Обман с доставкой в номер

Слегка напуганные глубокие глаза, отливающие всеми оттенками серого в свете яркого полуденного солнца, уверенно всматривались в прозрачную витрину уютной пекарни, за которой расположилась заплетенная девичьим виноградом лётная веранда. Беглые мысли роились в русоволосой голове под звуки готовящегося кофе и резвой итальянской речи, пока смущенная девушка — бариста выполняла заказ обворожительного итальянца, что несколько минут назад распустил своим тихим тембром по ее смуглым щекам алый румянец. Паулинн, улыбаясь, оторвала взор от окна, где за одним из бесчисленных столов сидели ее родители, что-то активно обсуждая, и подошла к Дамиано, который уже начал отбиваться от флирта одной из осмелевших официанток, снующих туда-сюда по залу небольшого заведения, и девушка аккуратно взяла его за руку, переплетая между собой их пальцы. Мужчина растянулся в довольной ухмылке и коротко чмокнул датчанку в висок, притягивая хрупкое женское тело к себе за стройную талию, на что блондинка в фартуке фыркнула и поспешно удалилась, сгорая от нескрываемой зависти. Смущенная девушка за стойкой поставила четыре стакана на прилавок, скомкано пролепетав, что кофе для Дамиано готов, и, после того, как стаканчики с терпким напитком оказались в сильных татуированных руках, а серые, слегка встревоженные глаза встретились с уверенными карими радужками, пара покинула зал заведения, уже через пару мгновений заворачивая на территорию веранды, откуда играла легкая ненавязчивая мелодия, что смешивалась с многочисленными звонкими голосами неторопливо завтракающих людей. Острые девичьи плечи немного подрагивали из-за волнения, вновь настигающего напряженный женский организм, однако, когда в светлой голове снова всплывали такие важные и трепетные слова фронтмена, женское самообладание росло, а тревога и переживания отходили на второй план. Мы пройдем через это вместе. Мы же пара… Легкая улыбка коснулась губ Паулинн, наблюдающей за тем, как стаканчики с кофе уверенно держались в подстаканнике, что надежно лежал в длинных пальцах, и с каждым миллиметром приближаться к неминуемо неловкой ситуации девушке почему-то было уже не так уж и страшно. Пока он был рядом, она напрочь забывала, что такое страх. Дамиано и Паулинн подошли к нужному им столику и под восторженные возгласы жизнерадостной Йоханны расставили свежий кофе на столе, пока Петер как-то недобро смотрел на разворачивающуюся картину, из-за чего у датчанки пробежал по спине неприятный холодок. Она никогда не боялась отца и его мнения, но почему-то именно сейчас девушке не хотелось вступать с ним в какую-то полемику, особенно после того, как они не общались практически год. Особенно в тот момент, когда рядом с ней был ее любимый итальянец, для которого датчанка совершенно не хотела проблем со своим отцом. Линн уселась на своё плетёное кресло, и на соседнее сидение тут же упало рельефное сексуальное тело музыканта, покрытое разнообразными татуировками, которые Петер с нескрываемым презрением оглядывал уже несколько минут, и для Паулинн это не осталось незамеченным. Йоханна, отпивая ароматный терпкий напиток из стакана, как-то чересчур хитро улыбалась, поглядывая на сидящую за другим концом стола парочку, что крепко держалась за руки под накрытой бежевой скатертью столешницей, в попытке дать друг другу такую нужную уверенность в том, что они пройдут через все трудности вместе. — Солнышко, почему ты ничего не рассказала нам с папой? — внезапно затараторила белокурая женщина, подрагивая плечами точно так же, как это часто делала ее дочь. — О чем?.. — испуганно переспросила датчанка, нехотя отрывая ладонь от руки Дамиано под столом. Девичье сердце бешено колотилось, пока тонкие пальчики судорожно перебирали подол короткого летнего платья, прикрывающего стройные бедра. Линн не знала, от чего визит родителей и их ожидаемые расспросы вызывали в ней столько тревоги и волнения, но почему-то в эту самую секунду девушка чувствовала себя пятнадцатилетней школьницей, которую мама с папой вот-вот отчитают за поездку с друзьями за город, о которой она их так и не предупредила. — О том, что Маркус, гори он в аду, нашёл тебя! — Йоханна всплеснула руками, возмущённо уставившись на перепуганную дочь, пока Петер продолжал съедать недобрым взглядом напряжённого всем телом итальянца, не отрывающего чернеющих зрачков от своей девушки. – Даже представлять не хочу, что могло бы случиться… — Мам, я просто не хотела лишний раз вас волновать. — облегченно ответила Паулинн, цепляясь мизинчиком за указательный палец фронтмена. — Тем более, ничего серьёзного не произошло! Дамиано оказался рядом в нужный момент и защитил меня… — девушка восторженным взглядом посмотрела на музыканта, который подарил ей нежную, переполненную заботой улыбку в ответ. Йоханна и Петер переглянулись, и белокурая женщина что-то шепнула на ухо своему мужу, что сильно насторожило взволнованную такой реакцией на свои слова Паулинн. Дамиано снова шумно сглотнул, поглядывая на сидящую рядом девушку, которая, кажется, была готова на все ради того, чтобы не впутывать в свои непростые отношения с родителями харизматичного итальянца. — Вы правда спасли мою дочь, Дамиано? — с нескрываемым восхищением спросила мама датчанки, не обращая внимание на грозный взгляд своего мужа, все также устремлённый на татуированное мужское тело напротив. — Да… — с опаской произнёс музыкант, стараясь не смотреть на серьезное лицо Петера. — я вовремя пришёл Линн на помощь, и все обошлось… Он взглянул на краснеющую Паулинн с неподдельной нежностью в карих глазах и чуть крепче сжал ее влажную ладошку все также под столом, словно они оба были смущенными подростками, которых взрослые застукали за поцелуями. — Вам наверное сильно досталось, Дамиано. — спокойный голос резко