Обман с доставкой в номер

Пахло мамиными булочками, которые она, каждый раз раскладывая на узорчатое блюдо, упрямо называла Синабоннами, хотя ничего общего с известным десертом выпечка не имела. Где-то за окном кричали чайки и шумел порт. Сквозь опущенные веки пробивался яркий свет, оставляя блики на прикрытых кожей зрачках. Паулинн нехотя открыла глаза, увидев напротив большое окно, приоткрытое на проветривание, из которого открывался до боли знакомый вид на городской пейзаж, что скрывал за собой голубую, блестящую от солнца, кромку морской глади. Копенгаген гудел родными для датчанки звуками, и она устало потянулась от удовольствия и осознания, что она дома. Сонный девичий взгляд упал на ее любимое икеевское кресло, на котором сидел плюшевый медведь, подаренный когда-то папой на окончание начальной школы. На светлых стенах все также висели гирлянды и фотографии, на каждой из которых сияла счастливая и беззаботная Линн. Она снова сладко потянулась в такой родной постели, сонно зевая и вытаскивая из-под подушки телефон. Девушка просто хотела взглянуть на время, но взгляд случайно упал на дату, и телефон выпал из тонких женских пальчиков. Глухие удары корпуса гаджета о серый паркет оглушительно раздались в девичьей голове, и на закрытых от ужаса веках — изнутри — отпечаталось число. «21.06.2017». «Это невозможно. Этот день не может снова настать.» Паулинн подскочила, касаясь маленькими ступнями пушистого фисташкового ковра, и на трясущихся ногах подошла к зеркалу. Оттуда на неё смотрела девочка-подросток в пижаме с единорогом, на плече лежала длинная коса, растрепавшаяся после долгого сна. Она не была такой слишком давно, и уже и забыла, как выглядела до всевозможных трансформаций во внешности, которые она так усердно с собой совершала на протяжении четырёх лет, лишь бы стереть с собственного лица остатки маленькой, изуродованной снаружи и внутри, девочки, над которой так безжалостно надругалась судьба. Страх поглотил разум и тело, Паулинн затрясло, на лице отпечаталась гримаса ужаса. Она, парализованная от увиденного в зеркале, упала на колени, и по стремительно бледнеющему, ещё совсем юному личику, тонкими струйками потекли слёзы, капающие прямо на напечатанного на футболке единорога. Мысли остервенело бились о черепную коробку, мозг отказывался принимать происходящее, все казалось бредовым ночным кошмаром, которые так часто терзали датчанку, не позволяя выспаться перед очередной утомительной сменой. Как удары кувалдой о девичий мозг, послышались шаги мамы, с каждой секундой становящиеся все громче и болезненнее, и дверь отворилась. Мама смотрела на Паулинн из-за приоткрытой двери, обеспокоено перебирая пальцами кухонное полотенце. Ее лицо выглядело также, как в тот радостный день, когда все рухнуло, день, который только что встретил ее солнечной, не свойственной дождливому Копенгагену, погодой. Мама вымученно наклонила голову, отчего выбеленные пряди волос упали на укутанное в вязаный кардиган, женское плечо. — Милая. Ты снова вся в крови. — казалось, родной голос звучал прямо внутри девичьей головы, отчего хотелось скрести по черепу ногтями, чтобы ослабить давление внутри. И Паулинн в ужасе бросила взгляд в зеркало, откуда теперь уже на неё смотрело кровавое изувеченное лицо, и косы на плече больше не было. Вместо неё, на обезображенное личико падали оборванные пряди, слипшиеся от красной вязкой жидкости. Паулинн на мгновение перестала дышать от ужаса, все вокруг померкло, когда хрупкая девичья голова встретилась с тёплым домашним полом. И страх вперемешку с отчаянием окончательно овладели искалеченным, бьющемся в конвульсиях, телом…

***

Резкий свет из окна, и Линн одним движением вытянулась, как струнка, принимая сидячее положение на измятой белой постели. И собственный череп тут же начал давить на мозг, по вискам больно било, тяжелые веки опускались и болели. А в голове, вместе с шумом движения собственной крови и оглушительным звоном, крутились только два вопроса: «Что вчера было?», «Где я?». Паулинн совершенно не помнила, что произошло накануне вечером, и, судя по всему, ночью, после того, как она повстречала своего нового знакомого. Она судорожно оглянула светлую комнату в поисках хоть какого-то намека на ответ хотя бы на один из ее бесконечных вопросов. Светлые шторы легонько колыхались от порывов утреннего воздуха, врывающегося через приоткрытое панорамное окно, тонкие солнечные лучики падали на дорогой паркетный пол, покрытый винтажных ковром. На стене, напротив кровати, весела