The Bloody Birthday

Чонсону было всего шесть лет, когда его научили законам этого мира. Не в резком смысле, но иногда самые жестокие вещи проносятся мимо, как легкий ветерок. Ему приснился плохой сон, который разбудил поздно ночью. Он не мог снова заснуть, поэтому вышел из комнаты и спустился вниз, в кабинет отца. Тот знал, что сын проснется, и на самом деле не возражал, когда Чонсон придет к нему. — Опять плохой сон? — спрашивает он, когда видит Чонсона, стоящего в дверях. После кивка он приглашает его войти и сажает к себе на колени. — Что ты видел? — Кто-то преследовал меня, я не мог разглядеть, что или кто это был. И я не знал, чего они хотят. Но просто знал, что не могу позволить им поймать меня, поэтому продолжал бежать, — говорит он ему, теребя свою рубашку. Отец что-то мычит, успокаивающе проводя рукой по спине. — Помнишь господина Чона? — спрашивает. Чонвон кивает. — Да. Он был твоим другом, но я давно его не видел, — отвечает он. — Он работал с тобой, да? — Ну, я знал его почти пять лет, помогал во всем, но знаешь ли ты, что он сделал? Он решил ударить меня ножом в спину, — говорит он с горькой улыбкой. Чонсон в замешательстве хмурится. Он еще не знает, что это значит, но для его ушей это звучит неприятно. — Что ты делал потом? — Потянул за какие-то ниточки, а потом заставил потерять работу, — отвечает отец. — Ох. Но он был твоим другом, — говорит Чонсон. У него тоже много друзей, но он не хотел бы, чтобы с ними случилось что-нибудь плохое, даже если бы они его расстроили. — Позволь мне сказать тебе кое-что. Обещай, что не забудешь, — говорит его отец, поднимая мизинец. Чонсон улыбается и соединяет свой палец с пальцем отца. — Обещаю на мизинчике, — говорит он. — Хорошо, — говорит он, поглаживая себя по голове. — Слушай внимательно. В этом мире есть два типа людей. Хищники и жертвы. Сильные и слабые. Хищники должны властвовать над добычей. Понимаешь? Чонсон задумчиво мычит, затем кивает. — Думаю, да. — Мистер Чон видел во мне добычу, но я доказал, что он ошибался, и стал хищником, поставив его на место. Ты никогда не должен позволять нарушать это равновесие. И если в конечном итоге ты окажешься добычей, никогда, никогда не попадайся хищникам. Тебя поймают, и игра окончена, — говорит он. Чонсон много думал об этих словах, но никогда полностью не понимал, что они означают. И он никогда не считал себя добычей. Все, что он знал, — это то, что его никогда не должны поймать. Попадись, и все будет кончено. Никогда не попадайся. Никогда не попадайся.