заговорившего Петера с сильным датским акцентом прозвучал словно гром среди ясного неба, отчего фронтмен заметно напрягся, медленно переводя взор карих радужек на сидящего напротив мужчину, чье лицо ещё ни разу за утро не озарила даже самая легкая улыбка. — у вас на шее… — отец Линн указал пальцем в район своих ключиц, вздёрнув в удивлении густые брови, и откинулся на плетёную спинку кресла. — это след от побоев? Паулинн в оцепенении уставилась на шею молодого человека, который в растерянности глядел на ее отца, и девичьи зрачки в ужасе расширились, потому что на коже музыканта с насмешкой красовался внушительных размеров засос сочного бордового цвета, который датчанка самолично в порыве страсти поставила Дамиано прошлым днём во время их бурной встречи в дорогом номере Хилтона. Линн медленно закатила глаза, про себя покрывая трёхэтажными ругательствами их с музыкантом за то, что они и думать забыли про этот чертов засос и даже не вспомнили про него, когда девушка неожиданно привела к их уединенному столику своих только что прибывших во Флоренцию родителей. Глаза фронтмена распахнулись ещё шире, отчего его темные реснички начали дрожать, потому что по сумасшедшему взору серых радужек он понял, на что так искусно обратил внимания Петер, который все также выжидающе смотрел на стремительно краснеющих музыканта и свою дочь. — Ээээ… Нет, это… — слетело с губ Дамиано, прежде чем он успел придумать достойное оправдание. — это мой друг случайно задел меня грифом гитары во время репетиции. Паулинн снова прикрыла глаза, закипая от напряжения, потому что прекрасно понимала, как бредово звучат слова ее парня, который теперь был вынужден нагло врать ее отцу. Петер вздернул брови и уже собирался сказать что-то ещё, но Йоханна аккуратно толкнула его локтем и шикнула что-то на датском. Дамиано в растерянности посмотрел на алое от стыда личико Линн и виновато улыбнулся, на что та шумно выдохнула, смиренно ожидая продолжения их совместного с фронтменом линчевания в исполнении своего любимого папы. — Дамиано, ваше лицо мне очень знакомо. — улыбаясь, сказала Йоханна, ловко переводя тему, и отпила их бумажного стаканчика немного кофе. — мы с вами где-то виделись? Линн слишком шумно усмехнулась, вспоминая их с солистом знакомство, когда она тоже поймала себя на мысли, что где-то уже видела симпатичное лицо итальянца, и датчанка задала ему такой же вопрос, с которого взяла начало их взаимная глупая ложь, что вопреки всем обстоятельствам и недопониманиям совсем не помешала им привязаться к друг другу и влюбиться, навсегда переплетая между собой их некогда одинокие души. — Нет, но вы могли видеть меня по телевизору или в интернете… — стараясь звучать как можно невиннее, протянул Дамиано и тоже отпил из своего стакана горький напиток. — мы с группой выиграли Евровидение в этом году… Между четырьмя людьми, сидящими за столиком на уютной летней веранде, повисла напряжённая звенящая тишина, которая на деле пролетела всего за пару секунд, пока белокурая женщина обрабатывала сказанные музыкантом слова, однако для Дамиано и Паулинн она продлилась целую вечность, заставляя их организмы изнывать от скользкого напряжения. — Точно! — воскликнула Йоханна, восторженно поглядывая на итальянца. — Петер, та группа с датским названием в красных костюмах, помнишь? — женщина легко дёрнула мужа за рукав, но тот не повёл и мускулом на лице. — боже, мне ооооочень понравилось ваше выступление, Дамиано, честно признаться, я была так рада, что вы победили! Молодые, амбициозные, смелые! И песня ваша была такая же… Паулинн облегченно выдохнула, немного расслабившись от маминой тирады о том, как сильно ей понравился перформанс Måneskin на сцене Ахой Арены, однако как только девушка опять украдкой взглянула на папу, напряжение снова заставило женский организм насторожиться, потому что Линн прекрасно знала, раз ее отец так смотрит на них с Дамиано, ничего хорошего от него ждать не следует. Солист уже хотел поблагодарить восторгающуюся его творчеством Йоханну за похвалу, однако его легкая улыбка сползла с искусанных в минуты любви с датчанкой губ, когда глубокий голос Петера снова зазвучал, прерывая лепетание своей жизнерадостной жены. — Это вокруг вас тогда разразился скандал с наркотиками, верно? — непринужденно обратился к Дамиано мужчина, будто спрашивал у итальянца прогноз погоды на завтра. — Папа! — возмущённо вскрикнула Паулинн, сталкиваясь разъярённым взором серых радужек с до ужаса спокойным взглядом отца. — Простите, но не было никакого скандала. — немного раздраженно заявил Дамиано, пока встревоженные взгляды Линн и Йоханны наблюдали за растущим между мужчинами напряжением. — я сотни раз объяснял на интервью, что мой друг просто разбил бокал, и я собирал стекло со стола, чтобы никто не поранился. — уверенно сказал фронтмен, нежно сжимая под столом острую девичью коленку. — к тому же, сразу после инцидента я сдал тест на наркотики, и он, разумеется, показал, что я чист. Дамиано, довольный собой, немного надменно вздёрнул подбородок, уверенно выстояв нападки со стороны отца Паулинн, пока та продолжала цепляться за его руку под чертовым столом, желая поскорее закончить эту ужасную пытку. Она начала думать, что родители каким-то образом могли догадаться, о том, что сидящий рядом с ней итальянец для неё намного больше чем просто друг, отчего датчанке стало немного не по себе. И хотя она не собиралась скрывать от мамы с папой свои новые отношения слишком долго, ей все равно не хотелось, чтобы они были в курсе. Потому что, как только они узнают, Дамиано неизбежно придётся отвечать на уйму неудобных вопросов от мамы и выдерживать нападки со стороны отца, который после всего произошедшего с его дочерью четыре года назад все ещё продолжал ее слишком сильно опекать и относиться ко всем ее