репродукция картины Густава Климта «Поцелуй». Откуда-то с улицы раздались резкие гудки автомобиля, сопровождающиеся звонкой руганью на итальянском, отчего Линн вздрогнула, и затуманенный похмельем испуганный взор упал на соседнюю сторону кровати. Зрачки расширились от ужаса, причиной которого стал мирно посапывающий Даниэль, чьё тело было лишь наполовину укрыто одеялом, отчего взору открывался вид на яркую татуировку на груди, что гласила «lL BALLO DELLA VITA». Паулинн испуганно вскочила с кровати, задевая рукой прикроватную лампу, что стояла на изящной неоклассической тумбе, едва не уронив дорогой светильник, но, в последний момент, поймала его тонкими пальчиками. Оглядев свою собственную руку, облаченную в винного цвета шёлк, Паулинн с ужасом осознала, что на ней, по неизвестной причине, была совсем не ее одежда, а та самая рубашка, в которой вчера вечером пребывал ее спутник. И с девичьих уст срывались грязные ругательства, пока она судорожно искала свой телефон, из-за чего дорогой шёлк скользил по ее телу, оголяя бледные бёдра, и упругие ягодицы. Она старалась как можно тише вести себя, чтобы не разбудить мужчину, чья голова умиротворенно покоилась на белоснежной подушке. Меньше всего Линн сейчас хотелось говорить со своим новым «другом», который оказался таким же, как и все остальные, уложив девушку в свою постель, пока та была в алкогольном опьянении, хотя и вовсе клялся в разумности своего отношения к подобных ситуациям. И контрольной точкой истерики стало время, что безразлично смотрело на Паулинн с экрана телефона, найденного датчанкой под дорогой дизайнерской кроватью. «7:56». Она должна быть на рабочем месте, облачённая в униформу горничной, через четыре минуты, но никак не должна была стоять посреди просторной, незнакомой спальни, одетая только в чужую мужскую рубашку, пропахшую табачным дымом и дорогим ромом, входившим в состав вчерашнего Дайкири. Взвыв от бешенства, Паулинн заметила собственные джинсы, что выглядывали из-под дизайнерского бархатного кресла, отделанного каретной стяжкой. Девушка натягивала черные потёртые джинсы на худые бёдра с особым остервенением, проклиная себя; Даниэля, ударившего ее в нос в шумном баре; ненавистную тяжелую работу, которая так сильно была ей нужна; дорогой, но до потери рассудка вкусный алкоголь, который ещё не до конца покинул молодой женский организм, и все пятницы, которые она успела прожить за 21 год. Паулинн выбежала из квартиры, громко хлопая дверью, прямо в той самой рубашке, что была на ней, не тратя время на поиски своей футболки, так нелепо заляпанной кровью в душном баре, по дороге хватая сумку, одиноко лежащую в прихожей. И девушку уже не заботило то, что ее ночной спутник может проснуться от громкого удара металлического полотна о дверной проем. — Подумать только, как ты могла вот так безрассудно напиться с первым встречным, переспать с ним, и опаздывать на работу в самый трудный и загруженный день. — девушка злобно смотрела на саму себя в зеркало лифта, судорожно запуская пальцы в растрепанные волосы. — какой же дурой надо быть, Линн? Ее вид, уставший, несмотря на раннее время суток, оставлял желать лучшего. Растрепанные волосы падали на девичье лицо, покрытое остатками вчерашнего макияжа, помятая шелковая рубашка, торчащая из узких чёрных джинсов, потертые конверсы, завязать шнурки на которых заняло бы слишком много времени. Девушка вылетела из лифта, и, чуть ли не прыжками, пересекая красивый подъезд, оказалась на свежем утреннем воздухе, вдыхая аромат итальянских улочек, параллельно вызывая с телефона такси и крича в трубку, что заплатит любую сумму, если ее довезут до места за 15 минут. Но жизнь всегда вставляла ей палки в колеса стремления получать хоть какие-то удачи. И Паулинн залетела в дорогое здание Хилтона в 8:30, молясь всем богам, чтобы Берты — управляющей отеля — не было в раздевалке, только тогда Линн отделалась бы легким испугом. Пройдя через роскошное лобби отеля, приветственно махнув рукой коллегам-портье на ресепшене, датчанка вприпрыжку пересекла служебную лестницу и, через массивную дверь, проникла в просторную светлую комнату, где спокойно разговаривали ее коллеги. — Умоляю, девочки, не говорите Берте, что я опоздала! Она меня убьёт. — судорожно протянула Линн, оглядывая комнату и совершенно не замечая в мрачном углу ухмыляющуюся начальницу, отчего девушка облегченно выдохнула. Горничные молча таращились на растрепанную знакомую, будто увидели призрака, и причина такого поведения ее коллег не заставила себя долго