Обман с доставкой в номер

Плотный дым сигарет переливался в тусклом свете одинокой потолочной лампочки, заполонив своей горечью небольшое помещение кухни, и даже распахнутое настежь окно не позволяло серой пелене рассеяться под настойчивостью влажного ночного воздуха. Подрагивающая всем телом девушка стояла, облокотившись на узкий подоконник, и вымученно курила, поднося тлеющую сигарету к припухшим губам каждые несколько секунд и разглядывая в зеркальных отражениях луж на старинной брусчатке вывески заведений на фасаде соседнего дома и желтый свет фонарей, освещающих узкую улочку. Гроза совсем недавно закончилась, добротно окатив своей стихией родину Ренессанса, и чёрные тучи растворились в прохладном воздухе, открывая вид на яркий диск полной Луны, величественно весящей на вершине небосвода. Ночь после сильной бури наконец-то успокоилась, почти так же, как уставшая и перепуганная Паулинн, что стояла у распахнутого мансардного окна босыми ногами на холодном кафельном полу и выкуривала сигарету за сигаретой уже несколько часов подряд. Она пришла в себя совсем недавно, после того как вернулась домой из отеля гораздо позднее, чем планировала ранее, из-за чудовищного происшествия, разбирательств с полицией и обработки перекисью немного побитого мужского лица, что слегка морщилось всякий раз, когда девушка прикладывала к ушибленной скуле влажную ватку. Этот вечер изменил абсолютно все, и Паулинн это прекрасно понимала, обдумывая каждое мгновение случившегося, пока заплаканная, прямо в своей испачканной мелкими капельками крови униформе, ехала домой в вызванном фронтменом такси. Жизнь как будто снова дала датчанке шанс, после того как она, оказавшись в коварных лапах смерти, увидела влетевшего в Маркуса Дамиано, который наверняка убил бы его, если бы Линн его не остановила. И она была так благодарна ему, за то, что он оказался в отеле так вовремя и спас ее. Спас от очередной порции боли и унижения, спас от неминуемой гибели, перед которой она бы, скорее всего, сильно страдала. А еще он спас ее полумертвую душу и заставил ее почувствовать себя как никогда живой, нежно прижимая ее содрогающуюся голову к своей груди и нашептывая ей на ухо, что теперь у них точно все будет хорошо. И когда все закончилось, быстро прибывшая в Хилтон полиция задержала буйного гостя отеля, а Дамиано крепко держал Паулинн за руку, переплетая их пальцы, пока все, кто застал эту драку пытались выяснить что конкретно произошло. Музыкант смело взял на себя все формальности, и отправил пережившую сильный стресс девушку домой, вызвавшись поехать в участок вместе с Лили, которая была главным свидетелем и обещала, что поможет солисту, чтобы на него вдруг не завели дело о побоях. Паулинн наотрез отказывалась оставлять Дамиано одного и хотела поехать с ним, но слёзы по ее щекам продолжали непроизвольно течь, и итальянец настоял, чтобы она уехала домой и постаралась отдохнуть, принять ванну или хотя бы немного поспать. Он пообещал ей, что как только в полиции со всем разберутся, и покончат с дурацкой бюрократией, он сразу же примчится к ней домой и все расскажет. И теперь, спустя несколько часов ожидания и безразличного молчания старенького телефона, Паулинн нервно курила, оглядывая из окна полуночную улочку, в надежде, что она заметит подходящего к подъезду музыканта, которого она так отчаянно хотела увидеть в эти непростые минуты. Но время шло, и на узкой улице ничего не происходило, только дворовые кошки изредка перебегали мокрую проезжую часть, звенящая ночная тишина била по вискам и оглушающее шуршание тлеющей сигареты проникало в изнеможённый женский разум. Линн ждала его уже три часа, нервно теребя пальчиками край растянутой домашней футболки, и ей было глубоко наплевать на все, что произошло, и на то, что Дамиано теперь обо всем узнал, так как увидел ее в униформе горничной, но он так ничего ей об этом и не сказал. Он не обмолвился об этом и словом, за все то время, пока они были в отеле в этой суматохе и неразберихе, но он продолжал крепко держать ее за руку, твёрдо и уверенно отвечая на вопросы полицейских, пока те пытались восстановить произошедшие события. И Паулинн так сильно хотела его увидеть, снова его обнять и не отпускать, но страшно боялась, что он мог вспомнить про ее наглый обман и передумать приезжать к ней, решив разорвать с ней отношения. И в ту самую минуту, когда слёзы снова наполнили опухшие от рыданий женские веки, и нагнетающие мрачные мысли достигли своего пика, чуткий женский слух разрезал оглушающий звонок в дверь, которым, кажется, никто не пользовался уже несколько лет. Практически истлевшая сигарета едва не выпала из тонких пальцев, и серые глаза широко распахнулись, а