новым знакомым мужчинам с подозрением. — Так надолго вы во Флоренцию…? — аккуратно поинтересовалась Паулинн, прорывая звенящую напряженную тишину, повисшую после немного резкого ответа Дамиано. — Ну, мы не думали об этом, когда летели спасать тебя, детка. — приветливо улыбаясь, пролепетала Йоханна, отвечая на вопрос дочери. — раз уж мы, наконец, выбрались в Италию, думаю, останемся тут на пару дней. – женщина с улыбкой положила сморщенную годами ладонь поверх руки своего мужа, что спокойно лежала на столешнице, поблескивая золотым обручальным кольцом на безымянном пальце в свете августовского солнца. – а то в прошлом году повод для визита был не из приятных, и мы с папой так и не насладились местными красотами. — Да… — немного грустно протянула Линн, вспоминая последнюю поездку родителей во Флоренцию год назад. Тогда они приезжали на похороны Федерики и слёзно умоляли дочь вернуться с ними в Данию, на что девушка твёрдо ответила им отказом, после чего их отношения с родителями немного заледенели. Линн, безусловно, скучала по родному пасмурному Копенгагену, однако, она не хотела возвращаться на родину, потому что ей по-настоящему понравилось жить в Италии, даже несмотря на перманентное одиночество, после смерти единственной близкой души, которая всему ее научила заново и помогла влиться в местный ритм жизни. Уже тогда, год назад, датчанка точно знала, что не покинет теплую колоритную страну, ставшую для нее настоящим убежищем, невзирая на то, что больше ее там ничего не держало. А сегодня она не вернулась бы в Копенгаген даже под дулом пистолета, потому что ей пришлось бы слишком много потерять. Шанс на новую жизнь в кругу надежных друзей. Шанс на счастье в объятиях сильных заботливых рук, покрытых яркими татуировками. И сейчас, когда Паулинн снова смотрела на своих родителей, крепко хватаясь за ладонь любимого мужчины под обеденным столом, она прекрасно понимала, что отец вновь начнет настаивать на ее отъезде в Данию, и когда он опять поднимет эту неприятную тему, было лишь вопросом времени. — Так, мам… — немного подумав, начала Линн, коротко переглянувшись с сидящим рядом итальянцем, с лица которого не сползало напряжение, вызванное неудобными вопросами Петера. — я предлагаю сейчас вам с папой вернуться в отель, отдохнуть от дороги, принять душ… А через пару часиков мы можем встретиться, и пойти вместе погулять. Паулинн натянула приветливую улыбку, наблюдая за реакцией родителей на ее предложение, и в душе молилась, чтобы они побыстрее с ней согласились и отправились в свой шикарный номер в Хилтоне, и этот неловкий кошмар для Дамиано закончился. Линн не хотела, чтобы ее парень продолжал быть заложником этой глупой нелепой ситуации, в которой он оказался по чистой случайности несколько десятков минут назад, но уже умудрился чуть не поругаться с ее отцом, который как всегда блистал своей черствой прямолинейностью. — Отличная идея, солнышко! — воскликнула Йоханна, растягиваясь в довольной улыбке. — наконец-то мы посмотрим на этот чудесный город и все его достопримечательности! А потом посидим в каком-нибудь ресторанчике и поужинаем всей семьей, как в старые —добрые! — Обязательно. — облегченно протянула датчанка, поглаживая Дамиано по тыльной стороне ладони все под тем же столом. — тогда встретимся через два часа на площади Синьории. Паулинн, неловко улыбаясь, поднялась со своего кресла, довольная своим планом по «освобождению Дамиано», и хотя ей было немного грустно, что в ближайшие дни их общение с фронтменом снова перейдет в дистанционный режим из-за того, что девушка наверняка будет проводить все свое время с родителями, пока они не вернутся в Данию, Линн с трепетом в сердце помнила про неожиданное предложение солиста, на которое она пока не успела согласиться, но, несомненно, знала, что сделает это чуть позже, как только предоставится подходящий удобный момент. Мама и папа резво заерзали на своих креслах и тоже принялись подниматься из-за стола, когда с губ Йоханны слетели слова, разрушившие в ту же секунду такой надежный и хитрый план ее дочери. — Дамиано, вы же присоединитесь к нам? — как ни в чем ни бывало, пролепетала улыбчивая женщина, поглядывая на застывшее в ступоре лицо итальянца. Паулинн крепко сжала челюсти, неприятно закусив нижнюю губу, и с сожалением посмотрела на вздохнувшего фронтмена, который одарил свою девушку смиренным взором карих радужек и мягко улыбнулся уголками губ. — Конечно! — музыкант растянулся в вежливой ослепительной улыбке и покачал головой, тут же выслушивая возгласы мамы датчанки о том, как они с мужем рады, что он согласился присоединиться, с чем, судя по безразличному лицу Петера, что продолжал смотреть на свою дочь в компании фронтмена серьезным безэмоциональным взглядом, смело можно было поспорить. Молодые люди быстро попрощались с родителями Линн, после того, как девушка немного поговорила с ними на датском, объясняя, как им добраться до главной площади, на что Дамиано смотрел с каменным непонимающим лицом, шустро вспоминая, брал ли он с собой в отпуск рубашки, которые могли бы прикрыть алеющий засос на его шее, на который обратил внимание Петер, заставив их с Паулинн краснеть от стыда и врать. И когда спины зрелой пары удалились на достаточное расстояние от датчанки и солиста, они наконец-то взялись за руки, переплетая пальцы, и прежде чем мужчина успел открыть рот, чтобы прокомментировать произошедшее за их завтраком, Паулинн молча уткнулась носом в его шею, прошептав что-то похожее на «спасибо». — У нас будут проблемы? — шутливо усмехнувшись, спросил музыкант, поглаживая возлюбленную по гладким русым волосам, разбросанным по стройной спине. — У нас определенно серьезные проблемы, Дамиано. — подытожила датчанка, запуская тонкие пальчики в любимые непослушные прядки на мужском затылке.

