Убийство Бабочек

Понедельник

      Он открыл глаза только тогда, когда Милена пихнула его сильнее, стараясь подвинуть ближе к спинке дивана. Юрий, кое-как держа веки открытыми, повернулся к ней, вытирая тянущиеся с уголка рта до мокрого места на подушке слюни, чувствуя себя еще более помятым из-за двух часов сна, чем обычно по утрам.       Конечно, ему не впервой жить с подобным режимом и выходить на смену, он так часто делал в последнее время, однако просыпался он обычно от будильника или звонка по делам секретарским. Так что сразу понять, что происходит, и кто толкается, не получилось.       Милена уставилась на него, нахмурила маленькие брови и еще раз толкнула в плечо. Да посильнее, отчего ему на секунду показалось, что сейчас завалится на бок, хотя все так же лежал на животе.       Юра выжидательно глядел на нее, только Милена не хотела отвечать на немой вопрос в сонных и красных глазах.       — Че те надо? — грубо вырвалось у него, стоило посмотреть на время. Пять утра.       С горем пополам от недосыпа он оперся о локоть, подперев тяжелую спросонья голову. Не пошевелился, несмотря на то, что Милена назло откинула с него одеяло, заставив все тело покрыться мурашками от накатившей прохлады, а потом вскарабкалась на диван, переступила через брата и улеглась рядом, накрывшись покрывалом с головы до ног.       Юра громко зевнул и с любопытством кое-как развернулся к ней:       — Ты перепутала диван с кроватью? Уходи, пока не стукнул.       Юрий привстал на локтях, с трудом присев, хрустя затекшей шеей, накрыл пах краем одеяла, а потом с легкостью отнял у Милены укрытие, давая себе увидеть ее заплаканное лицо.       Юра сразу же покрылся красными пятнами, душа в пятки ушла, весь съежился и поднял сестренку за подмышки, как маленького котенка, выпучив на нее глаза:       — Т-ты чего разревелась-то?! — выпалил он, когда Милена вытянулась, зашмыгала носом и начала громко реветь. Юра с испуга прижал ее к себе, тогда она обхватила плечи маленькими ручками и, уткнувшись носиком, стала размазывать слезы и сопли о него. — У тебя что-то болит? Живот? Бок?       Однако Милена все не отвечала, только полностью осела на старшем брате, обнимая его бедра ногами, и не хотела ничего объяснять. Юрий вытянул брови наверх, даже не понимая, как ему сейчас поступить.       Старшая сестренка обычно пряталась, если хотела поплакать. В доме отца никому не разрешалось иметь право испытывать что-то подобное, поэтому Алина шмыгала носом глубоко ночью, а на следующее утро избегала любого контакта с папой, чтобы тот не заметил красных глаз. Юрий, спавший напротив нее, когда не находилось мест, где бы он мог переночевать очередную ночь вне дома, просто притворялся спящим. Он не хотел успокаивать или иметь с этим хоть какое-то дело.       Слезы пугали, заставляли замирать в ступоре и чувствовать себя беспомощным.       А он сам никогда не делился переживаниями в детстве: друзей у него не было, бабушка и дедушка бы только упрекнули, отец побил бы, ведь слезы не удел мужчин, мачеха не такая уж и родная, сестры маленькие, а у мамы находились собственные проблемы.       Он не хотел быть обузой. Не хотел никого обременять совсем ненужными мыслями и видел опору лишь в себе.       Конечно, он в юные годы пытался построить отношения с девушками, да только стоило им начать перед ним изливать душу, как он сам начинал чувствовать себя виноватым, хотя и не имел никакого отношения к причине слез.       И если слезы взрослых так сильно его тревожили, то Юра понятия не имел, как успокаивать детей, а с маленькими девочками подавно не имел никакого опыта.       Искренность вызывала отчуждение. Неподдельный страх.       Поэтому, полностью растерявшись, он всего лишь обнял Милену и потом старательно поглаживал по густым волосам. Она чуть расслабилась, а через пару минут и вовсе перестала плакать, отстранилась и начала тереть кулачками мокрые глаза.       Она опустила на крупные плечи ручки и стала пристально рассматривать уставшее и заросшее лицо брата, взволнованно глядящего на нее в поисках ответов на происходящее. Вытерла сопельки и дрогнувшим тихим голосом, будто бы боясь кого-то еще разбудить в квартире, начала говорить:       — Мне папа вчера приснился, — заявила она, отчего Юрий сжал челюсти, зная, что будет дальше. — Он сказал, что нас бросил. Юра… Бабушка сказала, что это правда. Это так?       Юра не знал, что ответить.       На него смотрели медовые большие глазки, ради которых хотелось врать до последнего, лишь бы не огорчать их правдой. Он видел такие же в зеркале, когда ему едва исполнилось четырнадцать. Тогда он все понял. Понял, насколько ненужным был этому миру. И как это мир легко бросил его одного.       Бабушка обещала не говорить правду, но наверняка, видя, как ее внуки все хуже справляются с повисшей на них трагедией из-за ее собственного сына, она не смогла сдержать обещание. С другой стороны, Милена не такая маленькая, чтобы не понять, что происходит на самом деле.       Может, это замалчивание только усугубит?       Юрий хотел оказаться где угодно, но только не быть здесь. Хотел без всей этой ответственности перед сестренкой всего-то проснуться как обычно и отвечать исключительно за себя. Ни за кого более в жизни. Он не мог пересилить себя и страхи, оказывающие влияние куда сильнее, чем желание быть честным.       Юрий покривил губой и завел за ухо мокрые от слез волосы, а потом и вовсе стер все соленые капельки с розовых щек большими пальцами. Милена обняла его крепче, щекоча носом оголенное предплечье.       Она все понимала, она знала и точно не один день.       Юра гладил ее маленькую спину, ощущая пушистые волосы грубой кожей ладоней.       Ждала ли она правды от него? Ждала ли она, когда он доверится ей? Доверится и скажет, что происходит на самом деле, не пытаясь уберечь от всего, что сам хотел бы не знать. Ждала ли она его присутствия, его искренности, пыталась ли она увидеть в нем большого и близкого брата, который никогда не проявлял к ней любовь?       Потому что он хотел всего этого от родителей когда-то давно и знал, как же больно до сих пор оттого, что не получил этого, когда было так необходимо.       — Милена, он может вернуться, — его голос в тишине казался слишком громким, однако застучавшее сердце в прижимающейся к нему груди однозначно было громче любого звука в этом мире.       Юрий не врал. Знал отца намного лучше, чем его маленькие сестры.       — Не знаю, когда… Но он вернется.       Милена вновь показала красные глазки, заставляя Юрия быстро заморгать и стянуть кожу на губе зубами. Смотреть в ответ было невозможно тяжело, стараясь иной раз не дышать, лишь бы не дать ей увидеть то, что он чувствует сейчас.       — Я не хочу говорить за себя, Милена, но я сердцем чувствую, что он снова попросится назад. Можешь меня не слушать, но я хочу, чтобы ты об этом знала. Принимать его обратно или нет — это твое дело, но я никогда тебя не брошу, если ты выберешь снова ему довериться.       Юрий обнял ее маленькие розовые щеки, на каких медленно скатывались слезы.       Возможно, Милена не до конца поняла, о чем он, только вот Юрий слишком часто видел, как мать прощала мужчину, которого он больше не был в состоянии называть отцом, что бы тот не сделал. Он наблюдал, как мама постоянно плакала из-за него, заставляя быть взрослее на несколько лет, чтобы защищать ее. И постепенно Юра перестал быть на стороне матери, не желая ей помогать, из-за чего до сих пор ощущал перед ней вину. Вину и перед Алиной, какую не хотел оберегать от отца которого она постоянно прощала за побои только из-за одного хорошего слова. Не хотел оберегать потом от дурных ухажеров, не зная, что один из них испортит ей всю жизнь.       А теперь он боялся, что Милена, чей детский блеск в глазах все еще горел, может обрести ту же участь, как и те, кого Юрий не смог уберечь. Он хотел бы, чтобы Милена оставалась на свой маленький возраст, в крохотном восприятии всего мира и с наивным лепетом детей. Быть ребенком не только телом, не загнанным в угол от глупости взрослых, небрежно относящихся к собственным детям. Юрий желал отвернуть Милену от всего того, что называлось «его проблемами», и дать ей побыть ребенком.       Милена вдруг вскочила и куда-то побежала, шлепая по полу босыми ногами, пока не скрылась в спальне. И только тогда накопившаяся соленая влага вдруг потекла по скулам. Юрий сжал до скрипа зубы, вытирая позорные для него слезы.       Он сел на диване, сгорбившись, пытаясь обдумать все.       Он не должен показать маленькой девочке, нуждающейся в родительской фигуре, что не может справиться с тем, на что сам подписался. Юрий должен быть опорой, достаточно сильным опекуном, чтобы дать Милене детство, которое она заслуживает. Юра правда думал, что сможет это сделать, да никогда не ошибался так сильно.       После чего он удивленно повернулся, стоило шуму в спальне прекратиться. Милена вошла в комнату, что-то пряча за спиной. Юра поднял брови, внимательно разглядывая то, что принесла сестренка. Это была копилка мачехи в виде смешной пчелы, которую он подарил ей на юбилей.       Милена встряхнула ее — послышался звон монеток. Она ощерилась, все еще шмыгая красным носиком.       Она сейчас пытается успокоить его?       — У меня одноклассницы покупали рисунки. Здесь немного, но… — Милена набрала больше воздуха в грудь, надув решительно покрасневшие щеки. — Но это не все! Я найду еще! Юра, это не только твой папа, но и мой… Долги у нас общие.       Юра покривил губой, невольно усмехнулся, заставляя ее зардеть до ушей. Хотела она сказать еще, однако он неосознанно протянул руки и рывком обнял ее, прижимая так сильно к груди, что Милена ухнула. Она покрылась мурашками, когда пальцы перебирали ее волосы, прижимая голову к груди. Юра огромен для нее, а поцеловавшие губы макушку — теплые, как если бы мама и папа стали одним человеком. Милена прикрыла удивленно раскрытые глаза и осторожно обняла лопатки маленькими ручками.       — Не глупи, — говорил он вкрадчивым голосом, заставляя ее затихнуть, роняя последние капельки с влажных ресниц. — Оставь их для себя.       Утро настало быстрее, чем хотелось.       Через открытые занавески заглядывали лучи солнца, от которого Милена смешно прищурилась, пожевывая наспех приготовленные бутерброды. Она болтала ногами, какие все никак не доставали до пола. Внимательно поглядывала, как Юрий какую уже минуту, стоя у столешниц, пытался завязать галстук. Да только завязывал то ли крепкий узел, который еще предстояло кое-как развязывать, то ли каким-то невообразимым способом бантик. Последний ему даже очень шел.       