на лице заблестела облегчённая улыбка. Датчанка вздрогнула и, едва не взвыв от радости, на ходу бросила уже затушенный окурок в переполненную пепельницу, стоящую на небольшом обеденном столе, и подбежала к потертой двери в прихожей. Она на всякий случай заглянула в глазок, будучи все еще перепуганной встречей с Маркусом в отеле, и, убедившись, что на лестнице стоит ее Дамиано, она аккуратно отворила дверь и немного отступила назад, опуская в пол обессиленный взор. В метре от ее стройного тела стоял человек, которого она так сильно ждала бесконечно долгие часы, а до этого всю свою жизнь, будучи уверенной в том, что не сможет больше полюбить кого-то после всего, что, издеваясь, подбросила ей судьба. Музыкант выглядел очень уставшим и растрепанным, но смотрел на девушку с мягкой вымученной улыбкой, будто безмолвно спрашивая, может ли он войти. Линн молча указала на кухню дрожащей рукой и, закрыв входную дверь на все замки, юркнула в небольшую арку, ведущую в тускло освещённое помещение, сгорая от неожиданно подступающих смущения и стыда, который был вполне оправдан так неожиданно и не вовремя вскрывшимся девичьим враньём. Девушка нервно схватила с кухонной столешницы потертый крабик и заколола волосы, внимательно наблюдая за тем, как Дамиано оглядывает ее скромные крохотные апартаменты. Фронтмен осмотрел небольшую комнату и перевел взор карих усталых радужек на молчаливую датчанку, которая стояла напротив него, облокотившись о холодную поверхность столешницы, и боялась поднять стыдливые глаза. Почему-то совесть начала грызть Паулинн именно сейчас, после того, как все это произошло, и ее обман должен был стать последним, что ее волновало бы в эту минуту. Однако, после того, что сделал для неё Дамиано, буквально приняв весь удар на себя, как физически, получив по лицу, так и психологически, вызвавшись поехать в полицейский участок для дальнейших разбирательств, Линн было ужасно стыдно за своё поведение в последние несколько дней и свою глупую ложь, которой не было никого оправдания. Фронтмен аккуратно поправил свои взъерошенные пряди, и сделал шаг навстречу глядящей в пол девушке, которая не могла сдвинуться с места и снова была на грани слез. И как только он оказался с ней достаточно близко, Линн молча прижалась к его медленно вздымающейся груди, запуская пальцы в растрепанные темные волосы на его затылке. Дамиано уткнулся носом в русую макушку и шумно выдохнул, нежно обвив руками тонкую талию, пока его губы непроизвольно осыпали девичью голову легкими поцелуями. Они не проронили ни слова и просто стояли посреди тихой холодной кухни, греясь в таких необходимых объятиях друг друга, о которых они оба тайно мечтали уже несколько недель. — Спасибо… — тихо прошептала Линн куда-то в чужую шею и аккуратно погладила мужчину пальчиками по раненной скуле. — ты спас мне жизнь. Дамиано снова вздохнул и, слегка отстранившись от девушки, попытался заглянуть в ее серые грустные глаза. Но та не поднимала взор, и вновь прижалась к нему, изо всех сил цепляясь пальцами за его темные прядки. — Почему ты мне ничего не рассказала? — спокойно спросил мужчина, поглаживая тонкую женскую шею, на которой остались ужасные следы от чужих грубых рук. — ты не представляешь, как сильно я за тебя испугался! А если бы Итан забыл и не сказал нам? — фронтмен чуть отстранился, и, взглянув на алеющее от стыда личико, опять прижал ее к себе, крепко обнимая. — как же я волновался, Паулинн… — Прости меня… — протянула девушка и сделала глубокий вздох, выводя тонким пальчиком на мужской спине незатейливые рисунки. — я тебя не заслужила… Дамиано вновь оторвался от датчанки и удивленно посмотрел на неё, вскинув темные густые брови. Он слегка осуждающе закатил глаза и аккуратно взял залитое краской женское личико в ладони, поглаживая большим пальцем ее впалую щеку. — Не говори глупостей, Линн. — серьезно сказал фронтмен, и заправил за ее маленькое ушко выбившуюся из небрежной прически прядку. — ты заслуживаешь всего самого лучшего, а я — даже не половина этого. — Прости, что врала тебе… — почти прошептала девушка, снова пряча стыдливый взор. — я просто боялась, что ты… — Что я, что? — перебил датчанку фронтмен, и опять посмотрел на ее уставшее лицо. — что не захочу иметь с тобой ничего общего из-за такой мелочи? Мне все равно кем ты работаешь, где, и сколько дней в неделю. Ты невероятная и потрясающая, и должность горничной никак не отнимает у тебя этого, Паулинн. — он аккуратно поднял девичье личико за подбородок и заглянул в ее влажные от подступающих слез глаза. — я просто рад, что ты в порядке… И он притянул ее обратно в объятия, зарываясь носом в густые русые волосы, и вдохнул их аромат, пока тонкие