***

Звон прозрачных хрустальных фужеров, бьющихся друг о друга и постукивание дорогих столовых приборов о дизайнерскую посуду, смешиваясь с негромкой спокойной музыкой, разносились по просторному залу респектабельного ресторана, в отдаленной части которого расположилась компания из четырех человек, усевшись за широким обеденным столом. Сконфуженная датчанка делала вид, что внимательно слушает россказни мамы обо всех ее близких и не очень знакомых и об их процветающей жизни в датской столице. Тонкие девичьи пальчики по классике цеплялись за теплую мужскую ладонь, прячась от чужих глаз под плотной белоснежной скатертью, покрывающей большую столешницу. Жаркий летний день медленно клонился к закату, когда компания, состоящая из двух супругов-туристов, их некогда скромной дочери и ее нового знаменитого друга, утомившихся долгой прогулкой по историческому центру пестрой Флоренции, впорхнула в двери того самого ресторана, в который несколько недель назад Виктория привела Паулинн знакомиться со своими друзьями за шикарным ужином, что в итоге закончился жадными переглядками хозяйки серых радужек с обладателем пронзительного карего взора. После небольшого обсуждения сложившейся ситуации у датчанки дома, Паулинн и Дамиано решили, что будет лучше рассказать Петеру и Йоханне об их отношениях в этот же вечер, ведь итальянец и датчанка прекрасно знали, к чему приводит затяжная бессмысленная ложь. Пара молодых людей встретилась с родителями Линн на площади Сеньории ближе к полудню, как они и договорились ранее за завтраком. Компания отправилась на долгую прогулку по историческому центру родины Ренессанса, которая немного отвлекла всех ее участников от неловкости и напряжения, вызванного утренними событиями в пекарне напротив Хилтона. Йоханна, конечно же, стала расспрашивать свою дочь и ее нового всемирно известного друга о том, как они познакомились, и молодые люди оба невольно вспомнили их первую встречу, в которую зародился их глупый взаимный обман, о котором они, безусловно, не проронили ни слова. Паулинн упоминала лишь самые позитивные моменты их с музыкантом общения, опуская всяческие подробности, о которых ее родителям пока что не следовало знать, в то время как Дамиано изо всех сил пытался вести себя как можно более воспитанно, на ходу вспоминая правила этикета, и вел достаточно дружеские беседы с Йоханной, включаясь в их диалоги с Паулинн, в то время пока Петер продолжал держаться поодаль и лишь изредка перекидывался с женой и дочерью короткими фразами исключительно на датском, будто специально избегая общения с фронтменом. И датчанку сначала это просто немного беспокоило, но потом начало жутко раздражать, из-за чего она даже позволила себе на несколько минут в открытую взять итальянца за руку. Но, по непонятной самой Линн причине этот жест слишком сильно смутил ее саму, и она отпустила желанную мужскую ладонь, раздражаясь от этого еще сильнее. Они вчетвером обошли практически весь центр, и посетили несколько музеев, где Паулинн была бесчисленное количество раз за те годы, что жила в Тосканской столице. Прогулка была в самом разгаре, когда девушка внезапно осознала, что за этот бесконечный день они с Дамиано еще ни разу нормально не ели, и тогда она предложила родителям переместить их общение в какой-нибудь ресторанчик, чтобы наконец-то наполнить ноющий от голода желудок. И через несколько минут компания сама вышла к тому самому заведению, где начали стремительно развиваться непростые отношения итальянца и датчанки, и через пару обворожительных улыбок музыканта и скомканных приветствий ошалевшей официантки, они устроились за удобным столиком с прекрасным видом на узкую колоритную улочку, ожидая свои наверняка безумно вкусные заказы. И сначала все было очень даже спокойно, Линн продолжала обсуждать с мамой последние новости всех их, как оказалось, многочисленных родственников, и тут даже папа немного оттаял и перестал сверлить Дамиано недовольным взглядом, включившись в разговор своих жены и дочери, в то время, как итальянец старался лишний раз не привлекать к себе внимание, и просто любовался розовыми от эмоциональной беседы щечками Паулинн, в душе мечтая поскорее оказаться с ней в одной постели, чтобы укутать хрупкое девичье тело в своих объятиях и крепко уснуть. Итальянец не преставал думать о своем предложении, слетевшем с его губ минувшим утром, которое так взбудоражило его любимую датчанку, да и, честно говоря, его самого. Она не успела ответить ему, будучи прерванной неожиданным звонком, который в итоге спутал им все карты и не оставил возможности закончить такой важный разговор. И, несмотря на то, что Паулинн так и не высказалась на тему такого неоднозначного предложения о переезде в Рим вместе с фронтменом, он почему-то был настроен позитивно и думал о том, что датчанка, скорее всего в итоге согласится. И эта мысль заставляла его глупо улыбаться, не обращая внимания