Юра устало вздохнул, запихнул галстук в карман и сделал вид, что не маялся с ним минут десять от силы. Сел рядом с сестрой, загородив крупной спиной весь яркий свет. Милена не отрывала от него любопытных глаз, не давая спокойно позавтракать перед тем, как без спешки отправиться на работу.       Не то чтобы она была достаточно чуткая, но невозможно было не заметить, как зачах брат за какие-то пару дней. Может, он и перестал пить каждый день и ходил на эти непонятные встречи, ему становилось хуже. Юра говорил, что это нормально, поэтому Милена не спрашивала и про то, почему его часто тошнит по ночам. Ей однозначно нравилась мысль, что Юра хочет бросить пить. Ей нравилось, что он трезвый, ведь в таком состоянии он смотрит с ней мультики, делает уроки и плетет из бисера украшения для ее подружки и мамы. Трезвый Юра обращал на нее внимание, делал ей завтраки и даже пытался учить ее готовить.       — Не забудь напомнить купить цветы по дороге, — снова повторил Юрий, отчего она только гукнула, облизывая кончики пальцев от масла жареного хлеба. — И хоть немного поблагодари Раису Ивановну за единственную четверку в четверти.       — Ты ей просто понравился, вот она и поставила мне ее, — осведомила Милена, принимаясь за второй бутерброд. — Она все спрашивала про тебя, когда ты не смог прийти родительское собрание. В следующий раз я так легко не отделаюсь.       — Вот как?.. Тогда постарайся в следующем году, — Юра слегка задумался, отпивая глоток крепкого чая, морща губы. — В любом случае сейчас мне будет легче следить за твоим посещением. В сентябре такой лафы уже не будет.       — Не хочу ходить в школу.       — Я понимаю, — он вдруг согласился, отчего Милена удивленно наклонила голову набок. — Я сам-то почти не ходил, но не повторяй моих ошибок. Этого бы хотела тетя Света.       — Мама… — она глядела на отражение в темном чае, моргая в такт пению какой-то птицы за окном, поджала тонкие губы, вдруг перестав качать туда-сюда ноги. — Мама и правда расстроилась бы за двенадцать троек.       Юрий сместил жалобно брови, опустив тяжелый взгляд на пустую тарелку с крошками хлеба. Он почесал сухие веки, не зная, что сказать, сгорбился и все же погладил шелковистую макушку, принуждая посмотреть на себя.       — Тройки получать нормально. Не думаю, что ее это так сильно расстроило бы. Просто… Если ты захочешь, я могу позаниматься с тобой на пройденные темы летом, а в следующем учебном году ты постараешься получше. Ладно?       Милена осторожно кивнула, и тогда Юрий, встав, задвинул стульчик, да только остался на месте.       — Не хочешь… Кхм. Не хочешь сегодня пойти к Алине, когда вернусь? Она говорила, что хотела бы нас видеть на днях. Дяди Валеры не будет, она обещала.       Милена задумалась и все же покачала головой. Юра поджал губы и расслабил плечи, поставил в раковину тарелку и стал растерянно тереть губкой, чувствуя убойный запах моющего средства. Милена снова вылила слишком много после ужина.       — Эм-м… — вдруг раздался в тишине ее голосок, и Юрий взволновано развернулся, выключив поток воды. — Если честно я сегодня буду на ночевке у подруги… Но я бы не отказалась… Если тебе и Алине будет удобно в какой-нибудь другой день.       Милена неловко покраснела, отведя в сторону взгляд, и Юрий, на секунду потупившись, кротко ухмыльнулся:       — Конечно. Как только захочешь.              Саша приоткрыл глаза, смутно помня, что ему, вообще, снилось. Какая-то неразбериха, связанная с недавними событиями в пятницу. В особенности он никак не мог перестать видеть одну и ту же улыбку.       Вчера ночью все пытался найти платок с номером телефона Валентина, да тот словно сквозь землю провалился. Видать, оставил в кармане куртки, в которую укутал еще тогда Кирилла, чтобы ему не было так холодно, когда они с Розалиной поехали в «Среду».       Саша отключил будильник на телефоне и подтянул к себе ноги, пытаясь растереть их от холода. Варвара, пришедшая со смены поздно ночью, решила, что ему одеяло не понадобится, укутавшись с головой. Он слабо потянул за уголок, только встретил сопротивление крепко спящей туши.       Саша нахмурился, морща губы, не открывая глаз, повернулся к Варваре лицом, уткнувшись в оголенную спину, нашел под ее боком скомканное одеяло и попытался вытащить. Но ничего путного не получилось. Плюнул на это дело и задрал на бок ногу, сонно ища тепла в телесах огромной по сравнению с ним женщины. Варвара что-то недовольно проворчала в ответ, переворачиваясь на спину, чуть ли не придавив под весом сожителя, отчего Саша сразу же широко распахнул глаза — и отдала ему половину покрывала. Точнее, плюхнула на него конец, а все остальное осталось под ней. Вместе с этим крепко обняла его, прижав голову к обнаженной груди.       — Ты меня задушишь, — невнятно заявил он, пытаясь вырваться, да только потратил попросту силы, которых утром кот наплакал. Саша расслабился, вытянувшись, отчего Варвара чуть нахмурилась во сне, небрежно хлопнула его по груди, наверняка пытаясь понять, бьется ли его сердце? — Больно, вообще-то.       Он щелкнул ее по носу, и Варвара все-таки, прищурившись, отпустила, давая свободно дышать. Она развалилась на спине, пуская слюни, и громко захрапела, когда Саша сел на кровати, почесываясь тут и там, пока утренняя усталость медленно отходила. Все синяки и гематомы прошли, и все же кости до сих пор болели, словно его побили палкой только вчера, как брошенную собаку в подворотне. Несмотря на то, что он чувствовал себя и помятой простынкой, что поправлял по углам кровати, Саша не ощущал разбитость, как каждый день до этого. Совсем пусто в груди, это его несказанно и радовало, и одновременно пугало.       В комнате темно; через шторы ничего не видно, есть ли на улице проклятый туман или моросящий дождь? Плохая погода для жителей сырого города стала обыденной. Плохой тут считались гололед и аномальная жара, обычно длящаяся весь июнь.       Когда навечно дрожащие после клинической смерти руки распахнули мешающиеся ткани, что собирали только пыль и запах сырости — ему улыбнулось солнце, приятно грея игривыми лучами. Небо нашлось этим днем удивительно чистым и голубым. Пели птицы, сидящие рядом на рябинах во дворе. Саша слегка прищурился, рассматривая редкость для его жизни. А туман давно рассеялся. Саша коротко улыбнулся, открыл окно, запуская теплый воздух конца мая, рассматривая окна чужих квартир, где кипела утренняя жизнь. Он втянул запах пыльцы и сирени, наполняя ими грудь.       Теплый душ освежил с головой, вызывая некую гордость, ведь в первый раз он мог сделать то, что каждый раз только планировал. Сашу медленно окутывал прилив непонятно откуда взявшейся силы и чувства странного предвкушения дня, когда расчесывал пушистые кудри, что сами, оживившись, прелестно вились локонами, обрамляя ямочки на щеках. Ему пришлось постараться, чтобы расчесать все колтуны, а на расческе осталось множество выпавших волос. Он чистил зубы, сколько рекомендовали по времени, наконец-то побрился, ощущая гладкость и свежесть, намазал обветренные губы бальзамом, надел новый костюм, который несколько лет пылился на плечике. Даже часы надел на запястье, а ведь когда-то и в мыслях не было надеть их хоть куда-то.       Он впервые за полгода сделал себе завтрак перед работой по наставлению врача, втягивая запах крепкого чая и творожного сыра, не волнуясь о том, что в это время уже находился на работе, занимаясь банковскими счетами. Он не опаздывал, но и спешить работать на час раньше остальных не хотел, хотя его вовсю захлестнула мотивация двигаться и продолжать жить.       А в ушах одолженные у Варвары наушники с приятной французской музыкой, отчего невольно качал головой в такт ритма. Его вдруг окатила расслабленность, какую давно не чувствовал за несколько лет тревоги. Он вечно куда-то спешил, а теперь неспешно и бодро шел по лестнице в подъезде. Переставал видеть грязные и серые виды, замечая перед собой только странное волнение от нарастающего гула в сердце.       Утро сгущалось яркими красками, раскрывая теплое солнце из-за белых облаков, что оранжевым пламенем отражался на стеклах небоскребов. Иногда Саша не замечал прохожих, медленно погружаясь в такт французских слов любимой певицы, зная каждое наизусть. Ох, она заставляла его чувствовать себя чрезвычайно вдохновленным. Саша даже, каждый раз вдохновленный ее глубокими текстами, писал собственные стихи, адресованные тем, с кем в те моменты находился в отношениях. И хотя из его парней никто не знал французского, им даже нравилось.       И ничего кроме песен не слышал: ни шорохов, ни скрипов, никаких шагов сзади. Его окружала немыслимая бодрость, несмотря на целый предстоящий загруженный рабочий день; он не видел мрачных лиц соседей и незнакомцев. Саша невольно пританцовывал, не думая о том, как глупо выглядел со стороны. А потом стал останавливаться, наблюдая за великолепием родного города, которого раньше не видел. Саша рассматривал множество цветов на полках витрин магазинов, домов, на клумбах на аллее, в руках школьников на «последний звонок», — все пахло концом весны, скорым жарким летом. Саша наблюдал за начинающейся жизнью этого дня, слышал птиц и духи прохожих, собак и кошек, которых гладил по дороге. Он чувствовал запахи кофе и выпечки возле булочных и террас кафе.       И вдруг остановился возле одинокого фонаря.       Между словами певицы стучало сердце однообразным стуком, что все ускорялось, заполняя грудную клетку до странной ощутимости полноты. Обычно он сворачивал и шел по длинному пути, однако сейчас Саша внимательно разглядывал переулок. Он не пользовался этим путем уже одиннадцать лет после рокового случая, не находя в себе силы перебороть страх перед собственной беспомощностью.       Когда Саша смотрел внутрь меж дворами домов, что скрывали дорогу от света, оставаясь в густой тени — его охватывала дрожь прошлого. В голове снова камешек, отлетевший от носка туфли, ловко входил в сознание колким стуком. Свист колес машины, остановившейся рядом, чья дверца резко распахнулась. Закрыв глаза, он снова и снова все слышал и ощущал на себе.       Тот день…       Он навсегда останется в памяти, его нельзя забыть, сделать вид, что ничего не случилось. И с этим Саше жить все оставшееся время.       Саша сделал звук громче, оставив ненужным все вокруг, кроме любимого женского голоса, затаил дыхание в груди, проверил перцовый баллончик в кармане ветровки и неожиданно ринулся с места. Его шаги были тяжелы, ноги становились ватными, да все так же быстро шел вперед. Саша старался не останавливаться. Он спешил, сам почти не видя, куда побежал, невольно жмуря глаза от страха, о котором твердило тело. Тело дрожало, точно ходило ходуном, ведь запомнило все, что произошло в этом проклятом месте. Страх наступал на пятки так весомо, что он каждый раз спотыкался, страшась обернуться назад. Сердце снова застучало в голове, заполненной тревожными мыслями, с которыми он не справлялся.       