***

Никогда не попадайся. Эти три слова продолжают звучать в голове Чонсона, когда он, наконец, обретает некое подобие сознания. Он стонет, пытаясь открыть глаза, но они болят, когда до них доходит свет. У него такое чувство, будто кто-то провел по голове паровым катком, болезненно надув губы. Все тело кажется слишком тяжелым. Когда он пытается поднести руки к пульсирующей голове, понимает, что не может ими пошевелить. Наконец, ему удается открыть глаза. Сквозь затуманенное зрение он пытается охватить окружение, но все незнакомо. Он видит свои ноги перед собой и понимает, что сидит на полу. Он пытается пошевелить руками, но снова встречает какое-то сопротивление. Немного поворачивает голову и с замиранием сердца понимает, что руки привязаны к ножке стола позади. Чонсон немедленно впадает в панику, дергая и выкручивая ремни. — Нет. Нет, нет, нет, — выдыхает он. Это то, о чем отец всегда пытался предупредить его. Его поймали. Воспоминания о том, что произошло, размыты, но он помнит, как потерял сознание на автобусной остановке. Каждое маленькое движение требует слишком больших усилий для ослабевших конечностей, он изматывает себя, безуспешно пытаясь освободиться. Материал, похоже, веревка, так как причиняет боль каждый раз, когда трется о кожу. Он пытается успокоиться, но каждая клеточка внутри сходит с ума, сердце бьется в груди так быстро, что начинает болеть. Он оглядывается по сторонам, пытаясь найти выход. Это выглядит как обычная комната. Кровать справа, рядом с ней окно и шкаф. Дверь слева. На прикроватной тумбочке рядом с кроватью он видит свой телефон. Но ничего не может сделать со связанными руками. Чонсон знает, где он и чья это комната, и этот факт приводит его в ужас. На данный момент это определенно конец, думает он. Он умрет здесь, и никто даже не узнает. От этой мысли хочется плакать, но он пытается держать себя в руках. Если есть хотя бы процент вероятности, что он выберется отсюда живым, паника, вероятно, растратит силы впустую. Он видит за окном немного света. Сейчас явно вторая половина дня, что означает, что он отсутствовал более восемнадцати часов. Чонсон тяжело вздыхает, положив голову на стол позади себя. Он не позвонил родителям, так что они даже не знают, что он здесь. Он должен был сказать им, тогда они бы поняли, что он пропал. Он надеется, что Сонхун помнит, что сказал ему той ночью. Он то приходит в сознание, то выходит из него, поэтому не знает, сколько прошло времени. Позже звук открывающейся двери предупреждает, заставляя смутно прищуриться и открыть глаза. Он поворачивается, чтобы выглянуть в окно, и видит, что снаружи уже темно. Дверь открывается, но даже поднятие головы вызывает волну головокружения, которая заставляет снова зажмуриться. Он слышит звук приближающихся шагов, но все слишком размыто, чтобы можно было разобрать, кто это. Несколько секунд спустя он видит, как кто-то присел перед ним на корточки. — Наконец-то проснулся? Чонсон замирает. Он устало поднимает голову, видя, что Хисын смотрит на него с легкой улыбкой. — К этому времени эффект должен был уже пройти, но, похоже, на этот раз я немного переборщил. Мои извинения, — говорит он с легким смешком. — Отпусти меня, — невнятно произносит Чонсон. Даже язык кажется слишком тяжелым, из-за чего слова путаются. — Нет, не могу, — отвечает Хисын. Он протягивает руку вперед, вынимая значок Санвона из кармана Чонсона. — Думаю, это принадлежит мне, — говорит он. Чонсону внутренне хочется кричать, брыкаться и плакать. Все должно было пойти совсем не так. Как это могло так кончиться? Почему это должно было случиться с ним? Он был так близко, но каким-то образом приземлился прямо в логово льва. Внутренний срыв, должно быть, отразился на лице, когда Хисын широко улыбается, полностью довольный. — Ах, Чонсон, тебе следовало убежать, когда был шанс, — говорит он снисходительным тоном. — Возможность присоединиться к нам все еще действует для тебя, знаешь? Что скажешь? — Никогда, — хрипит Чонсон, желая, чтобы голова перестала кружиться. — Упрямый, да? Понимаю, — со вздохом говорит Хисын. — Но знаешь, что? — спрашивает он и поднимает руку, обхватывая челюсть Чонсона и поворачивая его голову так, чтобы шея была обнажена. Он наклоняется вперед и