.       Он обошел его, приказав сидеть на месте и не двигаться. Чем-то зашумел, отчего любопытство заставило Юру мельком посмотреть. Глеб вытянул веревку с крюка, наматывая на локоть, словно отмерял, сколько там метров. Юрий невольно посмотрел на балку возле потолка, тяжело сглатывая, помотал головой, стоило тому вернуться.       — Раздевайся, — в голове приказ звучал куда более пошло, чем это могло быть на самом деле.       Юрий, кое-как вдохнул жаркий воздух, послушно снял футболку через голову, с трудом справился со шнуровкой обуви, дрожа от предвкушения, стянул штаны и носки и уставился на Глеба, который внимательно следил за каждым действием.       Он улыбнулся, забирая одежду:       — Снимай все, Юрий.       Юра прижал губы в полоску. Хотя вчера они оба сидели в ванне, а потом спали обнаженными под одним одеялом, все-таки сейчас стоять перед ним голым невероятно сексуально и стыдно.       Он завел руки за спину, когда Глеб приказал ему. Веревка легко скручивалась между кистями, обвила тело, выделив обнаженную грудь, когда затянулся узел. Глеб, закончив связывать торс, потянул за конец веревки, принудив развернуться к столу.       Колени слегка затекли, но Юра уже не обращал на это внимание, скованность от бондажа дарила неописуемые чувства удовольствия. Он ощутил слабое головокружение, когда дополнительной веревкой Глеб завязывал его к балке, фиксируя на одном месте. Веревка, что с силой впилась в кожу, безумно действовала на голову. В желудке поднялась волна жгучего удовлетворения, обжигающая весь низ. Голые стопы грел пол, хотя все обнаженное тело покрылось мурашками.       Его голова тяжелая, так что, когда Глеб куда-то ушел, он уперся щекой о поверхность стола, холодившую податливую кожу и соски. Он находился низко к столу, но при этом никак не мог облокотиться на него полностью.       Юра слышал собственное дыхание в полной тишине, рефлекторно подергивая кистями в безуспешных попытках. Как ужасно, дверь в кабинет находилась прямо напротив его голой задницы.       Глеб закрыл дверь, заставляя уже успевшего наскучаться «плохого мальчика» вздрогнуть и тяжело втянуть носом воздух. Он швырнул что-то на стол к затылку. Однако не дал посмотреть — на загривок давила ладонь.       Глеб прижался пахом к ягодицам, и бедра сжались в предвкушении. Юрий игриво прикусил губу в легкой улыбке, когда чужой таз слегка потряхивал его, создавая толчки, подобные тому, если бы они сейчас действительно занимались анальным сексом. Это сносило крышу похлеще, чем гладящая яйца рука в перчатке.       Глеб явно любил дразнить долгими и монотонными действиями, но Юра, возбужденный только от мысли, что почувствует обязательно большой и длинный член в себе, не заметил подвоха. Юрий сглотнул, прикрыв глаза, даже слабо простонал, хотел показать, как ему хорошо, но как мало Глеб дает.       Он непроизвольно выгнулся в спине, когда услышал, как тот начал снимать ремень. Застежка звякнула, отчего вялый член слегка дрогнул в ожидании. Глеб наклонился, а потом и вовсе лег на его спину, подкрадываясь к уху. Он положил ремень возле лица, заставляя смотреть на него.       — Я хотел наказать тебя этим, — полушепотом заявил Глеб.       Юрий тяжело задышал, когда руки стали гладить его по всему торсу, остановились ненадолго на сосках, теребя пирсинг, а потом снова грубо провели вдоль паха.       — Но это слишком жестоко для тебя, не так ли? Я возьму что-то более подходящее. Хорошо? М?       — Да, сэр, — сбиваясь от дрожи, согласился он. — Хорошо.       — Что нужно сказать?       — Спасибо, сэр.       Тонкие пальцы сомкнулись на шее, а зубы покусывали кожу. Юрий сладостно зажмурился, покачивая бедрами, чувствуя, как член в брюках все больше встает. Он шире улыбнулся: возбудить одним лишь видом своей голой задницы такого невероятно сексуального начальника, о котором только можно мечтать — дорогого стоило.       