женские пальцы отчаянно цеплялись за его крепкую татуированную спину, прикрытую лишь тканью чёрной футболки. Линн молчала, не намереваясь даже пытаться спорить с итальянцем, слова которого немного успокоили бушующие, словно волнующиеся северное море, мысли, что до этого вызывали в девушке тревогу и страх того, что из-за ее глупого обмана она может потерять единственного человека, которого она так близко к себе подпустила после стольких лет одиночества. Единственного, кого она теперь всей душой любила. Они простояли, молча обнимаясь, еще несколько минут, прежде чем, все-таки, нашли в себе силы оторваться друг от друга, после чего Дамиано предложил Паулинн выпить кофе и обсудить все, что произошло, на что датчанка с совершенно невинным видом достала из подвесного кухонного шкафчика наполовину пустую бутылку виски и два икеевских стакана. Музыкант усмехнулся, и бросил что-то вроде «справедливо», когда девушка аккуратно опустила бутылку на стол, и принялся разливать по стаканам янтарный крепкий алкоголь, наблюдая за тем, как датчанка суетливо пыталась нарезать завалявшийся в холодильнике твердый сыр. Через пару недолгих минут, Линн, наконец, села за небольшой обеденный столик напротив Дамиано, и, поставив на столешницу тарелку с подобием сырной нарезки, взяла в слегка подрагивающие пальчики емкость с виски и сделала вымученный глоток. Фронтмен последовал ее примеру, тоже немного выпил, и, недолго подумав, протянул руку на столе, касаясь пальцами лежащей на потертой поверхности женской ладошки. Паулинн облегченно вздохнула и жадно вцепилась в мужскую ладонь, ощущая приятную мягкость чужих подушечек пальцев. — Как ты после всего этого? — обеспокоенно поинтересовался Дамиано, и снова отпил их бокала немного алкоголя. — стало хоть немного легче? В карих пронзительных глазах читалось неподдельное волнение за его любимую датчанку, что сидела напротив него, все еще слегка подрагивая острыми плечами. Линн шумно выдохнула, опуская бокал с виски на стол. — Сейчас, когда ты рядом, мне уже лучше… — тихо ответила почему-то смущающаяся девушка, одарив мужчину благодарной улыбкой. — что сказали в полиции? Тебе грозит какое-то обвинение? — Нет, все в порядке. — спокойно произнес Дамиано, поглаживая пальцами тыльную сторону женской ладошки. — твои подруга-портье и начальница подтвердили мои слова, так что офицерам даже не потребовались записи с камер. — фронтмен покачал головой и сделал небольшую паузу, глотая янтарный виски. — а вот ублюдку не повезло. Его пробили по базам, оказалось, он был выпущен условно-досрочно, и не имел права пересекать международные границы. Еще при нем нашли поддельный паспорт, по которому он каким-то образом въехал в Италию, и несколько грамм кокаина. Его депортируют в Данию и будут судить там. В полиции сказали, ему грозит лет двадцать… Паулинн внимательно выслушала Дамиано и облегченно выдохнула, так как в глубине души боялась, что за попытку нападения Маркусу не будет светить ничего серьезного, но учитывая все отягчающие обстоятельства, теперь он точно вернется за решетку и очень надолго. — Отлично… — тихо протянула датчанка. — в тюрьме ему самое место… Молодые люди переглянулись, все еще держась за руки, и Дамиано, не зная, что еще сказать, устало покачал головой. Они сидели на холодной маленькой кухне, цепляясь за души друг руга, в попытке успокоиться после пережитого ранее стресса, испугавшись друг за друга одинаково сильно, и теперь, когда все тайны и обманы были раскрыты, напряжение между ними потихоньку спадало, растворяясь в неторопливых беседах о разных мелочах и оторванных от случившегося темах, заведенных, чтобы хоть как-то отвлечься от тяжелых воспоминаний о минувшем вечере. Янтарный алкоголь в граненых бокалах томно сверкал в тусклом свете старенькой люстры, весящей под низким потолком, наблюдавшей за тем, как приглушенные голоса двух самых близких друг другу людей обволакивали своей монотонностью влетающий в помещение из окна распахнутого окна вечерний воздух. Они оба едва не потеряли друг друга из-за собственных глупых обид и непростых характеров; эта ситуация стала для них настоящим уроком и показала, что вместо того, чтобы сидеть и ждать подходящего момента, стоит брать от жизни все, что она любезно дарит и наслаждаться этим. И сейчас, Паулинн и Дамиано тихо беседовали, обсуждая ненавистную датчанке работу, на которою ей наверняка теперь станет еще труднее ходить, после пережитого травмирующего опыта. Они не прекращали держаться за руки, потягивая горечь односолодового, и в глубине души мечтали о том, чтобы прекратить нарочито вежливые разговоры, и снова утонуть в уютных объятиях друг друга, однако все равно продолжали сидеть за