Но все равно шел навстречу прошлому, чтобы посмотреть страху в глаза.       Саша врезался в кого-то со всей силы, пошатнулся, уронив наушники из ушей, кое-как устоял сам на ногах, попятившись назад, осмелившись раскрыть глаза только через пару секунд. Он тяжело задышал, судорожно перебирая пальцами баллончик, и осекся. Перед ним на асфальте сидел рыжий мужчина, по-глупому ойкая и потирая ушибленный бок.       Саша сильно занервничал, сразу же вытянув руку, чтобы помочь подняться.       — Ой-ой-ой, — жалобно протянул мужчина, рывком поднявшись, держась за плечо Саши, жмурясь, явно сильно ударившись головой.       Саша весь зардел и тут же вздрогнул, когда осознал, что перед ним стоял Валентин из «Ягодок», о ком он думал всю ночь.       — Сбил, так сбил… Жесть, у тебя лоб каменный.       Валентин совершенно другим представился на этот раз, отчего с первого взгляда и не скажешь, что это и правда он. Вместо кудрявой укладки утонченных вихрей рыжих волос явилось гнездо конопатой соломы, вместо элегантного чистого лица с длинными ресницами и бордовыми губами — куча крупных веснушек по щекам и на кончике носа, впалые веки и небольшая щетина. А главное, так странно видеть худи, скрывавшею тонкую талию, и рванные джинсы с кроссовками. Если бы Саша не прокручивал события пятницы в голове, то в жизни бы не догадался, что снова увидел проститута из «Ягодок».       Валентин тогда недовольно посмотрел на него, прищурившись, однако в ту секунду лицо озарила странная радость, блеснувшая и в ярко-зеленых глазах:       — Ох, как же я счастлив тебя снова увидеть, милый!       — Я… — Саша растерялся, ощутив волны жара по всему телу, стоило в порывах энергии тому схватить его за руки. — Несколько удивлен…       — Неудивительно! Выгляжу немного иначе, чем в нашу первую встречу, — словно читая мысли, посмеялся Валентин, почесывая затылок, нахохлив волосы, а потом сам осмотрелся, спрятав руки в карманах.       Саша неловко сжал плечи, замечая на себе его увлеченное разглядывание. Но оно не липкое, мерзкое и непрошенное, а что-то легкое и кокетливое.       — А тебе очень идет этот костюмчик, черный тебе к лицу. Ты работаешь, так понимаю, в офисе? Только не говори, что ты из налоговой службы.       Валентин как-то нервно посмеялся, и Саша помотал головой:       — Э-э… Нет. Простой бухгалтер в компании.       — Не иностранец и не сын миллионера, бухгалтер он простой, — вдруг сказал Валентин, и он только потупился, отчего тот только посмеялся, замахав ладонью. — Прости, прости, в голове песня заела. Ты опаздываешь, наверное, если так спешил?       — Прости! — Саша опомнился, да только Валентин снова махнул рукой. — Могу ли я как-то извиниться?       — Что ж, не буду отказываться, раз ты так настаиваешь, дорогой. У тебя есть минутка выпить со мной по чашечке чая?       Кафе находилось неподалеку от офиса, с окон которых открывался вид на всю набережную и широкую реку, какую обрамляли пару мостов.       Саша перевел глаза на неожиданного утреннего собеседника, который прильнул губами к чашечке горячего чая, смешно жмурясь от наслаждения.       Валентин говорил так, словно они были знакомы давно, и не стеснялся проявлять инициативу в разговоре. И при этом дал Саше самому двигаться в беседе о певице, когда спросил о музыке. Ему казалось, что Валентин был без всяких предрассудков, не имея людских стеснений, и настоящий в эмоциях на любое неровное Сашино слово. И хотя новые знакомства были затруднительны, Саша быстро почувствовал, как неловкость перестала мешать ему разговаривать с ним.       Саша робко улыбнулся, пряча уголки губ за чашкой кофе, отдав тому второй наушник. Валентину тоже нравится его любимая певица, и он порой ее слушает, пока работает в кофейне баристой. Саша никогда бы не подумал, что сможет разговаривать с незнакомым мужчиной так спокойно. А теперь и делиться тем, что ему нравится. Саша, конечно, часто знакомился и бывал на свиданиях, будучи заочником, но с возрастом стало куда сложнее общаться, и, чтобы поладить с первых слов, честно говоря, это стало тем еще откровением.       Однако с небес на землю его быстро возвращал один факт, что никак не укладывался в голове. Если Валентин работает в кофейне, что же он делал в «Ягодках»?       — Так, — решился все же спросить Саша, опустив голову на ладонь слишком резко, отчего чуть не свалился на бок, еле успев сбалансировать, тут же смутившись. — Эм-м, могу ли я задать достаточно… Неприличный вопрос?       — Прям так сразу? — Валентин ехидно улыбнулся. — Ну ты и шалун.       — Я не об этом! — Саша чертыхнулся, когда все-таки заметил насмешливость в его глазах, снова попавшись на эти странные шуточки. — Ну, кхм, если так подумать, знаешь ли… Наверняка это грубо прозвучит или… Как бы сказать?       Саша глянул на него украдкой. Валентин все так же глупо улыбался краем губы. Его вовсе не злило, что Саша так и не собрался с мыслями, словно не терял зря времени с ним, пока тот что-то мямлил под нос. Он только увлеченно жевал палочку вафли с корицей и не стеснялся смотреть прямо в глаза.       — Кхм… То есть в первый раз я увидел тебя в «Ягодках». И… Если ты, кхм, был там… — последние слова Саша совсем зажевал, прикрывая от стыда ладонью сжатый рот, и любопытно кинул смущенный взгляд, поджимая плечи, словно боялся сказать что-то не то. — И это странно на самом деле.       — Ни черта не понял, что ты там прожужжал, — выдал на вдохе Валентин и закинул ногу на край стульчика, оперев колено о стол.       Саша потупился и тут же замотал головой по сторонам, разглядывая ближайших людей, которые могли бы сказать об этом что-то нехорошее.       Валентин незлобно нахмурился, всякий раз замечая его нервные взгляды:.       — Тебя что-то беспокоит, милый?       — Эм-м… — Саша почесал шею, а потом наклонился чуть в бок, чтобы рассмотреть столь неподобающую позу, заметив снятый кроссовок на половицах террасы. Саша ощутил, как вся кожа лица горела от стыда, ему казалось, что на них все смотрят с порицанием. — Не мог бы ты сесть нормально?       Валентин вскинул брови, удивленно раскрывая глаза, вытянулся в лице и осмотрел себя, пытаясь понять, что в его позе было не так? А потом поджал губы, озадаченно наклонив голову, отчего его волосы так смешно колыхнулись вместе с ним.       — Я сижу нормально, — он обнажил десна, стараясь не звучать слишком серьезно, а потом прильнул к тыльным сторонам ладоней, смотря на него с веселым блеском в глазах.       Саша тяжело охнул, стоило тому вдруг забраться двумя ногами на стульчик, и его колени так сильно виднелись из-под стола. — Ты слишком зажат, думаю, тебе бы не помешало чуток расслабиться. Садись, как тебе нравится.       — Я уже так сижу.       Валентин осмотрел его: сгорбленная спина, сжатая голова в поджатых плечах, ковырялся в заусенцах пальцев, устремил взгляд в чужую кружку чая, ступня производила периодически громкий стук. Саша нахмурился и показательно расправил плечевые суставы, хотя через пару секунд, забывшись, снова съежился.       — Ага, вижу… — Валентин фыркнул. — Так, что ты хотел спросить?       Саша помотал головой, махая ладонями, словно отказывался от любого упоминания того, что пытался спросить недавно.       Валентин лишь усмехнулся:       — Да я понял, что тебе интересно. Почему же я тут свободно хожу, хотя принимал клиентов в борделе?       — Пожалуйста, не так громко… Если это тебя не смущает.       — Ни капельки, — он отмахнулся, пересаживаясь в позу лотоса. — Как бы тебе лучше сказать? Дай-ка подумать…       Он комично наморщил переносицу и издал старательный звук, помычав, а потом, раскачиваясь в разные стороны, вдруг щелкнул пальцами, махнув рукой по воздуху:       — Все просто: я не работаю там!       — Н-но… — Саша растерялся. — Что же ты там тогда делал?       — Администратор, который там работает, мой знакомый, иногда промышляет халтуркой, отдает девочек на порностудию, — Валентин не сдержал смешка, когда Сашино лицо так смешно скуксилось, однако он продолжил. — Там я с ним познакомился.       — Так ты, — Саша замешкался, — порноактер?       — Интересуют мои фильмы? — весело спросил Валентин. — Могу сделать тебе скидочку, милый, но с условием, что ты не будешь смотреть старые видео. Я там переигрываю.       — Я… Я, пожалуй, откажусь.       — Мое дело предложить, — он пожал плечами. — Так вот: знакомый иногда дает мне подхалтурить, так сказать, в обратную сторону. То, что я был в тот день в борделе, всего лишь означало, что мне нужны были деньги. Комиссии на сайтах и студии просто кошмар!       — И неужели для тебя нормально вот так продавать себя? — зажевано сквозь зубы спросил Саша, с трудом заставив себя задать этот щекотливый вопрос.       Валентин молчал некоторое время с непонятным выражением лица, а потом криво улыбнулся:       — У тебя нет денег на секс?       Саша поперхнулся чаем:       — К чему это, вообще?       — Ну, знаешь, обычно так говорят те, кто не может позволить себе проститутку, — Валентин смотрел на него так серьезно, отчего Саша невольно задумался. — Раз так, ты все-таки подумай о скидке.       — Мне это… Ты опять пошутил?!       Валентин тогда расхохотался, и Саша смутился, нахмурившись.       — Прости, милый, я так больше не буду. Насчет твоего вопроса, думаю, пока есть спрос, будет существовать предложение. К сожалению, сфера секс-услуг будет жить, пока кто-то поддерживает проституцию. Не думаю, что вопрос, нормально ли продавать свое тело, уместен, учитывая то, что многие туда попадают не по своей воле.       — Извини, я, — Саша нервно погладил шею, не зная, что сказать, — не подумал об этом.       — Все в порядке! Я только снимаюсь на студии, хотя иногда приходиться двенадцать часов попыхтеть. К тому же в моем счастливом случае я просто периодически занимаюсь сексом с незнакомыми мужчинами. За исключением того, что мне за это платят, разве ты никогда не занимался подобным? Просто познакомились, переспали и разбежались, даже не зная имени?..       Валентин вдруг вздрогнул:       — Ох, прости, я забыл, что ты в отношениях с той женщиной.       — С женщиной?..       — Да, та грубиянка, — Валентин растерялся, когда Саша все еще непонимающе смотрел на него. — Ты пришел с женщиной в пятницу. Ну и отношения у вас!       — А! Нет-нет, ты не так понял, она тогда пошутила, — он смутился, почесывая затылок, вспомнив то, кем представилась Ася в тот вечер. — Не обращай внимания.       Валентин тогда лишь кокетливо покачал головой, а щеки его порозовели:       — Я уж испугался, что мне ничего не светит.       