Однако Глеб умело игрался, не давая насытиться чем-то приятным.       Юрий задергал связанными руками, стоило тому, придерживая член, похлопывать ладонью достаточно сильно по скукожимся яйцам. Чем дальше, тем больнее становилось. Он зажмурился, зубами придавливая нижнюю губу, чтобы не вскрикнуть. Хотел прижать бедра, чтобы остановить непрошенную пытку, но тот вовремя втиснул колено, быстро оставляя эти идеи. Юрий горько замычал, когда жесткие шлепки не прекращались, заставляя его постоянно вздрагивать.       Глеб оскалился, начиная поглаживать мошонку, когда тело под ним совсем напряглось, а Юра сдавленно захрипел. Белые ресницы кое-как разъединились, а губы тяжело вбирали разгоряченный воздух.       — Сэ-эр… Не снова, пожалуйста.       — Сер, ни сновя, пожалуюста, — Глеб язвительно передразнил его, заставляя сильнее покраснеть, довольно хмыкнул, крепко схватился за талию и стал двигать нижнюю часть к себе короткими и быстрыми толчками. — Хочешь этого? М?       Юра плотно прижал челюсти, борясь с тем, чтобы не выкрикнуть прошлые мысли, выкидывая их из головы. Да только слышал в себе желания, говорящие ему: «Да, этого хотел и хочу! Давай же, нагни меня как последнюю шлюху!»       — Юри-и-ий, — сладко протянул Глеб, засовывая пальцы ему в рот. Ухватил податливый язык и вытянул его из полости, вытягивая вместе с ним накопившиеся слюни, заставив громко засопеть. — Ты должен отвечать на мои вопросы.       — Мхф-ф… — только и смог вытянуть из себя Юра, жалобно скривив брови.       Глеб облокотился сильнее, держа язык в пальцах, что норовился исчезнуть снова за зубами, проскользнул вовнутрь, вызывая чувство тошноты, отчего заслезились глаза. Юрий замотал головой в попытках освободиться, все же вырвав из не особо крепкой хватки язык, плотно закрыв рот.       — Какой непослушный, — насмешливо заявил Глеб.       Юрий поднял на него заинтересованный взгляд, следя за тем, как тот обошел стол, снова не дав повернуть голову, попутно проверяя узлы на кистях. Он погладил по светлым волосам и взял вещь, которую швырнул ранее.       — Хочешь угадать, что я принес специально для тебя? Сможешь угадать, я подарю тебе… Поцелуй.       — Я не знаю, — решил честно ответить, прямо-таки чувствуя, что за неправильный ответ что-то будет.       Что-то, что не понравится.       Глеб довольно улыбнулся, заставив расслабиться на секунду, слегка наклонился, не так далеко размахнул свободную кисть без перстней и со звонким шлепком подарил ему пощечину. Юра скривил рот, жмурясь от яркой вспышки боли, ощущая, как пульсировал след от ладони. Он притронулся языком ко внутренней стороне щеки, словно попытался успокоить раздраженную кожу.       Глеб встал возле спины, взял ремень и положил вместо него желтую папку. На его лице появилось такое выражение, которое всегда сопровождалось не самым приятным времяпровождением для Юры, когда приносил неправильно заполненные документы.       Глеб заставил слегка подняться, потянув за ошейник, давя на гортань.       — Давай еще раз: угадаешь — я сделаю приятно.       — Это… Это папка с документами?       — Дальше?       — В которой я сделал много ошибок?       — И?       — И вы исправляли их за меня.       — Молодец.       Юра кротко улыбнулся.       Глеб открыл ящик стола и вытащил пояс верности, отчего Юрий уже инстинктивно сжался, пряча недовольное лицо от него. Глеб уже намеревался надеть его на еще не успевший полностью встать член, как вдруг Юра подался вперед, уклонившись.       Глухой смешок слетел с губ Глеба, но он тут же нахмурился:       — На место.       Юрий послушно вернулся, только вот продолжал мешать ловким рукам, ерзая на месте:       — Не надо, это, вообще, неприятно.       — Не спорь со мной, — лаконично ответил Глеб, явно упиваясь таким жалким видом. Как крупный и маскулинный мужчина хнычет из-за какой-то игрушки. Чудесно.       Он тут же шлепнул его по ягодицам, когда Юрий топнул от недовольства ногой.       — Что это за ребячество? Будь послушным мальчиком.       Глеб все же надел пояс, заковал и положил ключ в карман брюк, поглаживая спину. В поясе тесно, неудобно, в особенности, когда тот сжимал мошонку и ласкал чувствительную поясницу, возбуждая, но не давая члену встать до конца.       Через пару секунд, пока недовольство полностью не исчезло, оставляя только покорность и принятие своего положения, Глеб добавил и колпачок, смазанный в смазке, для уретры, отчего Юрий что-то злобно прорычал, жмурясь от боли.       — Тише-тише, малыш, это еще не все.       Что-то щелкнуло, и маленький ток от почти незаметных шипов стал пронизывать крайнюю плоть. Юрий гневно зашипел, жалобно простонал и захныкал, когда ток не прекращался. Он снова топнул ногой, извиваясь, но его постоянно возвращали обратно. На место.       — Приятно, не так ли?       — Н-нет… Убери его, я не хочу! Блять! — Юра заскрипел зубами, когда Глеб скрутил между пальцами кожу яиц, оттягивая, потянул вниз, но не давая опустить бедра за ним. — Был не прав! Агрх! Простите, сэр!       — Вот видишь, — Глеб быстро отпустил и начал медленно успокаивать дрожащие бедра короткими движениями. — Так легко принимать подарки и не воротить нос. Попробуй меня поблагодарить.       — Не буду, — жмурясь, Юрий насупился, отвернувшись от него.       Глеб схватил его за загривок, развернув рывком к себе, заглядывая в красное лицо, и рассмеялся:       — Как же так, Юрий? — дразнил его он. — Какой нехороший мальчик, хочешь меня расстроить?       — Не хочу… — он тяжело сглотнул, облизнул губы и все-таки сдался. — Спасибо, сэр.       — Хорошо, — он поцеловал его в губы, поглаживая мошенку, заставляя Юру снова поплыть в ощущениях. — Хорошо, малыш. Давай перейдем к тому, зачем мы здесь.       Он нежно целовал его в висок и щеки, развернув того за челюсть к открытой папке, надавив вниз на затылок. В глазах расплывалось от тока и сладкого запаха Глеба, разобрать написанное не представлялось простым.       Глеб отстранился, указал в уголке страницы первого закрепленного документа на маленький двусторонний скотч.       — Видишь? Здесь я написал, сколько ошибок ты сделал на странице, рядом — сколько раз они повторились, — он шептал ему в ухо, играясь со штангой соска, принуждая дрожать всем телом. Юрий поджал губы, пытаясь сосредоточиться. — Из-за тебя мне пришлось очень долго исправлять каждый документ.       Глеб незаметно улыбнулся, стоило заметить виноватый блеск в его глазах. Словно ждал, что его за этот косяк накажут еще в тот день. Он жадно облизнулся, стараясь не упустить ни одну эмоцию на лице Юры, медленно поглаживая шею, ловко остановившись на горле, игриво сдавливая.       — Когда ты сдал мне эту непригодную для сдачи папку, мне очень хотелось связать твои руки, посадить на колени и шлепать тебя до тех пор, пока ты не заплачешь и не будешь просить прощения.       У него и в мыслях такого не было, только возбуждение в брюках ярко сказывалось на воображенит, что непременно подействовало и на Юру. Фокус в его глазах потерялся, и он тяжело сглотнул.       — Я думал, что ты не нарочно, но теперь, зная, о чем ты думал все это время, я буду беспощаден.       Глеб обошел его, снова прижавшись сзади, беря в руки ремень.       — Ты хорошо меня понял?       Юрий судорожно закивал, поджимая губы, когда ремень оказался прижат к горлу, доставляя легкий дискомфорт при дыхании.       — Слушай меня внимательно, мой мальчик, сыграем в маленькую игру на логику. Уверен, ты легко с этим справишься. Каждая страница имеет несколько твоих ошибок, я даю тебе минуту, чтобы найти их всех. Когда минута закончится, ты скажешь мне количество ошибок, которые нашел, а я отрываю скотч и показываю фактическое их количество.       