небольшим столом, кидая друг на друга томные взгляды, почти также бессовестно, как в тот вечер за ужином в ресторане, после которого все и полетело к чертям. Примерно через час непринужденной беседы, то и дело перемещающейся из-за стола к распахнутому окну, чтобы успокоить взволнованные недавними событиями и нахождением наедине друг с другом организмы добротными дозами никотина, а затем обратно к граненым бокалам, в которых оставалось все меньше и меньше янтарного алкоголя, Паулинн предложила Дамиано уйти из кухни в спальню, чтобы, наконец-то улечься на мягкую холодную постель и позволить и без того натруженной за длинный рабочий день спине отдохнуть. Музыкант согласился, и после того как они устроились на широкой, слегка скрипящей от старости кровати, усевшись у изголовья, Линн без лишних слов юркнула в объятия фронтмена, который был только рад тому, что девушка наконец-то оказалась в его уютных руках, укутанная в мягкий махровый плед. Дамиано и Паулинн разговорились о своих жизнях, впервые за то время, что были знакомы, избегая лжи. Они, наконец, были предельно честными друг с другом и с самими собой, все еще смущенно держась за руки, словно влюбленные школьники, и после небольшого разговора на тему их взаимного бесполезного обмана, пообещали, что больше никогда не будут врать друг другу. Паулинн чувствовала себя с Дамиано также комфортно и спокойно, как и всегда, однако теперь ко всему прочему добавилось еще и чувство защищенности и безопасности, укрытое вместе с ее стройным девичьим телом в теплых татуированных руках. Теперь итальянец знал о Линн все, что девушка в панике пыталась скрыть от него, разыгрывая сцены безразличия и хладнокровия на протяжении нескольких недель, будучи уверенной, что когда фронтмен узнает страшную тайну, то непременно осудит ее за вранье. Однако тема обмана датчанки больше не поднималась в их долгом откровенном разговоре, и Линн видела, что мужчину действительно совсем не волновало то, что она так долго утаивала от него правду, которая на практике оказалась для него не такой уж и страшной. Ему было интересно с ней общаться, шутить, узнавать ее настоящую, ту самую, робкую и застенчивую, но при этом гордую и уверенную в себе, и его глаза по-прежнему светились, поблескивая в свете прикроватного торшера, когда он смотрел на нее, пока девушка ему что-то увлеченно рассказывала. Для них двоих время остановилось, потому что они оба страстно желали, чтобы эта ночь, пропитанная нежностью, и, самое главное, честностью, никогда не подходила к концу, поблескивающему первой зарницей на холмистом горизонте. Теперь в их взаимном влечении не было никакой пошлости и всепоглощающей страсти, только трепетность теплых объятий и пропитанные надеждой взгляды серых и карих глаз, прикованные к уставшим лицам друг друга. Они болтали без остановки, совершенно забыв про недопитый виски и слишком позднее время, тая в тихих голосах друг друга, словно белоснежный снежок в тепле помещения, будто пытаясь наверстать все то, что они опрометчиво упускали на протяжении переполненного переживаниями месяца, за который они умудрились так сильно сблизиться, несмотря на непрекращающиеся глупые обиды и разногласия. Прошло еще немного времени, и Паулинн оставила Дамиано одного в спальне, отправившись в такой необходимый ее ноющему от усталости телу теплый душ, про который она напрочь забыла, пока с замиранием израненного сердца ждала фронтмена, переминаясь с ноги на ногу у распахнутого настежь окна. Желая поскорее смыть с себя остатки этого бесконечно длинного дня, который едва не стал для нее последним, девушка сбросила с себя всю непомерно тяжелую одежду и юркнула под приятно обжигающий поток чистой воды, который вместе с собой уносил в узкий слив все ее мучительные страхи, нагнетаемые вечным одиночеством и безысходностью, что гложли датчанку год за годом. Прозрачные капельки стекали по бледной от природы бархатной коже, пока в покрытой мокрыми волосами голове крутилась такая желанная мысль о том, что там, за стеной сидит ее Дамиано, который без лишних слов и вопросов снова укутает ее в свои нежные и родные объятия по возвращении девушки из ванной. Датчанка жадно хватала ртом влажный воздух, наслаждаясь потоками кристально чистой жидкости, и заворожено слушала, как из комнаты доносилась негромкая возня, что заставляла ее улыбаться, ведь впервые за долгие годы она больше не была одна. Паулинн вылезла из душа, и, протерев ладошкой запотевшее зеркало, устремила взор в собственное слегка мутное от пара отражение. Уродливые следы на шее напоминали о произошедшем накануне вечером, и девушка в отвращении скривилась, впервые в жизни поймав себя на мысли о том, что ей мерзко не от