Саша сжал челюсть, весь съежившись от такого пристального взгляда, которым его осматривали, и нервно заговорил, пытаясь увести их разговор в другое русло:       — Как… Как насчет твоей семьи?       Валентин на секунду показался расстроенным, но тут же привычно улыбнулся:       — Ох, я подумать не мог, что тебе по нраву больше «инцест». Я снимался в подобном жанре год назад вроде.       Саша застыл, а на его лице образовалась натянутая кривая улыбка, что сразу же сморщилась, словно он жевал целый лимон. Валентин прикусил нижнюю губу, раздул щеки, прыснул и громко захохотал, невольно постучав по столу, после чего и вовсе захрюкал:       — Прости! Твое лицо! Твое лицо! — он замахал руками, все никак не успокаиваясь, слезно смеялся, отчего весь покраснел. — Как девственница на школьной скамье! Это же шутка!       — Ха?! — недовольно воскликнул Саша, вмиг раскрасневшись, пока Валентин вытирал слезы от смеха. — Я хотя бы не хватаю за пенисы незнакомых людей.       Валентин тут же замер, вытянув лицо в шоке, а потом виновато покривил губами:       — Ну, — небрежно протянул он и заметно занервничал, — извини за тот раз. Обычно в бордель за одним приходят. Все выходные об этом думал. Думал, что именно из-за этого ты и не написал мне.       — Н-нет, все в порядке! Если честно, я сам не очень поступил… — Саша тяжело сглотнул, поджимая губы, и чуть сгорбился. — Почему ты… Почему ты, вообще, вдруг дал мне номер, несмотря на то, что я угрожал тебе пистолетом?       Валентин усмехнулся и пожал плечами:       — Со мной такое не в первый раз.       — В смысле?!       — Знаешь ли, не каждый клиент борделя джентльмен, бывают такие психи, — он раздраженно закатил глаза. — Учитывая, что район опасный, там часто ошиваются бандюганы. Так что ты не первый, кто тыкал меня своим пистолетом.       Саша поежился от ужаса, потому что Валентин говорил об этом как о чем-то обыденном. Тот вытащил пачку сигарет из кармана джинс и защелкал зажигалкой.       — Здесь можно курить? — Саша решил сменить тему, чувствуя себя виноватым, и Валентин мотнул головой в сторону курящих подростков за дальним столиком. Он только хмыкнул. — Это не значит, что здесь можно курить.       — Да расслабься, все равно мы на террасе, а не внутри здания, — он затянулся, и по резкому запаху табака Саша понял, что тот курил достаточно крепкие сигареты. — Хочешь попробовать?       Саша поджал губы и неуклюже поправил пряди волос, что лезли в рот из-за ветра:       — Я не курю там, где много людей.       — Значит, в других местах куришь?       — Да.       — Отлично, я часто курю, это многим не нравится, — Валентин выдохнул в сторону, когда Саша снова наморщил нос. — Так, почему ты не написал мне?       — Я, в общем-то, где-то потерял платок с твоим номером, но из-за трудных выходных я не успел записать его. И, эм-м, не мог бы ты продиктовать его снова?       Когда они обменялись номерами, Валентин задумчиво положил голову на ладонь и зажмурился, словно о чем-то усердно думал. Ветер гулял в рыжих локонах, так легко путая их между собой, и дым стал лететь в сторону открытой двери помещения. Саша потер переносицу, когда к ним начал идти молоденький официант с нервным видом. И, в отличие от Валентина, курящие подростки успели убежать, чтобы их не поймали.       — Здесь нельзя курить, — волнительно произнес парень, указывая куда-то сзади Валентина, и тот обернулся, чтобы увидеть знак запрещающий курение на балке. — Прошу вас уйти или не курить.       — А, прости, красавчик, больше не буду.       Валентин подмигнул ему, натянул кеды, встал, перелез через невысокую балюстраду, дошел до мусорки возле дороги, выкинул сигарету и пошел обратно тем же путем. Все это время официант наблюдал за ним, и Саша заметил по его уставшему взгляду, как такие посетители по горло ему надоели. Саша смутился и прикрыл глаза рукой, чтобы сделать вид, что он не с ним.       — Все, милашка, — заявил Валентин, когда сел на место. — Принеси еще тирамису, пожалуйста.       — Хорошо, сейчас.       Когда официант ушел, Саша пробурчал:       — Ну, а я говорил тебе.       — Ладно, ладно. Не вредничай, — Валентин лишь фыркнул и помахал рукой. — Ты сказал, что у тебя были трудные выходные, да?       Саша поджал губы, и воспоминания последних дней снова осели на нем словно тяжелым грузом. Он слегка сгорбился, мял в ладони салфетку и выдохнул:       — Ну, да, тяжелые… — он постарался улыбнуться, когда Валентин слегка прищурился, будто бы попытавшись увидеть ответ на его лице. — На работе было так много дел, пришлось все выходные за ними проторчать. Лучше расскажи о своих.       Валентин покривил губой в недовольстве.       — У меня хуже некуда!       — Правда? А что случилось?       — Какой-то идиот на трансляции спалил мой адрес в субботу. В тот же день ко мне начали чуть ли не ломиться, так скажем, нехорошие люди. Конечно, мне стало страшно, так что я решил поменять квартиру. Благо я всего лишь снимаю.       — Ужас какой…       — Не то слово! Но я никак не мог найти что-то более адекватное по цене, так что на вечер субботы я остался без жилья. Я обратился сначала к одному другу, но у него с женой годовщина, я бы однозначно испортил им вечер. У второй подруги приехали родственники. У третьей уже находился любовник. Я обошел всех знакомых, но ни у кого не было для меня места. Так что я спал в машине. И все бы ничего, но, вернувшись обратно на другой день в квартиру, я обнаружил, что дверь была взломана. Меня уже ждала хозяйка, а там сущий кошмар! Все разрушено и перевернуто вверх дном. А на кухне написано баллончиком «Шалава», а в ванной — «Пидорас, гори в аду». Мне пришлось выплатить хозяйке за ремонт, а самому съехать. Славу Богу, что брат приютил меня на пару дней и разрешил все вещи перебросить к нему.       — Какой ужас! — только и смог вымолвить Саша, на что Валентин только посмеялся, заставив его смутиться. — Прости, я… Не очень хорошо поддерживаю.       — Да ладно, все в порядке.       — Так, а что потом? Надеюсь, они больше ничего не сделали?       Валентин неуверенно что-то промычал, почесал затылок и покачал головой:       — Кто-то проломил лобовуху машины на парковке. Страховая компания не хотела мне возмещать ущерб, хотя я столько денег им платил. А в полиции меня узнал участковый, он частый гость в «Ягодках», и только посмеялся надо мной. А потом еще угрожал, что убьет, если я еще раз к ним заявлюсь. Бог ты мой, он даже не согласился на минет!       Саша растерянно сидел, поджимая губы в полоску, с ужасом смотря на то, как Валентин с легкой улыбкой рассказывал подобное.       — Хотя в этом есть свои плюсы, — безработно заявил он.       Саша чуть не уронил челюсть от шока:       — Какие еще плюсы?!       — Ну, я и так хотел сменить место жительства ближе к сестре, чтобы удобнее было за ней ухаживать.       — А с ней-то что?..       — Да какой-то… Прости Господи, даже не знаю каким словом назвать его… — на его лицо легла тень раздражения, а взгляд его стал суровым. — Какой-то мудень сбил ее на машине. На всю жизнь теперь калекой останется.       Саша прижал челюсти, да не успел ничего сказать, как Валентин тут же весело улыбнулся, заставив окончательно растеряться.       — Да уж, — продолжил тогда он, — если бы не один добродетель, все могло быть и хуже.       — Добродетель? — кое-как переспросил Саша.       — Ага. Как его там?.. Кирилл Юнусов вроде. Представляешь, смог оперировать Снежку прямо на месте аварии, так еще и полностью оплатил все лечение.       Валентин продолжал что-то говорить, восхваляя спасителя своей сестры с горящими от благодарности глазами, однако Саша ощутил, как по спине прошли мурашки только от упоминания Кирилла.              Он все же остался там, где боялся застрять на всю оставшуюся жизнь. Не телом, совсем не физически, ведь частный дом и участок давно были проданы после необъяснимой смерти отца. Он находился там головой. Воспоминаниями, страхами, надеждами и наваждением, от которых во снах сужались жилы, грудь болела от пустоты и глаза были на мокром месте.       От прошлого не избавиться. Оно наступало на пятки каждый раз, когда он пытался ровно шагать, оставив по всему телу шрамы. Оно окутало с головой, залезая вязким месивом из тяжелых мыслей.       Он все слышал, все видел, все знал наизусть, каждую реплику, каждое движение и страх, что парализовывал его, заставлял мучать себя, стараясь держать тело под контролем. Он касался пальцами полосок на бедрах, вздутых борозд.       Он помнил все. Все детали прошлого, и каждый раз ощущал их так, словно снова был там.       Сухие губы. Он сжал нижнюю зубами, прикрывая длинные ресницы, чтобы не видеть ничего. Ему было хорошо, не замечая других глаз, в которые было сложно смотреть без страха. Лица окружающих исчезли, а смычок продолжал издавать заученные до потери сознания ноты. Подушечки пальцев были обклеены в несколько слоев пластыря, хотя все еще оставляли красные пятна.       Холодное дерево, лакированное, да, все еще пахло древесиной, обжигало кожу подбородка и шеи. Мелодичная игра, но что-то тоскливое. Он тоже это хорошо помнил.       Ему нравилось ощущать все кожей. Холод металла, крошащаяся краска, рыхлое дерево, тугое сплетение каната. Дуновение ветра с шелестом листвы, острое лезвие бритвы, твердые стенки ванны, колючие опилки от дров, разъедающий кожу уголь, шерсть уличных кошек.       Ему становилось хорошо, когда он обладал властью над телом, когда подчинял себя и обуздывал любое неповиновение, вдруг прекращая рыпаться и горевать. Он знал, как заткнуть себя, закрывая дрожащий влажный рот крепким узлом отрезка каната, смыкая на нем губы, заглушал любой скулящий звук.       Скрипка продолжала звучать. И он услышал пару восхищенных игрой оваций, да только кто-то шикнул, заставив замолчать. Он робко улыбнулся, не сбиваясь, хотя и не любил играть перед кем-то еще, кроме зрителей комнаты: четырех стен и отражения в зеркале. Ему хлопал кто-то, кто уговорил принять участие на школьном концерте.       Он с кем-то говорил, но ничего не слышал, стараясь как можно тише ходить по половицам актового зала, ведь шествовать почти на носках стало привычкой. Оставалось мало времени. До конца безопасности всего-то пару минут, а ему было необходимо уйти быстрее, чем прозвенит звонок.       Его остановили, кто-то говорил, но он не различал слов. Ему не казалось, что кто-то говорил ему что-то полезное, однако он не мог прервать речь, смотря чуть левее, чем в глаза. Он никогда не видел чужие лица, несмотря на то, что глядел прямо на них.       