Он затянул ремень туже, и Юра закряхтел, пытаясь вобрать воздух ртом.       — За каждый промах я прибавляю их к следующим. После чего я наказываю тебя. За каждый правильный ответ, я уменьшаю количество ударов на один.       В глазах потемнело от удушья, но голос Глеба он слышал отчетливо.       — Если в последнем документе ответишь правильно, то я сниму пояс верности и дам тебе возможность загадать одно желание, которое я непременно исполню. Если же нет… Ты просто так не уйдешь от меня сегодня, не заплакав. Ты правильно меня понял, Юрий?       Ремень перестал давить на горло, и Юра закашлялся, бездумно кивая.       — Ты готов?       — Д-да, сэр.       Глеб открыл на первой странице папку и тут же засек время.       Сначала Юру ничего не волновало, кроме стука каблуков, когда Глеб ушел к девайсам для флагелляции, выбирая идеальный вариант. Однако он не был бы собой, если бы всячески не мешался в поисках ошибок, постоянно что-то спрашивая, отвлекая, касаясь эрогенной зоны на пояснице, целуя лопатки, щекоча подмышки или дергая за соски.       Сбивал со счета по-разному, отчего Юра не выдержал и слегка толкнул его бедрами, вызвав еще один смешок.       — Время вышло, Юрий, — довольно промурлыкал Глеб, опираясь о стол. Он скрестил руки на груди, смотря в его глаза, в которых было достаточно азарта и волнения, чтобы заставить его член слегка дернуться. — Скажи мне число.       — Три?       Глеб выждал пару секунд, за которые на бледном лице изменился ряд эмоций: от неуверенности до полного отчаяния. Однако он довольно улыбнулся, оторвав одну сторону скотча.       Три ошибки.       Юра выдохнул.       — Молодец, Юрий, умница! — Глеб погладил его по волосам, а потом перевернул страницу. — Продолжим?       На этот раз минута прошла куда быстрее. Чертовы отчеты, как он их ненавидел, но больше всего он ненавидел составлять графики отпусков, из-за которых постоянно ссорился с коллективом. Помнил, как с особо недовольными пришлось разбираться чуть ли не до восьми вечера, а с Кристиной — пять дней по двадцать два часа в сутки, все-таки отдав ей отпуск в июне.       Рядом с его лицом опустились веревки девятихвостой плети, а потом он перевел взгляд, встретившись с насмешливыми серыми глазами.       Глеб ухмыльнулся:       — Время вышло, малыш, — чуть весело прошептал он, оперевшись тыльной стороной ладони о щеку, прищурив глаза. Юрий побледнел, понимая, что не вовремя задумался. — Но я знаю, как ты любишь витать в облаках, так что даю тебе две попытки. Говори.       — Пять? — в надежде выдал он, но Глеб покачал головой. — Ох, эм, три?       Глеб выдернул скотч, открыв цифру «семь».       Юра недовольно цыкнул, чуть сжимая бедра, стоило Глебу исчезнуть из поля зрения. Он зажмурился, вновь вспомнив тот первый удар ремнем, начиная представлять, как будет ощущать девять концов плетки, пока ему успокаивающе поглаживали поясницу.       Глеб опустил плеть, отчего хвостики плавно разбежались по белой спине, потянул их вниз, щекоча и лаская, давая прочувствовать материал коже.       И последовал удар.       Юрий непроизвольно расслабился, когда не почувствовал боли. Будто бы просто неприятно коснулись, оставляя странное чувство в груди. Даже мелкий ток в члене казался больнее, хотя после привыкания стал больше походить на не сильную пульсацию. Предэякулят стекал куда больнее из-за колпачка для уретры, который почти не давал ему выходить, заставляя чувствовать себя заполненным там.       — Считай, — приказал Глеб, и тогда Юра понял, что это было всего лишь «знакомство». — Не сбивайся. Собьешься, начну заново.       