самой себя, а от человека, который позволил себе сделать с это ней. И сейчас Линн стояла, вглядываясь в свое слегка опухшее от рыданий лицо, и четко понимала, что настало то самое время, когда она спокойно может оставить все что ее так больно ранило в прошлом раз и навсегда. Ведь там, за хлипкой дверью сидит ее кареглазое будущее, сонно зевая после нескончаемо долгого дня, и ждет, когда она вернется к нему из душа. Линн счастливо улыбнулась собственным мыслям, заливаясь легкой краской, и, быстро натянув на себя уютную пижаму и пропустив пару коротких вздохов, выпорхнула из тесной ванной в спальню, где на кровати, сложив ноги по-турецки, сидел Дамиано, и что-то увлеченно печатал в телефоне. — Что делаешь? — приветливо спросила датчанка, привлекая внимание фронтмена, и промокнула влажные волосы полотенцем. Музыкант поднял на нее уставший взор и широко улыбнулся, с интересом разглядывая ее посвежевшее после душа личико стройные изгибы изящного тела. Линн смущенно закусила губу, будто ее вид был уж слишком откровенным, и до этого фронтмен никогда не видел ее полностью обнаженную, и не осыпал поцелуями каждый миллиметр ее нежной кожи. — Секрет. — загадочно протянул Дамиано, и заблокировав телефон, отложил его на прикроватную тумбу. — позже узнаешь… Паулинн удивленно вскинула бровь, рассматривая довольное лицо итальянца, который, судя по хитрой ухмылке, уже успел что-то задумать, когда ее вымученный взор упал на настенные винтажные часы, что безразлично показывали своими длинными стрелками пятый час утра. — Ого, уже половина пятого… — тихо протянула Паулинн, заворожено наблюдая за тем, как бежит по кругу тонкая секундная стрелка, и все также потирала мокрые волосы полотенцем. — я и не заметила, как пролетело время. — Да… — задумчиво согласился солист и нехотя поднялся на ноги, глубоко вздохнув. — я сейчас вызову такси, и… Он суетливо схватился за свой лежащий на тумбе телефон и уже начал там что-то судорожно искать, когда тонкий женский голос снова привлек его рассеянное из-за усталости внимание. — Дами… — непроизвольно сорвалось с пухлых девичьих губ. — я не думаю, что готова провести эту ночь в одиночестве, так что, ты можешь остаться… — опустив слегка грустнеющий взор в пол, тихо сказала девушка, и украдкой взглянула на застывшего Дамиано, по-прежнему стоящего у изголовья кровати. — если, конечно, хочешь… Музыкант облегченно выдохнул и, быстро сократив расстояние между ним и одетой в легкую пижаму датчанкой, в сотый раз за вечер обнял ее так, будто она вот-вот навсегда исчезнет, и у него было ничтожно мало времени на то, чтобы навсегда запомнить этот трепетный момент. Линн снова со всей искренностью запустила пальцы в его растрепанные волосы, и этот жест уже успел стать для Дамиано одним из любимых тактильных проявлений нежности со стороны Паулинн. Ему, на удивление, понравилось то, как звучит ненавистное ему сокращение его имени из уст датчанки, и он, казалось, был готов на все, чтобы снова услышать, как девушка ласково называет его «Дами». Конечно же, он останется, задержится с ней на столько, на сколько она его попросит, потому что теперь у Дамиано, который больше всего в жизни любил добиваться всего честностью и искренностью, появилась новая цель: показать датчанке, что не все романтические отношения сопровождаются насилием, как физическим, так и психологическим; что проявления любви и заботы выглядят совсем иначе, и он был готов сделать все что было в его силах, чтобы Паулинн стала с ним самой счастливой девушкой во всей чертовой Италии. И хотя они так и не обсудили статус их отношений, которые явно выходили за пределы дружеских, итальянец в мыслях уже считал Линн своей девушкой, дожидаясь подходящего момента, чтобы поговорить с ней об этом, и наконец-то как взрослые люди все взвешенно обсудить. Он переживал, что такой разговор будет слегка неуместным после того, что Паулинн снова пришлось пережить несколько часов назад, от того и не пытался на нее давить своими признаниями и предложениями стать парой. И хотя все, чего сейчас Дамиано хотел в первую очередь, это чтобы датчанка чувствовала себя в комфорте и безопасности рядом с ним, он даже не подозревал о том, что русоволосая голова в эту же секунду была занята аналогичными мыслями о статусе их отношений, если их вообще можно было так назвать. Молодые люди, будто боясь друг друга смутить, улеглись на разных сторонах постели, изо всех стараясь случайно не нарушить личные границы друг друга, после того, как Паулинн, покопавшись пару минут в своем шкафу, нашла там махровые домашние штаны с принтом в кошачьих лапок, которые почему-то были ей на несколько размеров велики, и предложила их Дамиано, чтобы ему не