ждать. — Паулинн! — как гром среди ясного неба голос начальницы раздался прямо за напряженным и запыхавшимся девичьих телом. — Рада что ты все-таки удостоила нас своим присутствием. Линн медленно закрыла глаза и закусила нижнюю губу, понимая, что ее ждут огромные проблемы после такого фееричного появления на работе, ещё и в таком ошалелом виде, и девочки-коллеги взглянули на неё с сожалением, прекрасно понимая, что разозлить Берту — значит подписать себе приговор. Как всегда, одетая с иголочки в дорогой брючный костюм, управляющая отелем как ни в чем не бывало обошла заливающуюся краской Паулинн, что не могла пошевелиться от стыда и предвкушения настоящей порки. — Итак, брифинг. — звонко произнесла начальница, медленно шагая в центр комнаты. Оглушительный стук острых каблуков Берты разносился по помещению и Паулинн вздрагивала каждый раз, когда шпилька брендовых туфель касалась кафельного пола. Горничные, как по команде, встали в круг, пока Берта наблюдала за своими подчиненными, как пчелиная матка за роем трудяг-пчёл. — Лодовика, Карла и Натали — третий этаж. Там живут испанские дипломаты. Приберитесь как следует. — управляющая говорила четко и громко, отчего в ушах звенело. — Белла и Мария — восьмой. Там выехали немцы из люкса. Остальные смотрят свои номера в графике на доске. — умело раздала команды Берта, после чего на пятках развернулась к Линн, которая все это время продолжала стоять на одном месте, ожидая казни. Берта оглядела тяжело дышащую девушку с ног до головы, то и дело дергая бровями и делая глубокие вдохи так, что бант на ее дорогущей дизайнерской блузке еле заметно дрожал. — Паулинн. Что же мне с тобой делать? — озадаченно произнесла начальница, делая наигранно печальное лицо, отчего Линн захотелось закатить глаза. — ты знаешь правила, так что сегодня работаешь до последнего гостя. Живо переодевайся, и на пятый этаж! — Берта смотрела девушку свысока, ухмыляясь. Строгая начальница протянула руку, и аккуратно убрала тонкими сухими пальцами русую прядь с чужого личика, что так навязчиво лезла в усталые от бессонной ночи серые глаза. — Там выехали какие-то студенты. Всю ночь веселились, как и ты, я погляжу. И, снова на пятках, Берта покинула светлое помещение, оставляя за собой шлейф дорогих, но таких тошнотворных французских духов, как и ее подчинённые, разбежавшиеся, словно муравьи, по назначенным им номерам. «Вот стерва…» — ядовито пронеслось в затуманенной слишком насыщенным утром, девичьей голове. И Паулинн, оставшаяся в раздевалке совершенно одна, вскинула голову, вымученно улыбаясь, и медленно сползла на пол по оказавшейся прямо за ней наштукатуренной стене. Работать до последнего гостя — самое жестокое наказание для провинившихся горничных, которое управляющая придумала самолично. Все ее подчиненные прекрасно это знали, и всячески избегали поводов быть наказанными таким образом. И Паулинн отлично понимала, почему Берта выбрала именно такой способ контролировать штат горничных, ведь у отеля не было рабочего времени, люди заезжали и выезжали постоянно, а это значило, что последнего гостя просто не существует. И Линн, вместо того, чтобы пойти домой в отведённые ей 19:00, будет убирать номера покидающих Хилтон гостей до полуночи, пока не наступят новые сутки. Наступит новый рабочий день, который снова предательски начнётся для датчанки в 6 часов утра с надоедливого будильника и оглушительной головной боли, и, упаси ее господь, опоздать на работу снова. Берта не обманула Паулинн. В номере действительно отдыхали уже бывшие студенты, отмечавшие получение дипломов. Все атрибуты вечеринки были налицо: бутылки из-под алкоголя; недоеденные блюда, заказанные в номер; пол, усыпанный конфетти; разбросанные полотенца и белье. Уборка не предвещала ничего хорошего, а из туалета тянуло запахом того, что бывает, если выпить слишком много. Девушка обессилено выдохнула, представляя, что ее еще может ждать в этом номере. И проведя несколько бесконечных часов за оттиранием всевозможных поверхностей, Паулинн переходила на следующий номер, а потом следующий, мучаясь от жуткого похмелья, которое неожиданно застало ее за работой; голода, потому что не было времени на такой желанный завтрак, и сильной усталости, после, видимо, слишком бурной ночи, события которой она даже не помнила. А в это время, в роскошной квартире на другом конце солнечного города, тонкая татуированная рука поднимала с дорогого паркетного пола банковскую карту, принадлежащую последней гостье его холостяцкой жизни - Паулинн Кристенсен.