даже на недобрые взгляды отца своей девушки, который явно не был доволен новой компанией своей дочери. — Ты так и не рассказала, что случилось с работой, детка. — внезапно вспомнила посреди разговора Йоханна, обращаясь к дочери. — что там произошло? Тебя уволили из-за инцидента с Маркусом? Паулинн вздрогнула, под столом вцепившись острыми ноготками в мягкую кожу мужской ладони еще сильнее, и глухо сглотнула, бросив смущенный взор на сидящего рядом музыканта. Датчанку застал врасплох вопрос мамы, однако, несмотря на это, девушка собралась с духом и глубоко вздохнула, приготовившись к очевидно неизбежному разговору об ее работе и жизни в Италии в целом. — Я сама ушла из отеля, мама. — соврала Паулинн, не желая рассказывать родителям весь список истинных причин ее увольнения. — мне надоело пахать на Хилтон за копейки, и теперь я планирую искать работу, которая будет мне по душе. Девушка уверенно вздернула подбородок, лукаво ухмыляясь, и нежно посмотрела на Дамиано, который глядел на нее с гордостью и всепоглощающей любовью, что трепетала в нем каждый раз, когда он смотрел на свою любимую датчанку. — Солнышко, это отличная новость! — воскликнула Йоханна, заставляя серые сияющие радужки своим искренне радостным голосом оторваться от фактурного лица музыканта. — я давно тебе говорила, что ты заслуживаешь лучшего и большего, чем просто хоронить себя в уборках! Ты ведь такая талантливая, и миру давно пора узнать это. Линн растянулась в благодарной улыбке, услышав от мамы такие теплые и желанные слова, и уже хотела ее поблагодарить за такую безоговорочную веру себя, когда глубокий голос отца снова разрезал слух всех троих, сидящих за заставленным изысканными блюдами и вкусными напитками столом. — Паулинн, у нас с мамой есть для тебя приятная новость. — поглядывая на воодушевленную жену, медленно протянул Петер на ломанном итальянском, впервые за вечер растянувшись в едва заметной улыбке. — ты прекрасно знаешь, что мы с мамой всегда тебя во всем поддерживали, даже когда ты уехала от нас на другой конец Европы, мы продолжали верить в тебя и твою заветную мечту. Паулинн насторожилась, уставившись на нетипично довольное лицо ее отца, который прервал свою речь, чтобы отпить немного красного полусладкого из изящного бокала. Девичье сердце почему-то стало биться чаще, и в горле застрял тревожный ком, как будто папа собирался рассказать ей какое-то печальное известие, а не какую-то радостную новость. Тонкие пальчики нервно перебирали край белоснежной салфетки, свисающей со стола, когда Петер продолжил свою наверняка заготовленную заранее речь. — Все эти годы, пока ты жила вдали от нас, мы с мамой откладывали деньги, Паулинн. — Петер и Йоханна переглянулись, улыбаясь, и взялись за руки, после чего мужчина продолжил. — мы прекрасно знаем о том, как сильно ты мечтаешь о своем отеле, и сейчас, когда тебя больше ничего не держит в чужой стране, мы, наконец-то можем рассказать тебе о нашем небольшом сюрпризе. Папа непринужденно улыбнулся, пока густые девичьи брови сдвигались в смятении, и немного дрожащая женская ладошка хваталась за руку обескураженного музыканта, который не знал, как ему стоит реагировать на происходящее. — Мой хороший знакомый продает небольшой гостевой домик в пригороде Копенгагена. — продолжал говорить Петер, теперь уже улыбаясь во все тридцать два. — мы накопили не так много, но он готов мне немного уступить в цене по старой дружбе. Это, конечно, не Хилтон, и там придется сделать хороший ремонт, но надо же с чего-то начинать! — качнув головой, воскликнул мужчина, будто не замечая, как его дочь застыла в оцепенении за противоположной стороной стола. — если вернемся к Данию к концу недели, в понедельник этот дом уже станет твоим, Линн. На несколько минут воцарилась гробовая тишина, и казалось, что звуки стихли во всем дорогом заведении, а воздух заметно загустел. Паулинн покачала головой, закусив губы, и сделала огромный глоток вина из стоящего на краю стола бокала, оглядывая довольно сияющих родителей, чью взгляды в ожидании прожигали ее хрупкое тело. Она тяжело вздохнула, обдумывая каждое слово, которое ей предстояло в очередной раз сказать, но, нужно отдать должное, в это раз мама и папа сразу зашли с козырей, чем сильно впечатлили не ожидающую такой смелой настойчивости датчанку. — Это, и правда, отличная новость, пап. — серьезно сказала Паулинн, набравшись уверенности и постукивая ноготками по прозрачному телу объемного фужера. — спасибо, конечно, за ваше участие но, зачем ты мне все это говоришь? Я уже много раз вам объясняла, что не хочу возвращаться в Данию. — голос Линн стал немного подрагивать, и прилично обескураженный разворачивающейся ситуацией Дамиано чуть крепче сжал руку своей девушки под злосчастным столом. — Паулинн, тебя тут больше ничего не держит. — спокойно ответил дочери Петер, пока довольная улыбка сползала с его лица. — прошло уже четыре года, ты