пришлось спать прямо в уличных грязных джинсах. Фронтмен переоделся, и датчанка не могла перестать умилительно смеяться, разглядывая покрытое черными татуировками тело, одетое в мягкие штаны с лапками, на что итальянец пожимал плечами, и говорил, что ему очень даже нравится такой его домашний вид. Они лежали вдвоем под теплым одеялом в полутьме крохотной спальни, освещаемой только прикроватной лампой, стоящей на небольшой тумбе у потертого изголовья. Звенящая тишина отрезвляла слегка опьяненные терпким виски тела, пока Дамиано и Паулинн продолжали неподвижно лежать, стараясь не смотреть друг на друга, будто эта ночь в одной постели была для них первой, и они в порыве страсти не переспали меньше недели назад во время совместных выходных на шикарной яхте. — Я тут подумал… — солист не выдержал, и развернулся на бок, обращаясь к глубоко вздыхающей сероглазой датчанке, что изо всех сил старалась изобразить безразличие. — раз мы пообещали друг другу больше никогда не будем врать, ты можешь спросить меня о чем угодно, что тебя давно волнует, и я отвечу честно. Паулинн медленно повернулась к Дамиано, и, задумчиво вздернув бровь, принялась разглядывать лицо собеседника, слегка подсвеченное тусклыми лучами прикроватной лампы. Его ушибленная скула не давала девушке покоя, и, несмотря на то, что с момента драки уже прошло больше пяти часов, и мужчине давно не было больно, датчанке почему-то все равно хотелось приложить к ударенному месту лед. — Я не знаю, что спрашивать… — Линн вздохнула, и пожала плечами, обдумав предложение итальянца. — я хочу, но не знаю, с чего начать. Дамиано коротко улыбнулся, аккуратно подвинулся чуть ближе к хмурящейся в попытке придумать вопрос девушке, и, слегка приподнялся на подушке, облокотившись на свой острый локоть. — Если хочешь, я начну первым? — тихо поинтересовался фронтмен и, дождавшись, когда девушка согласно кивнет, не отводя любопытных серых радужек от его слегка хитрых глаз, продолжил. — ты ненавидишь свою работу, правда или неправда? Датчанка удивленно посмотрела на музыканта, тоже приподнялась, опираясь на локоть, и вымученно вздохнула. Дамиано как будто видел ее насквозь, и неспроста задал такой вопрос, ответ на который был предельно простым понятным даже без слов. — Правда. — твердо произнесла девушка, внимательно разглядывая красивое, но слегка побитое лицо солиста. — Тогда почему не хочешь попробовать найти что-то, что тебе по душе? — аккуратно спросил итальянец, и снова взял Линн за руку, переплетая их пальцы. — Потому что когда-то работа в такой сети как Хилтон была для меня настоящей мечтой. — Паулинн пожала острыми плечами, и продолжила, перебирая тонкими пальчиками пальцы Дамиано. — изначально я претендовала на должность портье, но мне объяснили, что у меня нет опыта и недостаточно хорошее знание языка, для того, чтобы сидеть за ресепшеном, и потом предложили работу горничной. И я согласилась, потому что думала, что у меня получится со временем убедить начальство повысить меня, но за два года ничего не изменилось, так что довольствуюсь тем, что есть. — девушка грустно вздохнула, но тут же изменилась в лице, заметно оживившись. — Моя очередь! Я придумала вопрос. Дамиано довольно улыбнулся, разглядывая сверкающие в тусклом свете переливающиеся интересом серые радужки, и заинтересованно вскинул брови, приготовившись внимательно выслушать датчанку. — Быть знаменитостью — круто? — взволнованно спросила Линн и растянулась в легкой улыбке. — правда или неправда? — Серьезно, из всех возможных вещей, ты спрашиваешь меня именно об этом? — Дамиано по-доброму усмехнулся, и шумно выдохнул, приподнимая темные брови. — Мне правда интересно! — наигранно возмутилась Паулинн, эмоционально всплеснув свободной рукой. — я давно хотела спросить, но как-то не было подходящего момента. Музыкант задумчиво нахмурился и снова устремил карий взор на повеселевшую датчанку, которой, похоже, очень даже нравилась незатейливая игра, в которую ненамеренно начал играть с ней итальянец. — Скорее, правда, чем неправда. — серьезно заговорил Дамиано, — по крайней мере, я добился всего, что у меня сейчас есть своим трудом, и это действительно то, о чем я мечтал с детства. — он слегка прикрыл веки и улыбнулся, отчего на его щеках образовались едва заметные ямочки. — но у этого есть и минусы, — сразу же добавил солист. — например, отсутствие частной жизни. Всем всегда интересно где ты проводишь время, чем любишь занимать, с кем спишь. А еще гребанные папарацци и СМИ в целом. Иногда, в погоне за сенсацией они пишут такую ересь… Впрочем, ты не так давно сама столкнулась с этим… — Да… — задумчиво протянула Линн, обдумывая слова собеседника и разглядывая выбитые на