Щеки покраснели, стоило первому удару коснуться голых ягодиц, оставляя за собой пару розовых полосок. Один прошел, осталось шесть, что так же кусали кожу, разнося волны жара, делая воздух рядом спертым донельзя. Юра переступил на одну ногу, пытаясь хоть как-то справиться с последствиями. Плетка со звонким нахлестом прорезала воздух, а потом разгоняла всю горячую кровь по разным участкам тела, сбивая с нормального дыхания. А подсчитанные цифры пропадали в жалобных выдохах.       И чем больше Юрий ошибался, разморенный собственным жаром, покрываясь розовыми пятнами, тем больнее получались удары, заходящие словно под кожу. Комната быстро наполнилась сладким и мускульным запахом пота, чья капелька стекла с кончика носа. Казалось, что все тело полыхало от огня, только связанные конечности покалывало холодом.       В конце концов, сдержанное шипение превратилось в тоненький скулеж, когда обе ягодицы обрели алый оттенок, где с каждым новым ударов на пару секунд появлялись белесые полоски, жгучие и острые, тут же сливаясь с красными пятнами. Удар от кисти превратился с нахлыстом от плеча, заставляя иной раз вскрикивать, жмуриться и беспомощно переступать с ноги на ногу.       Глеб дал передышку, чтобы остудить голову, хоть и не давал прийти в себя окончательно, продолжая расцеловывать спину и лопатки, ныне прохладными перчатками раздражая поглаживаниями отшлепанную задницу. Соски в беспощадных пальцах страшно вытягивались, оставляя трепещущую резь по всей груди. Юра дышал тяжело ртом, не успевал сглатывать, капал на бумагу слюнями, что вязко тянулась тонкой линией. Он мотнул головой, постанывая, кое-как держась на ногах.       Глеб положил плетку рядом, открывая последний документ, гадко посмеиваясь, оттого, как голубые глаза округлились, заметив латинские буквы.       — Я сдаюсь! — сразу же отозвался Юра, отвернулся и выпрямился, похрустывая суставами, хотя сильная рука опять нагнула его перед листами. Он цыкнул. — В этом нет смысла.       — Правда? Мне показалось, что в тот раз тебе понравилось, — в открытую язвил Глеб, почесывая взмокший затылок. — Ты хорошо знаешь эту ошибку. Я могу дать тебе подсказку.       Юрий зажмурился и клацнул зубами, когда Глеб вновь обвил шею хвостами плети, туго затянув у гортани. Все сильнее сжимал горло до следов, заставляя беспомощно захрипеть, краснея без доступа к воздуху. Юре на пару секунд показалось, что он не может даже закрыть рот, а перед глазами все размылось.       У Глеба невероятно сильные руки.       И как только тот небрежно отпустил, впуская так много кислорода, отчего Юрий закашлялся, стараясь ровнее дышать ртом, ловил воздух — плетка снова оказалась на том же месте, хоть и не давила так сильно.       — Хочешь ее? — хрипло вытянул Глеб, снова стягивая горло. — Подсказку?       Юрий смог только что-то прошипеть, не ощущая остальное тело, а голова стала невероятно тяжелой, наливаясь кровью и неосознанным страхом остаться в таком положении еще пару минут. И словно зная, что сейчас он вот-вот потеряет сознание, Глеб отпустил, отбросив плетку в сторону.       Его пальцы опустились на дрожащие плечи, плавно спускаясь к груди, поглаживая быстро сокращающиеся ребра, а потом обнял за живот, заставляя его втянуться.       Юра поднял на него красные от невольных слез глаза, шмыгая носом.       — Какая… Какая подсказка, сэр? — все же уточнил он сиплым голосом.       — Это не связно с текстом. Это связано с одной ошибкой, о который мы постоянно говорили в первые дни нашего знакомства.       Глеб отошел, снова взяв в руки плеть, улыбаясь одними концами губ, словно думал, что тот и понятия не имеет. Однако тут же вытянул лицо в удивлении, ведь Юрий самодовольно улыбнулся, невольно подняв брови, отвернувшись к листу.       — Я все-таки поставил штамп, закрыв подпись, хотя так уже не делают?       