можешь вернуться домой. — Мой дом тут, папа! — немного истерично воскликнула датчанка, повышая голос, пока раздражение стремительно завладевало встревоженным девичьим организмом. — и с чего ты вообще взял, что меня тут ничего не держит? Тут моя жизнь, тут моя учеба, мои друзья, и… Моя любовь. Краснеющая от ярости Паулинн гордо вздернула подбородок, сцепившись взбешенными серыми радужками с недовольным взглядом отца, и, под взором притихших в оцепенении мамы и Дамиано, девушка крепко взяла музыканта за руку, которая уже несколько минут лежала на накрытой выглаженной скатертью столешнице, растянувшись в язвительной улыбке. Музыкант мягко улыбнулся уголками губ, переплетая их с датчанкой пальцы под слишком громкий вздох Петера, глаза которого были прикованы к лицу его дочери, которая не собиралась уступать ему в этой схватке. — Во-первых, любимая дочь, могла бы сразу сказать правду, вместо того, чтобы обжиматься с ним по углам и врать мне глядя в глаза. — вымученно усмехнулся Петер и небрежно бросил салфетку на стол, пока зрачки Паулинн расширялись от стыда, а в ее груди назревало неприятное чувство обиды. — во-вторых, напомнить, куда тебя привела твоя любовь в прошлый раз, и кто в этом виноват? Мы с мамой едва не потеряли тебя! Я предупреждал тебя столько раз, а ты не слушала! Так еще и сбежала в Италию, ничего не объяснив. Серые глаза вспыхнули огнем злости, наполняясь слезами обиды, пока бледная девичья грудь стала вздымать все чаще и чаще от частого шумного дыхания. Йоханна что-то шикнула мужу, обеспокоенно поглядывая на их разбитую оглушающими словами Петера дочь, чью подрагивающую руку держал Дамиано, исподлобья поглядывая на сказавшего ужасную глупость насупившегося мужчину. Он быстро опомнился, проанализировав на эмоциях слетевшие с его губ слова, и уже хотел открыть рот, чтобы как-то сгладить повисшую напряженную тишину, но дрожащий голос датчанки его опередил. — То есть, я сама виновата в том, что меня насиловали и избивали, потому что плохо разбираюсь в парнях, да, пап?! — обессилено усмехнулась Паулинн, до крови прикусывая собственную губу. — да к черту это все! Все, что тебя волновало с того самого момента, как я уехала, так это то, как побыстрее меня вернуть! И плевать ты хотел на то, что я была уничтожена, и каждая минута в Копенгагене причиняла мне боль. И сбежала я в Италию не от твоей опеки, а от жалостливых взглядов, которые сотни раз за день напоминали мне о том, что я жертва покушения на убийство. — Линн кричала, не обращая внимания на косые взгляды, пожирающие их компанию из-за соседних столов. — ты твердишь, что волнуешься за меня и желаешь мне счастья, но при этом ты даже не удосужился спросить меня, чего я по-настоящему хочу! А я хочу жить в Италии, работать, всего добиваться сама, строить отношения с тем, в кого влюблена, и уехать с ним же в гребаный Рим, и мне до глубины души наплевать, что ты об этом думаешь! Паулинн вскочила со своего места и схватила с мягкого дивана свою сумочку, одной рукой стирая с алого личика узкие соленые дорожки под возгласы мамы, которые она будто вовсе не слышала. Дамиано застыл в оцепенении на несколько минут, прежде чем до него дошел смысл всех сказанных его девушкой слов. — Спасибо за отличный семейный ужин! — натянуто улыбнувшись, выпалила Паулинн, оглядывая замерших в напряжении родителей и итальянца, что продолжали сидеть за столом. — а тебе, папа, советую решить, что для тебя страшнее, смириться с моим нежеланием возвращаться в Данию или продолжать общаться со мной исключительно по праздникам. И Линн, взмахнув длинными русыми волосами, направилась к выходу, не оглядываясь и стирая с щек слезы обиды, в то время, как опомнившийся Дамиано, в спешке подозвав к себе официанта, просил записать их общий счет на себя. — Простите, но я не могу позволить ей уйти одной. — поднимаясь со своего места, аккуратно заговорил музыкант, исподлобья оглядывая осунувшихся Йоханну и Петера, молча сидящих за заставленным разнообразными блюдами. Фронтмен вылез из-за стола, и уже хотел направиться в сторону выхода, когда все-таки решил обернуться и еще раз обратиться к родителям датчанки. — Может это не мое дело, но так как Паулинн мне очень дорога, я бы посоветовал вам к ней прислушаться… — глубоко вздохнув, протянул итальянец, внимательно наблюдая за реакцией помрачневшего Петера. — я знаю, что еще не успел заслужить ваше доверие, и я не прошу сразу меня принимать. Но это выбор вашей дочери, и поверьте, он дался ей очень нелегко. — Дамиано неловко улыбнулся мягкому благодарному взору Йоханны, замечая в окне знакомый силуэт, стоящий поодаль с сигаретой в тонких пальцах. — я должен идти, и простите, что так получилось. И музыкант рванул прочь из дорого ресторана навстречу заплаканной датчанке, которая так отчаянно нуждалась в его нежности и поддержке, стоя на углу узкой улочки и впуская в свои хрупкие легкие клубы ядовитого никотина.