плавно вздымающейся мужской груди темные ровные буквы, что еще при первой встрече привлекли ее внимание, и благодаря которым, она и раскрыла обман Дамиано несколько недель назад. — Моя очередь! — терпкий чарующий голос вырвал девушку из раздумий, и через пару секунд тишины итальянец продолжил, перед этим шумно выдохнув. — у тебя есть чувства к Итану, правда или неправда? Паулинн удивленно уставилась на слегка смущенного Дамиано, который, несмотря на красноречивость своего вопроса, смотрел на нее так, будто они обсуждали будничные вещи, никак не относящиеся к их непростым взаимоотношениям, дожидаясь ее честного ответа. Девушка искренне рассмеялась, наблюдая за тем, как эмоции, которые музыкант изо всех сил пытался скрыть, заплясали на его точеном лице хмурыми морщинками и играющими на свету желваками. — Неправда. — спокойно ответила датчанка на такой нескромный вопрос, без тени сомнения глядя в слегка недоуменные карие глаза напротив. — Итан прекрасный человек, он добрый, отзывчивый, чуткий, и я благодарна ему за то, что он вам все рассказал, но моя симпатия к нему исключительно дружеская. Дамиано удовлетворенно кивнул, слегка поджав губы, чтобы скрыть облегченную улыбку, которую Линн, несмотря на его тщетные попытки оставить свое мнение на ее уверенный ответ при себе, все равно заметила. На несколько секунд в небольшом помещении спальни воцарилась тишина, и девушка слышала биение собственного сердца, обдумывая вопрос, который ее так сильно волновал. Вопрос, что не покидал ее голову ни на секунду за многочасовой уборкой номеров на работе, из-за которого она была не в силах думать о чем-то другом. — У тебя ничего не было с Диди. — набравшись смелости, резко бросила Паулинн, чтобы не передумать спросить музыканта о том, что тревожило ее уже пару дней. — Правда или неправда? Дамиано будто только и ждал от девушки именно этого вопроса, и, подвинувшись к ней еще чуть ближе, он посмотрел ей в глаза со всей нежностью и лаской, что только в нем была. Он сам заварил эту кашу, посеяв в израненном девичьем сердце мрачную тень сомнения, тем самым причинив ей боль, умноженную на всепоглощающую ревность, и теперь он был с радостью готов развеять все ее подозрения своим твердым и категоричным ответом. — Правда. — не отрываясь от полных надежды серых глаз, спокойно сказал фронтмен, покачивая головой. — если честно, Диди меня ужасно раздражает, — солист наигранно скривился. — и я продолжаю быть с ней паинькой только из уважения к Лео, потому что она его старая подруга. — он продолжал смотреть Линн в глаза, будто не замечая того, как девушка стремительно краснеет. -Но, чувствую, пришло время поставить ее на место… Потому что у нее никогда не будет ни единого шанса. Сердцебиение обоих молодых людей слегка участилось от того, куда неожиданно зашел их невинный и непринужденный диалог, и Паулинн заметно покраснела под томным взором Дамиано, который крепко держал ее за руку, и не отводил от нее карих темных радужек. Между ними снова повисла бесконечно долгая пауза, во время которой они молча вслушивались в тяжелое дыхание друг друга, будто уже знали к чему выведет их интересная беседа дальше. Музыкант, немного уставший ходить вокруг да около, внимательно посмотрел на покрытые ярким румянцем женские щечки, и неожиданно придумал свой вопрос, который, применено, застанет смущенную девушку врасплох своей прямолинейностью. — Моя очередь. — тихо произнес итальянец, придвинулся к датчанке еще ближе, и, выдержав небольшую паузу, продолжил. — ты любишь меня, Паулинн. Правда или неправда? Такие оглушающие в тишине спальни слова, слетевшие с приоткрытых мужских губ, смешались в девичьей голове с бешеным биением ее собственного искалеченного сердца, которое, видимо, сделало в упругой вздымающейся от тяжелого дыхания груди сальто, как только до уставшего женского мозга дошел смысл брошенной в нее солистом фразы. Линн в удивлении приоткрыла рот, судорожно пытаясь вдохнуть нагретый их телами воздух, пока расширяющиеся черные зрачки заметались по маленькой комнате, ища, за что бы уцепиться, лишь бы не смотреть удивительно спокойному, несмотря на накаляющиеся страсти, Дамиано в глаза. Внутри впалого женского живота все затрепетало, и она не знала, что ответить на такой конкретный и беспристрастный вопрос, прекрасно понимая, что ответ итак слишком очевиден им обоим. — Правда. — еле слышный шепот непроизвольно слетел с женских уст, но музыкант все равно услышал его, и вздрогнул так, будто его испугал оглушительный гудок несущегося на бешеной скорости поезда. Паулинн чувствовала, как ее изящное личико заливается алым румянцем все сильнее и сильнее, пока Дамиано растягивался в умиротворенной счастливой