Глеб, преподнес пальцы к подбородку, задумчиво уставившись в потолок, но Юрий отлично знал, что это правильный ответ, решившись выпрямиться.       Глеб как-то разочарованно вздохнул и глянул на довольное лицо Юры:       — Ах, а я ведь приготовил хорошее наказание для тебя, — он отложил плетку, встав к его спине, начиная освобождать руки от веревки. — Но я рад, что ты наконец усвоил это.       — Еще бы! Ты на меня так орал!       — Правда? — Глеб как-то замялся, а потом нахмурился. — У меня хорошая память, Юрий, даже не пытайся меня запутать.       Юра коротко посмеялся, разминая кисти и пальцы, ощущая, как они покалывают. Он тяжело выдохнул, стоило Глебу избавить его от тисков пояса, лаская вдоволь исстрадавшийся член, заставляя мокрую головку раскрыться. Юрий дрогнул, прижавшись вплотную, стягивая ткань рубашки на лопатках.       Перстни болезненно царапали нежную и раздраженную кожицу, но Глеб умел делать невероятно хорошо даже так. Сначала провел в кулаке по всему пенису, упираясь в пах, начиная так плавно возвращаться обратно, затрагивая все чувствительные места.       Юрий прикрыл веки, оперся щекой о плечо, встав на цыпочки, тихо постанывал, как только пальцы прижимали венки на пульсирующем в жажде разрядки члене.       — Так… Мне полагается награда, сэр? — жалобно выдал, стараясь держаться, хотя его вело в этих крепких объятиях.       — Все, что хочешь, — заявил Глеб, поглаживая бедра. — Ты хороший мальчик. Что ты хочешь?       Юра мельком улыбнулся, когда губы стали целовать ему макушку, но он вдруг спустился и стал расстегивать молнию на брюках, которые все это время торчали в области паха. Глеб выгнул бровь в вопросе, однако тот не хотел отвечать, встал на колени перед ним, спуская брюки и трусы.       Хотя член не мог достаточно встать, чтобы быть полностью твердым, для Юры это не имело никакого значения. Он поцеловал его в пах, тыкаясь носом в черные лобковые волосы, слегка посасывая кожицу почти у основания пениса, круговым движением сдавливая начало уретры большим пальцем. После чуть ниже слабо сжал губами мошонку, иногда заглатывая в рот полностью одно яйцо, нехотя отпуская из влажного плена полости, причмокивая в конце.       Глеб оперся пальцами о край стола, а щеки его наливались кровью, темнея, так мило меняя цвет. Он прикрыл глаза и всякий раз, когда язык дотягивался до головки обрезанного члена, словно лакая выделяющееся предсемя — поджимал губы, прикусывал, снова приоткрывал и явно не следил за мимикой, давая видеть, где и как ему больше нравится. Он тяжело вобрал воздух, когда Юра — головку, прижимая щеки, чтобы обвить ее мягкой тканью и шершавым языком. Не старался взять полностью, играючи берясь только за более чувствительные места, вырывая томные вздохи. Делал плавно, даже медленно, оттягивая и дразня, заставляя согнуться, втягивать живот, отчего украшение в пупке от света лампы всякий раз поблескивало.       Глеб смешно приоткрыл рот, хватаясь за его затылок, но не мешая ему продолжать играть, посасывать, невольно заглатывать обильно стекающие слюны, давая скользить члену во рту свободно и шумно. Юра прошелся языком по мошонке, после чего по всей длине влажного пениса, прикусывал губами уздечку и слегка потягивал, сделал пару круговых движений вокруг головки кончиком языка и заглотнул его в рот. Надул щеки, снова втянул — и Глеб кончил, несдержанно застонав, невероятно приятно, заставляя Юру кое-как ухмыльнуться.              В соседней комнате находилась ванная, а дальше — спальня, где хозяин клуба иногда спал, когда не оставалось сил возвращаться домой. Глеб удобно обустроил все под свои нужды, появилось впечатление, что они находились у него в квартире и отмокали в ванне, хоть и помещались вдвоем с трудом.       