***

Очередной охристый окурок встретился тлеющей стороной с шершавой поверхностью старой пепельницы, переполненной скуренными в минуты радости и печали сигаретами, отравляющими хрупкий женский организм, застывший в оцепенении, у открытого настежь мансардного окна крохотной кухни. Тонкие пальчики с призрением вдавили остатки порции никотина в керамическое дно, после чего стройное девичье тело тяжело опустилось на старенький стул, стоящий напротив окна, за которым стремительно вечерело, и алое, как впалые женские щечки, солнце садилось за холмистый горизонт, играя в прятки с наполняющими город людьми. Красная черепица принимала в свои объятия вечернюю прохладу, едва пахнущую приближающейся календарной осенью, которая на самом деле не настигнет яркую родину Ренессанса еще несколько месяцев. Грустные серые глаза стеклянело устремились в яркий экран дорого телефона, откуда на нее смотрело несколько непрочитанных сообщений от Даминано, который интересовался состоянием своей датчанки, после того, как они разъехались пару часов назад по домам. Музыкант догнал свою расстроенную и разбитую ссорой с отцом девушку, которая в порыве злости вылетела из ресторана, на несколько минут позабыв о том, что оставила своего спутника одного наедине со своими родителями. Дамино и Паулинн немного поговорили о произошедшем, и итальянец попытался успокоить девушку, на что она просто попросила, чтобы он отвез ее домой. И он без лишних разговоров согласился, представляя, что сейчас чувствует Линн, и как ей больно, после того, как датчанка объяснила, что хочет немного побыть одна, чтобы прийти в себя и успокоиться, и что чуть позже вечером она, как они с Дамиано раньше и договаривались, приедет к ним с ребятами на съемную квартиру, чтобы приятно провести вечер, медленно перетекающий в такую желанную ночь. И когда, оставив на прощание несколько нежных поцелуев на губах музыканта, Паулинн наконец-то закрыла за собой входную дверь в свою многострадальную квартиру, она устало направилась в холодную кухню, на ходу закуривая очередную сигарету. Ей не хотелось плакать и сетовать на несправедливость со стороны отца, девушка просто хотела отвлечься и не думать об обиде на родителей, которые пытались сделать как лучше, а на деле получилось, как всегда. Безусловно, Паулинн было очень обидно из-за слов, сказанных Петером в пылу ссоры, однако девушка прекрасно знала, что папа сказал глупость, и никогда так не считал, но неприятное скребущее душу изнутри чувство все равно разрывало девичью грудь, пока очередная скуренная сигарета отправлялась в пепельницу, садня горло горьким дымом никотина. Линн злилась на то, что спустя столько лет отец так и не понял, почему она уехала, ее злило то, что он никак не мог смириться с тем, что она давно не ребенок. Что та семнадцатилетняя напуганная девочка, которая с чемоданом наперевес хлопнула входной дверью родительского дома в Копенгагене четыре года назад, уже давно выросла и наконец-то сумела расстаться с тяжелым грузом прошлого, намереваясь начать новую жизнь в новом городе. И все, чего Паулинн хотела от родителей, так это обычной человеческой поддержки, которой ей не хватало от них с того самого для, когда ее жизнь разделилась на «до» и «после». Но она так ее и не получила, замученная сначала реабилитацией, а потом поездками по судам и адвокатам, во время которых у мамы и папы просто не было времени и сил на то, чтобы просто поговорить с дочерью. Они помогали по-другому, добивались справедливого наказания для виновного в произошедшем с ней, и Паулинн это прекрасно понимала, но ничего не поменялось, когда последний суд был окончен, а приговор озвучен. И единственным человеком, который не давил из себя вынужденную жалось, стала бабушка Федерика, которая говорила с внучкой по телефону часами, позволяя ей излить душу и выслушивала все ее тяжелые, а порой даже и страшные мысли. Это она предложила разрушенной девочке уехать из города, напоминающего каждым своим уголком, каждым косым взглядом о том, через что ей пришлось пройти. И она уехала, поселилась с бабушкой в небольшой квартирке на мансардном этаже, поступила в университет, где блестяще училась, почти не зная итальянский язык. А теперь, спустя годы, эта девочка стояла на пороге нового этапа в своей некогда пыльной жизни. Ей оставалось сделать всего один шаг. Неприятная трель дверного звонка разрезала задумчивую, как и сама Паулинн, тишину крохотной кухни, и девушка вздрогнула, едва не выронив из тонких пальцев очередную тлеющую сигарету. Девушка нахмурилась, подумав, что Дамиано все-таки не выдержал ее затяжного молчания, и приехал проверить, все ли с ней в порядке. Она легко улыбнулась, чувствуя, как напряжение и обида на отца отступает, и, опустив недокуренную сигарету на край пепельницы, поплелась к двери, на ходу придумывая остроумную фразу, с которой она встретит своего парня, ждущего ее на пороге, когда неприятный звон снова разрезал чуткий девичий слух. — Какой ты нетерпеливый, Дами. Я собиралась выезжать к тебе через полчаса. — усмехнувшись, воскликнула Паулинн, щелкая замком, и прекрасно зная, как хорошо ее слышно на лестничной площадке. — или ты решил приехать сам, чтобы ребята нам точно не помешали? Паулинн лукаво улыбнулась, и, закусив губу, широко распахнула дверь, встречаясь игривым взором с обескураженными взглядами двух пар глаз, принадлежащих ее маме и папе, что неловко застыли на ее пороге, переминаясь с ноги на ногу. Датчанка туту же стушевалась, стыдливо спрятав глаза, и прикрыла веки от сознания, что ее родители, с которыми у нее и без того напряженные отношения, услышали то, что точно не должны были. — Что? — не зная, как ей теперь разговаривать с семьей, после случившегося за ужином, неловко спросила Паулинн, разрывая неловкую тишину. — Впустишь своих стариков? — грустно улыбаясь, спросила мама, протягивая дочери коробку с ее любимыми синабоннами с орехами. Паулинн шумно выдохнула, легко улыбнувшись уголком губ, отошла в сторону и пропустила виновато поглядывающих на нее родителей вглубь квартиры, принимая коробку с выпечкой из сморщенных годами рук Йоханны. Замок на входной двери снова щелкнул, и девушка тут же принялась печатать в их с ребятами общий чат, что еще немного задержится. — Солнышко, я хотела бы забрать некоторые из бабушкиных вещей в Данию, ты позволишь? — окликнула Линн мама, с надеждой в глазах