улыбке, не пытаясь никак прокомментировать короткое слово, выпорхнувшее из-за пухлых девичьих губ. Линн в оцепенении еще не успела осознать то, что она только что призналась итальянцу в своих пылающих чувствах, что разливались по ее изящному телу жгучим огнем каждый раз при виде Дамиано. Чувствах, которые она так долго боялась и отрицала, не позволяя себе наконец-то сделать желанный шаг навстречу своему счастью, что все это время было у нее под носом. Не позволяя себе дышать полной грудью и любить так сильно, как она только могла, после всего, что с ней произошло несколько лет назад. Но накануне вечером все изменилось, и все страхи развеялись в уютных объятиях фронтмена, с которым она больше не желала расставаться ни на минуту, и теперь лежала с ним в одной нагретой их же телами постели, только что признавшись ему в любви. — Твоя очередь. — тихо произнес итальянец, будто между ними не произошло ничего необычного, привлекая внимание девушки, застрявшей в собственных оглушающих мыслях, что хлопала густыми ресницами на широко распахнутых от шока веках. — Я… — еле слышно выпалила датчанка, дрожащим голосом, испуганно поглядывая на собеседника, лежащего на соседней подушке. Глаза итальянца светились от радости, но он продолжал изображать невинный вид, будто они с Линн просто обсуждали прогноз погоды на ближайшую неделю. — Я нравлюсь тебе, Дамиано. — похрипывающим от волнения голосом прошептала Паулинн, чувствуя, как ее лицо горит от смущения. — Правда или неправда? Музыкант не спешил отвечать, заглянув в ее расширенные от шока и удивления зрачки, и почему-то легко усмехнулся, подвинувшись к девушке еще ближе, так, что между их лицами оставалось всего пару десятков сантиметров. Линн, как завороженная, не могла оторвать встревоженный взор серых радужек от его фактурного лица и шумно дышала, не понимая, что происходит, и рассматривала разбросанные по измятой подушке темные короткие пряди. — Неправда. — улыбаясь, ответил Дамиано шепотом. Короткое слово, оглушительно прогремевшее в полумраке ночной спальни, словно сильным взрыв, разорвавший своим зарядом небольшую красную мышцу где-то в бледной упругой груди, заставило Паулинн забыть, как дышать. На секунду внутри датчанки рухнула целая вселенная, и она шумно задышала в полном непонимании ситуации, уже приготовившись разрыдаться, и принять факт того, что парень, в которого она бесповоротно влюбилась впервые за мучительные годы, только что твердо отшил ее. — Неправда, потому что я тоже тебя люблю, Паулинн. — спокойно сказал Дамиано, вырывая стремительно мрачнеющую девушку из собственных бьющихся о черепную коробку мыслей. И прежде чем датчанка успела громко выдохнуть и понять, что он только что ей сказал, фронтмен окончательно сократил расстояние между ними, накрывая приоткрытые в шоке девичьи губы своими. Паулинн тут же облегченно простонала в такой долгожданный поцелуй и обняла музыканта за шею, с самым искренним удовольствием запуская тонкие пальчики в его спутанные темные волосы. В этом поцелуе не было и грамма страсти или похоти, только безоговорочная нежность и любовь, о которой они оба так давно мечтали, и наконец, умудрившись за месяц пройти вместе через множество трудностей, получили, монотонно растворяясь в руках друг друга. Паулинн хотела плакать и смеяться одновременно, прокручивая в голове сказанные ей Дамиано слова, пока он нежно ее целовал, ласково поглаживая ее шею, которой сильно досталось минувшем вечером. Она на эмоциях рассмеялась в его мягкие губы, на что музыкант слегка отстранился от нее, и Линн сразу же юркнула в его объятия, прижимаясь пылающей щечкой к такой родной горячей груди. Он аккуратно устроил подбородок на девичьей макушке и прежде чем прикрыть тяжелые веки, в последний момент заметил, как за окном начала заниматься ленивая заря, что медленно разливалась по небу теплым бледным светом, который всего через пару часов заполонит своей обжигающей яркостью узкие улочки тосканской столицы. — Я всегда буду рядом, Паулинн. — тихо сказал Дамиано уже мирно посапывающей девушке, что от усталости практически сразу провалилась в сон. — сделаю все, чтобы ты больше никогда не просыпалась от кошмаров. И уставшие веки, окантованные густыми рядами темных ресничек, окончательно сомкнулись, погружая мужской организм в такой желанный сон вслед за уснувшей в его руках датчанкой. Новый день величественно поднимался над полусонной Флоренцией, готовясь расплескать по ее красным крышам свою летнюю жару, которой не помешала бы даже самая сильная и проливная гроза. Пока двое влюблённых молодых людей, переживших накануне одно из самых сильнейших потрясений в своих жизнях, спокойно спали, крепко прижавшись друг к другу.