Глеб согнул колени, уже некоторое время наслаждаясь с закрытыми глазами горячей водой и собеседником. Хотя то, что он продолжал ласково улыбаться с того момента, как невольно кончил ему в рот, только подтверждало приподнятое настроение.       Юра снова провел языком по всем зубам. Он чуть с ума не сошел, когда осознал, что сперма на вкус была просто отвратительной из-за неприличного количества табака и жирной еды в организме Глеба. Юрия чуть не стошнило, но он вовремя сделал вид, что все в порядке, спасло только то, что у него нашлась целая пачка жвачки с ментолом.       Юрий распластался, раскинув руки по краям ванны, колыхая набранной водой с пеной. Самое лучшее чувство после того, как пропотеешь с головы до ног из-за порки, хотя вода не смогла просто так убрать жгучие полосы на заднице. Юра краем губ улыбнулся, пока думал о том, что Глеб слишком волновался насчет его состояния. Дал аспирин и охлаждающую мазь, хотя на нем всегда все заживало как на собаке. Даже та глубокая рана от обломка потолка почти зажила, покрывшись коркой.       Он задумчиво ковырялся в ухе, не заметив, как Глеб стал смотреть на него испытывающим взглядом. Понял, как только вода стала сильнее колыхаться, чуть ли не выплеснулась за края. Глеб подполз к нему и уселся между его ног, взял за руку и соединил их на своем животе, положив на них ладони, облокотившись спиной к груди. Юрий вопросительно ухмыльнулся и все-таки уткнулся в плечо носом, покрепче обняв его, прижимая к себе сильнее.       — Останешься сегодня со мной? — спросил вдруг Глеб, и Юрий невольно замер, растерявшись. — Или тебе нужно домой?       — Милена не дома, так что могу остаться. Если хочешь, конечно, но, если ты так хотел сказать, что у тебя есть дела, то я могу…       Глеб громко усмехнулся, прервав его нервное бормотание:       — Если бы у меня были дела, Юрий, я бы так и сказал, — заявил он, повернувшись к нему, приподнимая брови, сморщив лоб. — Я лишь поинтересовался, есть ли у тебя какие-нибудь планы, потому что я бы хотел, чтобы ты остался.       — Да, извини, — промямлил Юра, чуть краснея. — Глупость сказал.       Юра побледнел, криво улыбнулся, почесав затылок, пытаясь спрятать куда подальше влажные глаза.       — Плохой день, да? — Глеб чуть улыбнулся, поглаживая ему макушку. — Юрий, тебе не стоит извиняться, я все понимаю.       Юра кивнул, поджимая губы, содрав кожицу с нижней, а потом робко наклонился к нему:       — Не мог бы ты… Называть меня «Юрой»? «Юрий» звучит слишком официально, мне как-то не по себе, когда мы в такой обстановке.       — Ох? Правда? — он вдруг странно подскочил на месте, словно эти слова его ужалили. Виновато опустил брови, вытянувшись в лице. — Я думал насчет этого, но ты ничего не говорил мне. Я подумал, что тебя это вполне устраивает.       — Не переживай ты так по пустякам.       — Хорошо. Юра, — ласково сказал Глеб, отчего Юрий стиснул челюсти, пуще покраснев.       Так обращались к нему практически всегда, кроме некоторых моментах по работе, но с уст Глеба короткий вариант его имени звучал вдвойне странно, ведь он всегда по-другому обращался к нему, а теперь словно Юрий кто-то важный ему. В груди что-то запрыгало, отчего он невольно коснулся ее пальцами, найдя только громко стучащее сердце.       — Что ж? Мы можем обсудить сегодняшнюю сессию? — вырвал его из мыслей Глеб.       — Ох?       — Так как у тебя нет четкого списка того, что тебе нравится, я сделал пару вещей из того, что ты хотел бы попробовать. Мне нужно узнать, могу ли я снова сделать что-то из этого? — объяснил Глеб, полностью прилегая боком к груди, и чуть наклонил голову, словно готов был слушать его бесконечно, а потом раскрыл в неловкой улыбке красивые зубы. — Но если ты не хочешь обсуждать это сегодня, мы можем сделать это позже.       Юрий только рассмеялся, уткнувшись носом в чужой, такой мягкий, чувствуя дыхание на своих губах.       — Ты всегда так делаешь?       — Как именно?       — Сначала спрашиваешь, а потом говоришь вторую часть о том, что я могу не отвечать, если не хочу, — он небрежно подхватил его за бедра, а после легко взвалил на пах, крепко обнимая, щекоча холодным носом влажную кожу ключиц. — Это очень смешно.       — Рад, что могу повеселить тебя, — сказал Глеб, когда тот поднял на него глаза, стараясь понять, не обиделся ли он? Он только приподнял уголки губ. — Так что?       — Сегодня у меня есть силы только на то, чтобы плюхнуться в кровать и заснуть мертвым сном, потому что мысли о завтрашней смене выжимают из меня все соки.       Глеб хихикнул и вышел из ванны, вытягиваясь, так красиво двигая позвонками и лопатками. Его спина была изящна даже со множеством глубоких ожогов, шрамов и с изуродованной татуировкой.       «Спроси у него», — вдруг раздалось в голове.       Глеб что-то говорил, вытираясь полотенцем, медленно плывя вместе с ванной комнатой. Живот стянуло болезненной тяжестью. Юрий почувствовал, как медленно от его улыбки ничего не осталось. Слова превращались лишь в фоновый шум, когда на первый план вышел стук собственного сердца. Ни тот, что заставлял краснеть от предвкушения, тот, что делал больно. Глаза слезились, заставляя слишком часто моргать.       «А что спросить?» — не понимал себя Юрий.       Сердце сжалось в тиски, а вода без кого-то стала невозможно холодная.       «Спроси», — настаивал голос.       А сам дальше додумывал: «Спроси у него, ведь тебе обязательно нужно услышать, что это лишь временно».       Глеб наверняка скажет ему об этом мягко, не так, как делали это все другие. Но серые глаза всегда отражают то, что он думает, и Юрий обязательно найдет в них отвращение. Так было всегда. Глеб будет рад только на время, он обязательно узнает его лучше. Узнает, тогда оттолкнет.       Почему его тошнит?       Глеб будет смотреть с ненавистью, смотреть на него, как и все, кто знают, какой он на самом деле. Глебу будет тошно, ведь это его первые такие открытые чувства к кому-то по-настоящему.       Это отвратительное осознание в голове, теплая кожа, плотно прижатая к спине, холодные простыни и обнимающая нога бедро. Глеб обнимал его в темноте спальни, где был слышен стук часов, дающий понять, что Юра не может никак заснуть.       Странно, в комнате тепло, но внутри все так же холодно. Руки Глеба теплые, но касания от них ужасно ледяные. Тихо, да слишком много шума.       Такие шумные мысли.       Он аккуратно выбрался из-под объятий, укрыв получше Глеба, стараясь не шуметь. Осторожно одевался, лишний раз не дыша, а потом подошел к двери, в сотый раз раздумывая, имел ли он права предложить разделить сегодняшний вечер, раз так позорно бежит?       Бежит все время. От любых проблем. Непонятно, что хотелось больше: быть рядом или все дальше и дальше? Пронзающе страшно. Ему хотелось оставаться в фантазиях и грезить о чем-то несбыточном, везде видеть подтекст и заниматься беспорядочным сексом по углам города, чтобы закрыть пустоту в желаниях близости маленького мальчика, кого никогда не любили, когда он нуждался в этом. Ищущего, где можно без вреда почувствовать себя востребованным, нужным и любимым, но там, где не страшно быть настоящим «я».       Глеб не простит его, если узнает это «я». Юра разобьет сердце наверняка, потому что «любви» постоянно мало, а «одобрение» сводит с ума из-за вины. Секс не лечит, делает только новые бреши в желании счастья, теплых рук и нежных губ. Становился все более скованным, когда было больше свободы, хотел потерять ее полностью. Он хотел уйти, чтобы не знать проблем в лицо. Хотел исчезнуть и остаться там, откуда начал.       Юрий чувствовал себя слишком никчемным, чтобы его могли любить просто так. И ему хотелось скрывать от себя этот факт немного подольше, осторожно закрыв дверь.