Он давно научился не видеть, смотря открытыми глазами. Давно научился не слышать, слушая каждое слово. Он не чувствовал лишних запахов, вкусов и повреждений. Он опускал ненужное, вовсе не замечая ничего вокруг, принуждая тело иметь барьеры от внешнего мира. Слыша только то, что надо, видеть только то, что надо, и главное, чувствовать то, что надо.       Сладость от увечий, приятная боль от крупных царапин на животе и ниже. Он не видел в этом что-то ужасное, он видел спасение в собственной крови. В его жизни чувствовать хоть что-то — ошибиться.       Звонок прозвенел, а он так и остался на месте, бездумно теряя последние надежды выбраться из ситуации, которую он просчитал до мельчайших деталей.       Он никогда не был тем, кто не знает, что будет дальше. Он знал недалекое будущее по одному взгляду отца, по неровному шагу, блеску лезвия и двум силуэтам, что видел кожей спины.       Он мог просчитывать многие события, знал, как себя вести, мог предугадывать чужие действия и боялся знать, что не может что-то проконтролировать.       Но мог ли он предугадывать чуть больше обычного? Дать отпор, дать свободу, дать переживаниям жить в нем, не отстранять, а переживать сразу и не возвращаться к ним глубокой ночью, разрезая бедро до пронизывая между ног мурашками. Не нуждаться в особом контроле над телом. Не жаждать контролировать каждую мелочь. Это пугало.       В конце коридора стояли двое старшеклассников, отчего он сразу же развернулся, хотел скрыться за углом и выйти из запасного выхода. Однако его обнаружили быстрее. Они подхватили его за подмышки и потащили в сторону уборной, несмотря на то, что он брыкался со всей силы и бодался. Но двое близнецов сильнее любых его попыток сбежать. Рядом с ними прошла учительница, не обратив на это внимание. И стоило открыть рот, чтобы его заметили, как его быстро затолкали в туалет.       Они швырнули его вперед; кувыркнулся, ударился спиной о дверь кабинки и осел, шипя и потирая ушибленный локоть. Он не старался подняться, ведь за этим всегда следовал пинок, возвращающий его обратно. Всего лишь сжался в угол, как загнанный зверь.       Он никогда не обращался за помощью, хотя болезненные ужимки от синяков и побоев стали замечать даже учителя. Следом по цепочке все узнают, откуда на спине столько кровавых следов от пряжки ремня, откуда порезы на бедрах и животе — все выйдет наружу, а от этого становилось страшно.       Об него всегда вытирали ноги, всячески издевались, кидали камни по дороге домой и запугивали преследованием прямо до частного дома, дергали за волосы, плевали в лицо и избивали. Но он не видел разницы между домом и школой. Везде все одинаково. И он молчал, ведь его научили держать рот закрытым. Били — провинился, издевались — виноват. Если так нужно, он не смел перечить.       Подошва ботинок давила на щеку, оставляя бордовые узоры, прижимая к холодной плитке. Он жмурился от боли и ярких звездочек, что никак не хотели покидать глаза, когда ему прилетело по носу. Губы плотно прижались, как только язык рефлекторно лизнул их, ощутив яркий металлический привкус. Кто-то щелкнул по кровоточащему носу, отчего он жалобно пискнул, захныкал и начал плакать от вызванной боли по всему лицу. Он пытался прикрыть разбитый нос, только вот сколько бы не уворачивался, щелчок становился все болезненнее. Кто-то смеялся и пнул в живот ногой, заставив завалиться назад на спинку, кряхтя от накатывающей боли.       Что-то происходило, но он уже ничего не слышал, пропуская весь жар от налитых кровью мест, что пульсировали при всяком неосторожном движении. Он держал глаза закрытыми, пока не перестал ощущать, что его пинают. Он услышал, что кто-то недовольно проворчал о скуке. Ему нравилось слышать, что он скучен. Когда был скучным, его оставляли в покое.       Он сел на разбитые вчерашним вечером колени. Он вытер кровь, размазывая по губам, а потом, весь сжимаясь от болезненных ощущений, заметил высокий силуэт, направлявшийся к нему, и метнулся в кабинку. В единственную, где есть щеколда, и быстро заперся. Страх охватил его до дрожи, он успел поднять ноги на стульчак унитаза и затаить сиплое дыхание. Он прикрыл ладонью рот, зажмурился и прислушивался к каждому шагу.       Высокий человек показался ему отцом, и он был так напуган лишь этой мыслью, что не мог даже подумать, что того ведь не может быть в школьном туалете.       В дверь постучали. Разлепил мокрые ресницы, наблюдая за расписанной дверцей, за которой стоял кто-то. Кто-то прокашлялся, когда хотел что-то сказать, а тень, исходящая из маленького проема внизу, шевелилась. Он убрал пальцы от испачканного в алой жидкости рта, что стекала крупными каплями на штаны. Он опустил ступни на кафель — голос другой. Его плечи расслабились, а очертания кабинки медленно становились четче, разгоняя зверский страх из маленькой груди.       Щеки покраснели, когда кто-то попытался поговорить с ним о случившемся. Он не слышал слова. Единственное, на что у него уходили силы в данный момент, это на то, чтобы как можно тише сглатывать ком выступившей обиды. Он чувствовал слабость и усталость, осевшие на детских плечах. Он вытер ребром ладони слезы со щек и продолжал молчать, несмотря на то, что кто-то пытался предложить помощь.       После смерти бабушки у него не было никаких желаний что-либо делать. Вина и тоска, появившиеся только после нескольких месяцев осознания, что он теперь один в этим мире, сейчас душили его. Он хотел, чтобы боль, которую легко пережить, боль, что щипала раны и синяки, что часто забывалась на следующий день, оберегала его от того, что он не может контролировать сам. Синяки исчезают, следы от гематом тоже, раны заживают, а то, что творилось в голове, никогда не давало ему покоя. Он хотел контролировать тело, но не мог контролировать голову. Он хотел, чтобы его избавили от этих поганых мыслей.       Он открыл щеколду, тут же пинком отпихнул дверь и моментально вылетел из туалета, невзирая на то, что кто-то позади него попытался его остановить. Бежал так быстро, что безобразные стены смешивались, превращаясь в нечто совсем непонятливое, а размашистый стук от подошвы по скрипящим доскам долгим гулом стоял в коридоре.       На улице гремел гром, закладывая уши, но резкие брызги от глубоких луж, куда невольно проваливались ноги, оглушали намного сильнее. Под ступнями мир изменялся, меняя грунт и твердый асфальт на слякоть, смешанную с пыльной травой и мхом. Он бежал, несмотря на то, что дышал с одышкой, хрипло и больно глотал сырой воздух. Бок колол, а легкие пульсировали так же сильно, как сердце стучало в груди. Ноги подкосились, ладони устремились перед невольным кувырком в крапиву. Скоро появятся ненавистные волдыри. Грязь прилипла к щеке и волосам, пока он пытался отдышаться.       Он убежал достаточно далеко, хотя ему все равно хотелось куда дальше, но нужно всегда успевать возвращаться в родной дом. Там, где всегда холодно и незнакомо. Его отругают за испорченные вещи, наверное, заставят стоять на горохе, пока не начнет от боли реветь, прося пощады. Хоть какой-то жалости. Он до сих пор помнил, как красные ямки от гороха кусали кожу до конца дня. Он не хотел возвращаться.       В окнах светло, когда на улице уже достаточно потемнело. Он стоял, боясь шагнуть на падающий прямоугольник света, в котором иногда менялся силуэт отца, ходившего по кухне. Он слышал отдаленный звон столовых приборов и шум старого телевизора. Ругательства на младшего брата. С улицы все было слышно, а голова ходила кругом. Его останавливало что-то тяжелое под сердцем, несмотря на то, что ручьи дождевой воды скатывались по лицу.       Он быстро забежал по винтовой лестнице, глухо скрипящей под мокрыми ногами, в комнату на чердаке. Он закрылся, заперся на щеколду, когда внизу послышались страшные шаги к нему. Он вобрал пыльный воздух в грудь, скидывая мокрые вещи через себя, словно слой скукожившейся кожи. В дверь застучали, когда он надел брюки, заталкивая мокрую одежду в узкое пространство между кроватью и шифоньером, где лежали бритва, плоскогубцы и молоток.       Отец кричал на него, но он не слышал его, смотря в пол, будто бы на самом деле провинился. От него пахло жутким перегаром, а когда наклонился, ощутил дыхание на влажной коже. Пальцы того жгучие, небрежно убрали мокрую отросшую челку, чтобы он смотрел ему в глаза. В эти трижды проклятые глаза.       Отец за ухо повел обратно на первый этаж, швырнул на пол и приказал садиться есть. Сам вернулся за стол, где ковырялся ложкой в каше брат с до боли красными глазами.       Прием пищи в доме по строгому расписанию. Даже если не хочешь есть, заставят, пока все не съешь — не отпустят. Не можешь также попросить и добавки.       Каждый ел по определенной норме: отец ел больше, ведь он работал, мачеха чуть поменьше, брат ел столько, сколько понадобится для растущего организма, а он почти ничего не ел. У него практически не оставалось времени, чтобы попадать под это расписание.       Если по какой-то причине пропустил ужин или обед — до конца ходишь голодным. На кухне нельзя появляться без веской причины. Залезать без разрешения в холодильник, есть что-то кроме приготовленной еды — нельзя, покупать в магазине что-то помимо написанного в списке тоже. Под запретом сладкое или разные «неполезные» продукты. Также в доме по расписанию и подъем, просмотр телевизора раз в неделю, ложиться спать нужно ровно в девять.       Вся его жизнь была расписана по прихоти родителей, у него никогда не было свободного времени на отдых или пару минут на свой интерес. Он каждый день вставал в пять утра, чтобы прокормить весь домашний скот и вывести корову на пастбище, принести из колодца воды, затем приготовить завтрак на всю семью, помочь брату собраться утром, усердно заниматься в школе, приготовить ужин, вымыть весь дом, постирать все вещи, помыть за всеми посуду, делать уроки с братом, трудиться над совершенствованием игры на скрипке.       Повседневные дела превратились в долгую нескончаемую рутину, из-за которой он не видел ни одного проблеска того, чего хотелось сам на самом деле. Были ли у него желания? Он скажет: «Нет». Только одно стремление убежать отсюда и не возвращаться.       Пластыри размокли, когда он закончил отмывать огромный дом. Его подушечки пальцев распороты до мяса, невозможно больно пульсируя от моющих средств. Рубцы останутся с ним навсегда. А ноготь большого пальца был раздроблен, покрытый синюшным оттенком, из-за того, что он хотел остановить удручающие мысли, вовремя найдя молоток в сарае.       Он сидел на краю ванны глубокой ночью, в укромной тишине, и медленно закрывал новыми кусочками пластырей кровавые ранки. Руки его дрожали, сморщились от воды, во множестве мозолей. Он опустил их, смотря на голое отражение в запотевшем зеркале, видя одни лишь кости.       