поглядывая на дочь. — Да, конечно, они все в кладовке дальше по коридору. Бери все, что захочешь. — потирая шею, ответила датчанка, краем глаза замечая, как отец по-хозяйски завернул в ванную, чтобы помыть руки, что он делал всякий раз, приходя с улицы в помещение. — я пока что сделаю нам всем кофе. Йоханна благодарно улыбнулась, и отправилась в сторону небольшой двери в конце короткого коридора, ведущей в крохотную, как и вся квартирка, кладовку. Паулинн глубоко вздохнула, прикрывая веки, и, войдя в кухню механически набрала в чайник воды и оставила его закипать, направляясь в сторону открытого настежь окна. Девушка взяла в тонкие пальцы недокуренную сигарету и сделала крупную затяжку, выпуская в окно струйку серого дыма из-за розовых пухлых губ. Линн устало оглядела малиновое закатное небо и снова вдохнула серый дым в легкие, не переживая о том, что родители могут застать ее за таким пагубным занятием. — Снова закурила? — раздался из-за спины глубокий голос отца, и Паулинн покачала головой, медленно повернувшись в мужчине лицом. — Скажешь, что жизнь вдали от тебя меня испортила? — усмехнувшись, протянула девушка, растирая тлеющий кончик сигареты и дно переполненной пепельницы. — курю, и это не единственное мое дурное увлечение, пап. Петер наклонил голову и глубоко вздохнул, виновато поглядывая на грустную отрешенную дочь, и подошел к открытому окну, встав рядом с хрупким девичьим телом. — Я заслужил того, что ты язвишь, признаю. — почесывая затылок, сказал мужчина, встречаясь с взором серых радужек своим уставшим взглядом. — мне не следовало так с тобой разговаривать за ужином… И грубить твоему парню тоже. Прости меня за это. Паулинн удивленно уставилась на отца, который легко улыбался, глядя на дочь с нескрываемым сожалением. Девушка едва не уронила собственную челюсть, услышав от мужчины извинения чуть ли не впервые за несколько лет. Она не верила своим ушам, прокручивая в голове слова Петера, который раньше еще никогда не называл никого, и тех, с кем датчанка встречалась, ее парнем. — Пап, я… — не зная, что ответить, выпалила Паулинн, пока ее впалые щеки заливались легким румянцем. — и ты меня прости, но... Я не вернусь в Данию… Даже если ты отстроишь там для меня отель «Четыре сезона». Отец и дочь одновременно легко рассмеялись, будто оба начали оттаивать, после нескольких лет холода и отстраненности в их непростых отношениях. Впервые за долгое время Линн ощутила ту самую глубокую связь, которая была у нее с папой в детстве, когда они почти все время проводили вместе на живописном пляже в Копенгагене, который стал для них настоящей зоной комфорта. — И не надо… — Петер с самой искренней родительской любовью посмотрел на немного шокированную девушку. — раз ты так хочешь жить в Италии, значит я тебя поддержу. Мне давно стоило к тебе прислушаться, но на расстоянии мне казалось, что в чужой стране ты не счастлива, особенно после того, как твоя бабушка… - мужчина грустно улыбнулся, и продолжил – но сегодня я приехал, и вместо маленькой напуганной девочки, какой я запомнил тебя четыре года назад, я увидел уверенную в себе амбициозную взрослую девушку, у которой так ярко горят глаза… Тебя ждет большое будущее, Паулинн, и если ты видишь его в Италии, рядом с этим Дамиано, я буду на твоей стороне. — Ты серьезно, пап…? — дрожащим от волнения голосом спросила Паулинн, не веря собственному слуху. — ты правда готов меня поддержать? — Да, и я жалею, что не сказал тебе об этом раньше. — вглядываясь в глаза дочери, уверенно сказал Петер, пытаясь совладать с собственными эмоциями. — я горжусь тобой, Паулинн, и тем, каким человеком ты стала. Датчанка пару секунд простояла в оцепенении, хлопая длинными ресницами, и, не выдержав, бросилась мужчине на шею, крепко его обнимая, словно не было всех тех лет молчаливой обиды и отстраненности в их настрадавшейся за последние годы семье. Петер обнял дочь в ответ, растягиваясь в счастливой улыбке, и успокаивающе погладил ее по спине. И через пару секунд таких вымученных и крепких объятий, Линн снова заговорила с отцом, набравшись смелости поднять такую важную для нее тему. — Я могу спросить у тебя совета, пап? — аккуратно поинтересовалась девушка, немного отстранившись от одного из самых дорогих и близких ей людей. — Конечно! — Петер широко улыбнулся, потрепав дочь по голове. Та недовольно фыркнула и насмешливо возмутилась, поправляя растрепанные волосы, но через несколько минут успокоилась и серьезно посмотрела на отца. — Дамиано действительно позвал меня с собой в Рим. — немного взволнованно сказала девушка, наблюдая за реакцией отца. — и я очень хочу поехать! Знаю, что это опрометчиво, ведь я совсем не знаю город и неизвестно, что будет меня там ждать, и… — тараторила датчанка, опережая все возможные доводы отца против этой затеи. — Езжай. — спокойно сказал мужчина, взяв дочь за плечи. Паулинн резко замолчала и удивленно уставилась на Петера, в ожидании целого перечня условий и возражений отца, однако он просто смотрел на ее замешательство, широко улыбаясь. — И ты даже не скажешь, что я слишком плохо его знаю, чтобы соглашаться переезжать к нему в Рим? — распахнув серые глаза, поинтересовалась Линн, выжидающе глядя на мужчину. — Не скажу. — усмехаясь ответил Петер. — зато скажу, что твой музыкант почему-то мне нравится. И что тебе давно стоит перестать всего бояться. И даже если у тебя что-то не сложится в столице, тебе всегда будет куда вернуться. Флоренция или Копенгаген? Географию определишь сама. Отец и дочь снова рассмеялись, и Паулинн благодарно улыбнулась, снова крепко обнимая папу, который был действительно рад, что они с дочерью наконец-то поговорили и пришли к общему уверенному мнению. — Ну, слава богу, вы помирились! — воскликнула Йоханна, завернувшая в кухню и коридора, и подошла к обнимающимся мужу и дочери, что стояли у большого мансардного окна. — подвиньтесь-ка, я тоже хочу обниматься! Петер заботливо подставил жене плечо, и та юркнула в их общие теплые объятия, принимаясь стирать со щек любимой дочери слезы счастья, которых она не видела уже очень много лет. Они снова стали семьей впервые за четыре года и наконец-то услышали друг друга, и теперь, когда очередной гештальт закрылся, Паулинн оставалось сделать лишь один уверенный шаг. Шаг навстречу любимому обладателю карих пронзительных глаз, стоящему возле фонтана Треви с сияющей счастьем улыбкой.