Кипяток покрыл все тело, приятно онемела кожа, только кисти не засовывал под воду. Он чувствовал, что не может дышать, пуская назойливые пузыри. Свет лампы бил по полузакрытым глазам. Под весомой тяжестью хорошо. Словно кто-то обнимал его, укрыл чем-то теплым и не давал замерзнуть, хотя в комнате было холодно.       Он не хотел терять тепло. Не хотел терять и свое тело, поэтому боялся сделать что-то более решительное, чем кровавые борозды на бедрах. Он не глуп, чтобы допускать примитивных ошибок. Он даже тщательно прятал алые следы и инструменты, которыми их создавал. Старые раны открывались в жаркой ласке воды. На спине огромные шрамы от ремня и тонкой указки. Он уже не помнил, откуда сиреневые пятна вдоль позвонков. Мокрые теплые волосы обвили все лицо, когда он вынырнул, распуская пар от тела.       Он расположил на столе стиранную втихаря форму, даже если наутро она не высохнет, наденет ее. Он боялся снова быть обруганным за то, что на него приходится тратить деньги. Вся его одежда была много раз перешита и почти мала ему. Он не хотел расти, вытягиваться ввысь, он желал оставаться таким же маленьким, чтобы не становится проблемой.       Внизу слышались все скрипы и шаги. Он прислушивался на каждый подозрительный звук, затаив дыхание, услышав скрипы половиц с комнаты родителей.       Иногда ему хотелось, чтобы в доме никого не осталось. Бывали такие дни, когда все куда-то уходили: в гости, на день рождение тети или на редкие мероприятия. Они всегда оставляли его дома. Он никогда не являлся гордостью их семьи, чтобы выводить в люди. Многие все еще считают, что у отца только один сын. Но он никогда не говорил, что ему от этого плохо.       Учебник выпал из рук, когда донесся до ушей жалобный крик и ругательства отца. Он пугливо поднялся на дрожащие ноги и метнулся в гостиную, оставшись стоять там столбом. Брат лежал на полу, трогая алую щеку от отпечатка страшно огромной для лица маленького мальчика ладони. Отец вытянул кочергу, еле стоя на месте от выпитого алкоголя, и вдруг замахнулся, прорезая воздух свистом.       Боль жгла позвонки, заставляя краснеть от жара, пробившего по всему телу. Соленые капли падали на ледяной пол, а поймать хоть что-то для сжавшихся легких не предстояло возможным. Он прижал брата сильнее, невольно стискивая ткань майки на крохотных лопатках, закрывая его собой. И снова хлесткий звук, после которого все тело охватила дрожь. Стиснутые зубы скрипели, а перед глазами только яркие вспышки. По подбородку стекали слюни со сморщенных губ, стоило боли охватить все тело. Он хрипло выдохнул, хватаясь за волосы испуганного и тяжело дышащего в ключицы брата, обнимая крепче от невыносимой боли. Его пальцы стали холодными, а лицо все покраснело. Половицы пола смешивались между собой, но он ни за что на свете не дал бы вырвать брата из рук. Несмотря на то, что отец пытался оторвать его за волосы, сжимая их на затылке и оттаскивая.       Все тело дрожало как сумасшедшее, но он не обращал на это внимание, чтобы убедительнее соврать о том, что это он украл его деньги, а не брат. Капли крови и пота оставляли полосы, скатываясь к копчику, щипля раны до изнеможения. Его потащили за волосы из дома, и он испуганно сопротивлялся, пытаясь вырваться, потому что в наказание его запирали в сарае с большим и агрессивным псом. Он помнил, как холодную провел ночь, забившись в угол, боясь лишний раз двинуться, и между ним и пастью, которая пыталась сожрать его, была всего лишь пара миллиметров…       — Кыш, уходи.       Глеб заморгал мокрыми глазами и только сейчас понял, что упал от страха при виде не самой большой собаки, которая решила заглянуть в курилку с парковки. Он весь дрожал и стучал зубами, пока собаку не прогнали и не закрыли дверь, чтобы она больше не вошла. Тогда он понял, что перед ним стоял Александр.       Сердце быстро стучало, а перед глазами все еще стояла это уродливая пасть с острыми клыками, в голове его пронзительный лай и звон натянутой цепи.       Глеб с трудом поднялся на ватные ноги, косо поглядывая на Александра, который с растерянным видом открыл пачку сигарет.       — Я тоже боюсь собак, — вдруг заявил Александр, словно пытался нарушить эту неловкую тишину.       Глеб только кивнул, поправил пиджак и решил побыстрее уйти. Он прошмыгнул мимо сотрудников в коридоре и как можно быстрее забежал в кабинет. Внизу, на улице, начали противно гудеть в очередной пробке машины, отвлекая от тягостных мыслей. Прохлада кабинета и гул с улицы оживленного города начал потихоньку отбирать последние секунды воспоминаний далекого прошлого, о котором не мог забыть через столько лет.       Глеб с облегчением выдохнул, перевел внимание на тикающие часы, что показали начавшийся обед. То-то в офисе стало шумновато. А в кабинете снова мучительно тихо, а он ведь только-только привык к разделению с кем-то помещения. Он внимательно разглядывал пустое место напротив кресла и половину пустого рабочего стола, какую занимал секретарь достаточно плотно еще до выходных. Тот унес все бумаги, как только Глеб открыл кабинет в девять утра, а после планерки сразу же исчез из виду, скрывшись в своем сделанном так скоро кабинете.       Глеб прижал ладонь к горячей щеке, озабоченно глядя на документы, какие разбирал с утра, не выходя никуда из-за них. Ему не терпелось увидеться с Юрой, чтобы немного успокоиться, и поговорить о ночном уходе, хотя без какого-то предлога не хотел нарушать его рабочую деятельность.       Он аккуратно сел в кресло, задумчиво разглядывая потолок, на котором игрался солнечный зайчик. Когда Юра ушел этой ночью, не сказав ни слова, Глеб ощутил странное наваждение в груди, внимательно слушая, как тот собирался в темноте. Стоило ли ему сразу же показать, что он не спал, не скрываться и все же поинтересоваться, почему же Юра уходит от него? Но Глеб слишком часто оставался один, чтобы не почувствовать себя не таким уж и важным для искреннего ответа.       В последнее время он стал слишком чувствительным к подобным мелочам.       С другой стороны, Юрий не обязан оставаться с ним или будить и говорить, куда уйдет посреди ночи. В особенности, когда выглядел таким озадаченным чем-то. По нему всегда видно, когда он думает о чем-то тягостном, при этом он никогда не делится о своих переживаниях.       Когда Глеб вышел из кабинета, прихватив для приличия документы, как рядом раздался удивленный женский вопль. Глеб напрягся и поспешно подошел к группе собравшихся сотрудников.       Лиза с удивленным лицом придерживала за плечи ошарашенную Кристину, которая драматически едва не упала, а потом Глеб оглянул Тимура, чья челюсть еще чуть-чуть бы и комично упала вслед за Кристиной, рядом с которым стоял Александр.       Еще с планерки Глеб заметил несвойственный для него отдохнувший и полный сил вид. Александр выглядел чуточку оживленным и раскованным. И если раньше главбух только и делал, что сидел молча, да хмурился, то сегодняшним утром оказался до безумия общительным и эмоциональным даже с теми, кто все это время ужасно вел себя с ним. Если бы Глеб не помнил о патологии подчиненного, подумал бы, что того просто подменили.       — Что-то случилось? — спросил Глеб, и тогда все обернулись на начальника, однако всего лишь переглянулись.       Александр оставил в покое какие-то документы, переставая перелистывать странички, не особо вглядываясь в них, а потом слегка прищурился в улыбке, заставляя вновь коллег ужаснуться:       — Ничего не случилось, — невозмутимо ответил он и пожал плечами в подтверждении слов. — Просто я решил помочь своему коллеге со встречей во вторник.       Глеб снова опешил, когда Александр, казавшийся ему натурой, который не любит нарушать чье-либо личное пространство без веских на то причин, так запросто пихнул локтем в плечо Тимура и рассмеялся, стоило тому замешкаться.       — Могу ли я попросить вас поговорить со мной наедине? — неожиданно для себя попросил начальник и отошел с ним в сторонку. — Почему вы вдруг передумали?       Александр на это только пожал плечами, но через секунду добавил:       — Он учился со мной в одной группе, — на это заявление Глеб только вскинул бровь. — У него всегда были проблемы с общением один на один, так что, когда у нас были групповые проекты, он делал матчасть, а я защищал их перед преподавателями. Так что, учитывая, что это его первая крупная сделка, я подумал, что могу помочь ему снова, пока у него не наберется достаточно опыта.       — Понятно, — произнес Глеб, с недоверием смотря в эти расширенные зрачки подчиненного, который не говорил как обычно, а тараторил, словно не поспевал за собой. — Но я надеюсь, вы хорошо понимаете свои действия?       — На что вы намекаете? — Саша слегка нахмурился. — Я прекрасно понимаю свои действия, я в порядке! Неважно.       Глеб нерешительно кивнул и хотел было уйти, как Александр его остановил, схватив за руку, словно для него это было в порядке вещей.       — Простите, но… Могу ли я узнать о самочувствии Кирилла? Как он сейчас?       — Неплохо… — странно вытянул из себя Глеб, отвернувшись, и взглядом уперся в стенку. — Ему немного получше.       Александр на это слабо улыбнулся и заметно расслабился. Глеб нахмурился. Осталось около двух недель или даже меньше. Не так уж это и «неплохо». Но сказать правду язык не поворачивался.       Он торопливо вышел из офиса, взволнованно перебирая пальцами по документам, вдыхая носом сырой воздух, а потом выдохнул. Глеб раздул ноздри, глупо пялясь на дверь, а потом приблизил костяшки к ней, подождал пару секунд и все же постучал, прежде чем открыть.       Юрий сразу же метнул на него глаза, удивленно хлопая ресницами, когда тот остался топтаться на месте, глупо сомкнув губы, не смотря на него, только в пол.       Глеб вобрал воздуха полной грудью, прежде чем начать:       — Доброе утро, Юра. Еще раз. Так… Как тебе кабинет? — решил спросить для начала, закрыл дверь и подошел ближе, хотя и оставался на небольшой дистанции. — Я попросил почти ничего не изменять из старой планировки.       — Ну, нормана, — как-то неразборчиво промычал Юра, и тогда Глеб посмотрел на него, заметив во рту конец лески, на другой тот вздевал аккуратно бисер.       Глеб потупился, разглядывая рядом с маленькой коробочкой разноцветных бусинок крохотных бисерных крокодилов. Смешных и немного небрежных.       Юрий выплюнул кончик и затянул узелок, завершая очередную поделку, а потом мотнул головой на стопку документов, не отвлекаясь от лески.       — Хотел тебе сейчас сдать документы, хорошо, что ты пришел сам. Это от компании, которая звонила в пятницу. Я все подготовил.       — Хорошо… Спасибо, что бы я без тебя делал.       Юра улыбнулся краем губы, заставляя Глеба почувствовать, как все те дурные мысли с ночи резко исчезли. Словно их и не было. Глеб наконец-то смог подойти ближе и улыбнулся, рассматривая все, что лежало у того на столе.       — А чем ты занимаешься? — заинтересовано спросил он, пока Юрий не смотрел на него, словно и не разговаривал с ним, закручивая леску на моток. — Ты делаешь это с утра?       — Эй-эй, не надо мне тут: я не отлыниваю. Как только начался обед, вообще-то. У меня скопилось много дел за выходные, но я захотел немного отдохнуть, прежде чем продолжить. Милена заставила меня подсесть на изделия из бисера, это оказалось довольно увлекательно. Так-то сейчас хочу заняться делами.       Он смахнул всех крокодилов в ящик стола, а после все же глянул на Глеба и на то, что тот держал в руках.       — О Боже, не говори, что это все мне.       — Ах, нет-нет, — Глеб неловко спрятал документы за спиной. — Просто… Я хотел с тобой поговорить о…       — О том, почему я ушел вчера? — закончил за него Юрий.       — Да. Вчера я проснулся, когда ты встал и начал одеваться. Могу ли я… Понимаешь, я хотел бы понять, почему ты ушел? Если тебе не хочется, ты можешь…       — Прекрати, — вдруг тяжело вздохнул Юра, облокотившись о руку, поставив локоть на стол. — Ты постоянно что-то спрашиваешь, на что ты правда хочешь услышать ответ, ведь это, мне кажется, важно для тебя, но потом ты… Ты словно боишься, что я могу разозлиться на тебя, если мне не понравится твой вопрос…       — Это правда так выглядит?       — Да. Что случилось, чтобы ты так боялся что-то спрашивать?       Глеб поспешно приоткрыл губы, потом плотно сомкнул их, ощущая, как все лицо горело, распуская волны жара по всему телу. Он прижал руку к щеке и опустил взволнованный взгляд совсем вниз. Когда он осознавал это, становилось тяжелее дышать одним воздухом с собеседником.       — Не хочу повторять за тобой, — Юрий криво усмехнулся. — Но сейчас ты правда можешь не отвечать, если не хочешь. Я понимаю, что я, может быть, не тот человек, которому ты можешь доверять подобное. И это не то, что должно как-то тебя задеть или что-то в этом духе, ладно? Это нормально, просто хочу понимать… Может, я как-то внушаю, ну, прости Господи, страх или… Не знаю?       — Я… Боже, что ты такое говоришь? — Глеб невольно посмеялся. — Я не могу бояться тебя.       — Хорошо, уже лучше. Так, в чем дело?       — Ни в чем? Не бери это на свой счет, я говорю так со всеми, — неоднозначно ответил он, а потом наклонил голову на бок, глазея на того странным взглядом, словно искал в нем собственную уверенность. А этого и в Юре не нашлось.       — Ох, хорошо. Супер… — Юра стыдливо покраснел, виновато глянув на него исподлобья. — Прости, если я давлю на тебя.       Глеб помотал головой и неуверенно улыбнулся, когда Юрий аккуратно встал, взяв его за руку, и потянулся к лицу, быстро поцеловав в щеку.       — Прости, что ушел вчера и ничего не сказал, — он надул щеки, тяжело выдохнул весь имеющийся воздух, а потом хлопнул ладонями по бедрам, выпрямившись. — Это объяснить сложно. Мне просто иногда хочется побыть одному. Иногда чувствую такое отвращение к себе после секса, даже не хочется никого видеть.       Глеб погладил его по голове, когда Юра мрачно уставился в пол, поджав губы.       — Как я уже говорил, это нормально, просто в следующий раз, — он приподнял ему голову за подбородок, чтобы посмотреть в эти виноватые глаза, — просто скажи мне об этом, чтобы я не волновался. Если не хочешь будить, просто оставь мне записку, если трудно сказать, можем условиться о каком-нибудь знаке, чтобы я сразу же понял?       — Правда?! — Юрий вдруг спохватился, когда слишком громко воскликнул, а потом почесал неловко шею. — Обычно мне на такое говорили: «Вот ты мудила!»       Юра нервно облизнул губы, когда Глеб сказал:       — Некоторым сложно будет понять твои чувства, поэтому важно говорить об этом, — он поглаживал его по щеке. — Или же пойти к специалистам.       Юрий вдруг рассмеялся, заставив Глеба распахнуть от шока глаза.       — Ты что такое говоришь, вообще? Мне еще не хватало мозгоправов в жизни, — он похлопал его по плечу и сел обратно в кресло.       Глеб хотел возразить, как в дверь кто-то постучал. Лиза любопытно заглянула, радостно воскликнув:       — Юра, пойдем суши есть… Ой! — она сразу же стушевалась, увидев начальника, смотрящего на нее с явным недовольством. — Простите, Глеб Николаевич, я вам не помешала?       Тут из-за ее спины выглянул Саша с какой-то странной для него ухмылкой:       — Юру уже застолбили.       — Э! Щас получишь! — Юра скомкал бумагу и прицелился в него. Саша сразу же спрятался, но его хихиканье все равно было слышно. Юрий фыркнул, разглаживая лист. — Я подойду чуть позже.       — Ладно, — Лиза показала палец вверх, пока Саша тянул ее за рукав блузки из кабинета. — Будем тебя ждать!       Когда дверь захлопнулась, Глеб перестал хмуриться и кротко улыбнулся, глянув на смущенного Юрия.       — Я рад, что у тебя все-таки есть друзья в коллективе.       Юрий хмыкнул, прищурился и поморщился, пихнув его в плечо.       — Харэ вести себя как батек с малолеткой.       — Оу, это было слишком?       — Черт возьми, да! — Юра почесал макушку, взъерошив волосы, и Глеб неосознанно стал поправлять их. — Хорош!       Он шлепнул его по руке, и Глеб только посмеялся.       — Прости-прости, мне просто… — он поджал губы, пристально смотря на торчащий локон прямо посередине, и нервно дергал пальцы, словно старался держать руки при себе. — Я, ух, мысли сбиваются.       Юрий закатил глаза и махнул ладонью:       — Ай, хрен с тобой! Делай, что хочешь.       Глеб тут же вытащил из кармана пиджака гребень и стал тщательно причесывать непослушные волосы, пока Юрий, не обращая внимания, печатал на клавиатуре.       — У тебя хорошие волосы, — заявил Глеб, и Юра что-то промычал, пожевывая колпачок ручки. — Только ухаживать за ними нужно правильно.       Юра выплюнул колпачок и проворчал:       — Делать мне, что ли, нечего? Сейчас налысо постригусь, опупеешь лысину мою гладить.       Глеб весело рассмеялся, поцеловал его в макушку, заставив все-таки оторваться от экрана компьютера и посмотреть на себя.       — Ты сегодня такой злой, — произнес тогда Глеб, и Юрий недовольно хмыкнул. — Опять тебя достают из маркетинговой компании или ты голоден?       — Голоден не то слово, — ответил Юра и отпихнул его от себя, когда тот снова полез целоваться. — Утром забегался, забыл взять обед.       — Тогда почему бы нам с тобой…       Глеб накрутил на кисть его галстук, расслабил, и Юра в ожидании покраснел, но он тут же завязал его правильно, отчего тот недовольно что-то пробурчал под нос.       — Не пойти в кафе и не пообедать там? — закончил Глеб и выпрямился.       — Ты видел цены? Там две вафли стоит, как час моей работы. А мне еще нужно купить новые туфли для Милены.       Глеб задумался, вытащил телефон и что-то начал там вбивать, пока в кармане брюк Юры не завибрировал мобильный. Юрий чуть нахмурился, глянул на экран и широко распахнул глаза от указанной суммы перевода, а потом недовольно покосился на Глеба.       — Это для Милены, — тут же заявил Глеб и улыбнулся.       Юрий протяжно замычал, словно обдумывал, потом прищурился, кривя губы и встал, чтобы начать тыкать ему в лоб.       — Вот… Вот не отнять у тебя вот этого.       — Ума? — Глеб, на удивление, стал так же тыкать в его переносицу, заставляя сразу же потерять хмурый вид.       — Хитрожопости, — Юра все же сел обратно, а потом помотал головой. — Я верну их тебе… Когда-нибудь.       — Как пожелаешь. Но я хотел бы быть уверенным, что ты и Милена финансово обеспечены в такое сложное время. Я не говорю, что ты должен быть финансово зависимым от меня всю жизнь. Я всего лишь могу помочь тебе до поры до времени, пока ты не выплатишь все долги Стервятнику. И я не даю тебе в долг, но, если тебе принципиально, можешь вернуть их, когда сможешь. Не в ущерб себе, Юра.       Юрий только кивнул, хотя по виноватому взгляду было понятно, что ему неудобно. Глеб погладил его по голове, отчего тот недовольно промычал что-то.       — Что ж, давай пойдем в кафе. Я пригласил — я заплачу.       Глеб хотел было пойти, как Юра тут же вскочил и потянул его за рукав, заставляя затормозить. Он выставил палец, чтобы тот подождал, перегнулся через стол и открыл ящик, что-то ища внутри. Глеб невольно приблизился к нему, потянулся, чтобы посмотреть, однако в ту же секунду Юрий рывком выпрямился, зарядив тому по носу.       — Что ж ты!.. — воскликнул Юра, протянув к себе Глеба за плечи, пытаясь рассмотреть ушибленное место. — Больно?       — Нет-нет, сам виноват, — он потер переносицу. — Что ты хотел мне показать?       — А? А, точно, Милена сделала тебе из бисера брелок какого-то существа, — Юрий раскрыл ладонь с еще одним крокодилом, хорошо подходящим для ключей. — Сказала, чтобы я обязательно передал тебе. Если тебе он не нужен, все равно возьми, а то она меня дома замучает.       — Николай когда-то такие делал, — Глеб улыбнулся и начал искать в карманах ключи. — К тому же как я могу расстраивать ее, если она приложила столько усилий? Обязательно скажи, насколько мне понравился ее подарок.       Он вытащил ключи, и что-то звякнуло о пол. Юрий мельком заметил блеск, что закатился под диван. Глеб заинтересованно оглянулся, вдев в связку ключей брелок, когда тот присел на корточки и попытался просунуть пальцы под щель.       — Господи, — проворчал себе под нос Юрий, багрово краснея, стоило Глебу сесть рядом.       Юра сморщил лоб. Он определенно не смог бы спутать блеск от сапфира от чего-то другого, но почему-то ему так хотелось верить, что это было совершенно другое украшение.       — Хрен достанешь.       — Все в порядке.       Глеб кротко улыбнулся, наклонился и стал разгадывать под диваном, а потом ловко вытянул обручальное кольцо и надел его на палец.       — В последнее время я не видел его, — озадаченно заявил Юра, помогая ему подняться.       Он покривил губами, рассматривая явно дорогой сапфир, отражающий мягкий блеск в серых глазах. Глеб смотрел на него так по-особенному.       — Все это время ты носил его в кармане?       — Да, я чуть не потерял его на днях. Оно слишком большое для моих пальцев, думаю, может носить его на цепочке? — увлеченно говорил Глеб, а потом осекся, опустив глаза на Юру.       Юрий тут же отвел взгляд в сторону, начиная неловко почесывать затылок. Его щеки краснели, как будто говорили за их обладателя, что ему стыдно что-то спросить.       — Что-то случилось?       — Эм-м, прости, — он расстроенно опустил руки и помрачнел, сжимая челюсть до видимых очертаний. — Я не понимаю, почему ты все еще носишь его, если хочешь развестись?       — Ох, так тебя беспокоило это? Юра, это не мое обручальное кольцо, а моей бабушки.       — Б-бабушки?!       — Да, фамильная драгоценность. Я ношу его в ее память, а свое обручальное кольцо я давно уже не видел.       Юрий раскраснелся до такого, что все лицо защипало от красноты и так контрастировало с белыми бровями и ресницами. Он помотал головой и рывком обнял Глеба, уткнувшись в плечо, нечаянно уронив на диван вместе с собой. Глеб только улыбнулся, поглаживая его по спине.              Его что-то пихнуло, и Кирилл поморщился сквозь чуткий сон, чувствуя, как затекла шея. И снова, только настойчивее, отчего он недовольно зашипел.       — Еще раз тронешь, я твои пальцы переломаю, — прошипел Кирилл и наконец открыл веки, чтобы посмотреть на Синицу. Он потер затылок, найдя себя в машине Игоря, который даже слегка отодвинулся. — Что, приехали?       — Приехали, — ответил Синица и открыл дверцу машины. — Сейчас вам открою.       — Я не настолько старый, чтобы мне сосунки дверь открывали, — проворчал Кирилл и вышел из машины, опершись о нее, когда голова закружилась.       — Помочь?       Синица поспешно приблизился, протянув руку, но Кирилл схватил его за грудки куртки и потянул вниз к лицу. Игорь тут же выставил руки, отвернувшись от озлобленного взгляда, и тот его отпустил.       Кирилл прищурился от яркого солнца, пока они поднимались по лестнице к полицейскому участку. Возле главного входа было множество репортеров, снимающих речь начальника отдела. Кирилл остановился, прислушавшись, с трудом различая его слова из-за гомона вопросов журналистов и вспышек камер.       — О чем говорят? — спросил Кирилл, и Синица встал с другой стороны, чтобы тот его хорошо слышал.       — Ну, кажется, его спрашивают про маньяка.       — Маньяка?       — Да, говорят за полгода он убил восьмерых женщин.       — Давно такого не было.       — Да уж, после местного Потрошителя полиция стала работать лучше, — заявил Синица, а потом хмыкнул. — По слухам настоящего Потрошителя так и не поймали, хотя убийства прекратились. Сейчас только его фанатики остались.       Кирилл косо глянул на него.       — Почему у него, вообще, есть фанатики?       — Кто его знает? Ненормальных людей много, — Синица пожал плечами и поспешил за ним. Они прошли мимо толпы и зашли внутрь. — Но Коля говорил, что большинство просто оправдывают свои убийства его философией.       Кирилл нахмурился, пройдя через турникет, замечая, как много людей толпилось в коридоре. Полицейские, дежурные и гражданские. Шум стоял такой, что закладывало уши. Неудивительно, город стоял на ушах из-за того, что в последнее время стало больше ограблений, сделок наркоторговцев и убийств. Из-за стычек группировок, даже самых маленьких, которые устраивали перестрелки на территориях, у полиции стало много работы, и это давало больше возможностей затеряться преступникам среди всех этих дел.       Синица похлопал его по плечу, чтобы тот пошел за ним.       На втором этаже было также шумно из-за разговоров и телефонных звонков, и когда они зашли в кабинет, стоящая здесь тишина дала с облегчением выдохнуть.       Николай, сидящий за столом в углу кабинета, выглянул из-за стопок документов, встал и быстро подошел к ним.       — Привет, — он чмокнул в щеку Синицу и приобнял Кирилла. — Как ты?       — Еще живой, — произнес Кирилл и сел на ближайший стульчик. — Мы тебе не помешали?       Он положил трость на колени и стал разминать затекшую кисть, пока Николай оперся о стол поясницей, помотав головой.       — Если честно, я даже рад, что могу отвлечься, — Коля нервно улыбнулся, смотря на то, как Синица стал раскладывать из сумки контейнер с едой. — Нет, ужас, не могу смотреть на еду сейчас.       — Ты на ногах с трех утра, — заявил Игорь, положив еще несколько пакетиков кофе. — Тебе надо поесть.       — Я бы и рад, но, — он поморщился, пока Синица заваривал ему кофе, — я сегодня целый день копался в мусорных мешках с органами. Нашли мы этого маньяка и его подвал, давно такого не видел.       Николай тяжело выдохнул и взял предложенную кружку кофе, пока Синица поглаживал его по спине, заставив его улыбнуться.       — Но ладно, вы не за этим пришли, — он махнул рукой, обошел стол, открыл ящик и вынул оттуда документ. — Я поднял архив, но не смог найти первоначальное дело Скворцова. Только то, чьи данные использовались в суде.       Кирилл поджал губы и помрачнел:       — Да уж, хорошо Скворцов его спрятал.       — Но мне удалось поговорить с одним из следователей, который вел это дело до изменений. Одиннадцать лет прошло, многое он уже забыл, но, — Николай подошел к Кириллу, протянув ему документ, — что-то он мне да и рассказал.       Кирилл кивнул, начиная читать документ, пока Николай и Игорь о чем-то разговаривали.       «Убитый: Дмитрий Скворцов.       Смерть: передозировка наркотиком «Бабочка».       Подозреваемый в убийстве: Александр Скворцов.       Мотив: месть.       Смягчающие обстоятельства: аморальность поведения потерпевшего, явившегося поводом для преступления».       — И это все? — Кирилл отложил документ и посмотрел на Николая. — Ладно. Что насчет смягчающих обстоятельств?       — Если я правильно понял: Александр убил своего сводного брата, заставив его проглотить около одного грамма наркотика после того, как Дмитрий и еще несколько людей издевались и насиловали его в течении пяти часов. К тому же на тот момент Александр сам был под воздействием наркотиков не по своей воле. Так что ему могли смягчить срок, но в дело вмешался Евгений Скворцов. Дальше ты и сам знаешь.       — Понятно. Что насчет остальных людей?       — Их отпустили.       — Мстить им Саше, значит, незачем.       — Постойте, — произнес Игорь, заставив посмотреть на себя, — а что если кто-то из них мстит из-за Дмитрия?       — Вряд ли, — Николай покачал головой. — Все четверо не были близко знакомы. Виделись только для того, чтобы курить марихуану на разных вечеринках.       — А потом решили попробовать что-то посерьезнее, — закончил за него Кирилл. — Надо бы проверить их алиби.       — Я проверил, — заявил Николай. — Один умер пять лет назад из-за передозировки, второй до сих пор сидит из-за сбыта наркотиков, а третий освободился месяц назад.       — И кто этот третий?       — Ильшат Абдуллин, родственник Александра по отцовской линии, двоюродный брат. Но они ни разу не пересекались после того, как он вышел из тюрьмы, его не было в городе все это время.       — Два родственника, значит.       — Да, по словам Ильшата половина родственников ненавидит Александра из-за того, что он гей. И в тот день они под дозой все вчетвером решили «проучить» его. Инициатором был Ильшат, а Дмитрий помог тем, что попросил Александра прийти на одно место под каким-то предлогом. Там они его связали и отвезли в квартиру Александра, где все и произошло.       Кирилл потер переносицу, снова взяв документ в дрожащие руки. Неудивительно, что Саша не хотел рассказывать об этом.       — Синица, — произнес он, нахмурившись, — наведи справки на всех четырех. Мне нужна вся информация, которую только можешь найти.              Темнота коридора всегда наседала после загруженного дня, но и провести свет Глеб все время забывал. В последнее время он стал заходить сюда чаще, чем обычно, постоянно замечая перегоревшие лампочки.       Шаги гулкие, эхом разносились по коридору в подвальном помещении. Чем ниже по лестнице, тем сильнее становился запах сырости.       Глеб приоткрыл дверь, сразу же наткнувшись на одну из работниц клуба, глянул на бейдж с прозвищем, висящий на груди униформы. Голубка неловко ойкнула, поспешно забрала у него поднос с чашкой воды и разными медикаментами и поставила на столик возле кровати. Она наконец поприветствовала владельца казино, прикрыв дверь, чтобы холодный и сырой воздух подвального помещения не портил нагретую до комнатной температуры каморку.       Глаза были прикованы к Кириллу, спящего под двумя одеялами. Он иногда хмурился, дергал пальцами и морщил концы губ, явно опять видя кошмары.       — Как он? — решился начать Глеб, когда меж ними настала тяжелая тишина, и суетливость сотрудницы стало только виднее. — Слышал, он выходил из клуба. Кто из вас разрешил ему встать?       Голубка побледнела, и Глеб слегка улыбнулся, чтобы не напугать ее еще сильнее. Но она на это только задрожала и, заикаясь, затараторила:       — П-перед тем, как Синица з-забрал его, мы проверили е-его давление и т-температуру, он сказал, что он в норме. Но, когда он вернулся, у н-него начался жар н-несколько часов назад, Гончая дала ему новые л-лекарства. Ему стало лучше, правда! — Голубка на некоторое время замолчала, нервно потирая ладони, а потом тихо продолжила. — И, эм… Как сказать…       — Говори прямо, — Глеб посмотрел на нее, и она помрачнела. — Он снова нашел заначку?       Голубка кивнула, отчего Глеб тяжело вздохнул и потер морщину на лбу.       — Ладно, с этим разберемся. Свободна.       Не успела Голубка даже развернуться, как стали доноситься странные звуки, крики и топот сверху. Глеб напрягся, жестом показал оставаться ей здесь и не отходить от комнаты Кирилла, а сам поспешил проверить, что происходит в казино.       Он метнулся к двери, теперь отчетливо слыша грохот и чьи-то рассерженные выкрики.       Просвет между дверью и проемом в темном коридоре вдруг пропал на секунду, когда кто-то пробежал мимо. Глеб чуть не споткнулся, пока торопился по лестнице, услышав предупредительный выстрел в стену.       Он распахнул дверь, и его тут же развернули к стене, грубо заламывая руки за спиной. Глеб клацнул зубами, стоило крупному мужчине прижать его коленом к холодной поверхности и щелкнуть наручниками. Глеб отпихнул того плечом, кривя переносицу в ярости, пытаясь рассмотреть, что творили остальные полицейские, переворачивая игровые столы пинками ног и приставляя к его гостям дуло автоматов, если кто-то был строптивее остальных, а также ударяли некоторых, чтобы те не оказывали сопротивление.       Глеба быстро потянули за волосы на затылке, развернув его к Милюковой. Она только ухмыльнулась, пока сзади нее происходил бедлам, который начал действовать на нервы.       — Что ты, блять, тут устроила? — грубо выдал Глеб, поддавшись вперед, отчего мужчина подсек его ударом в голень, заставив упасть перед Милюковой на колени, прижав дуло к затылку.       Глеб сердито нахмурился, стоило Милюковой впихнуть ему в лицо какой-то документ, оказавшийся ордером на арест.       — Что за цирк, Екатерина?! — громче воскликнул Глеб.       Она наклонилась к нему, довольно улыбаясь:       — Новиков Глеб Николаевич, вы подозреваетесь в содействии убийства Валерии Макеевой, в устранении улик, в шантаже Григория Макеева и в его убийстве, — Милюкова выпрямилась, надменно смотря на него сверху-вниз. — Уведите этого ублюдка!