глубоко вдыхает. — Я знаю, что ты напуган. Я практически чувствую запах твоего страха, — шепчет он, клыки слегка задевают кожу Чонсона, но не настолько, чтобы проткнуть кожу. Чонсон наклоняется, насколько это возможно в его положении. — Убери от меня руки, кровосос, — говорит он хриплым от неупотребления голосом. Лицо Чонсона резко поворачивается в сторону, когда жгучая боль расцветает на щеке: Хисын ударил его. Он издает болезненный звук, ощущая во рту привкус крови, нижняя губа приоткрыта. Больно, очень больно, но пробуждение творит чудеса. — Мне не нравится это слово, — говорит Хисын, напряженным голосом, глядя на Чонсона. Чонсон морщится, выпрямляясь. — Убийца звучит лучше? — спрашивает он, поднимая бровь. — Тебе лучше следить за языком, — говорит Хисын, делая глубокий вдох, на секунду глаза вспыхивают красным. Чонсон хихикает. — Просто убей меня, черт возьми, и покончи с этим, — говорит он. — Ты получил то, что хотел. — Боюсь, не все. Должен сказать, ты приложил немало усилий, — говорит Хисын, глядя на значок в своей руке. — Но ты забыл одну маленькую вещь. — Что? — Новолуние, — отвечает Хисын, ухмыляясь. Чонсон на мгновение застывает, затем до него доходит. Полная луна, полумесяц, полумесяц, затем, наконец, новолуние. Его кровь. Чонсон вздыхает, закрывая глаза. — Тогда просто возьми ее. И выпусти меня отсюда, — говорит он. Хисын цкает, засовывая значок в свой карман. — И что в этом веселого? — спрашивает он. — Кроме того, разве ты не хочешь остаться на день рождения Чонвона? Разум Чонсона с визгом останавливается. Чонвон. Как ему удалось так легко отделаться от своих мыслей? — Где… — С ним все в порядке, — вмешивается Хисын, прежде чем он снова начинает паниковать. — Я велел ему накачать тебя наркотиками, пообещав, что все будет хорошо, если он просто послушается меня. И благодаря ему вы оба попали прямо в мои руки. Он такой наивный, бедняжка, — говорит он, качая головой. — Тебе не нужно превращать его, — говорит Чонсон, снова дергая за веревки. — У тебя уже есть его кровь, зачем он тебе еще нужен? — спрашивает он. Хисын пожимает плечами. — Может быть, я просто хочу, чтобы он был только со мной, — отвечает он, улыбаясь. Чонсон вздыхает, опуская голову. На самом деле выхода из этого больше нет, ни для него, ни, конечно, для Чонвона. — Ты победил, — шепчет он, медленно осознавая это. — Это верно. Я не люблю проигрывать, Чонсон, никогда не проигрывал, — говорит Хисын. — Видишь ли, Джеюн и Сонхун, они всегда следовали за мной, как мотыльки на пламя. Они всегда будут делать то, что я говорю, потому что я единственная причина, по которой они все еще живы. Без меня их не будет. Если бы я так сильно хотел твоей смерти, позволил бы Сонхуну убить тебя в том переулке. — Что ты пытаешься сказать? — спрашивает Чонсон, нахмурившись. — Ты умен, эффективен и намного сильнее, чем думаешь. Ты мог бы оказаться мне чрезвычайно полезным, — говорит Хисын, снова протягивая руку вперед. Чонсон отворачивается, но Хисын тянет его обратно за подбородок. Он проводит большим пальцем по кровоточащей губе, собирая кровь. — И я позабочусь об этом, — говорит он с ухмылкой, слизывая ее. Чонсон усмехается и качает головой. — Этого никогда не случится. Я никогда не буду одним из вас, — говорит он. Слова Хисына немного пугают, но он не показывает этого. Он загнан в угол в этой игре, но полон решимости оставаться упрямым до конца. Самое меньшее, что он может сейчас сделать, — это попытаться сохранить свою человечность. Хисын встает с улыбкой. — Это мы еще посмотрим, — говорит он. — Я бы посоветовал тебе чувствовать себя как дома, потому что ты пробудешь здесь еще долго, — говорит он, подходя к тумбочке, чтобы взять телефон Чонсона, прежде чем выйдет из комнаты, запирая дверь. Чонсон раздраженно фыркает. Возня с веревкой только заставляет запястья гореть, а руки болеть. В теле недостаточно энергии, чтобы делать что-то еще, и, похоже, сейчас нет никакого выхода. Не намного позже он чувствует, что снова кружится голова. Какое бы лекарство ему ни дали, оно не позволяет ему бодрствовать больше получаса, и прежде чем он это осознает, он снова отключается, как свет.

***

Дни кажутся бесконечными, тянущимися вечно, и конца им не видно. Он тоже не может заснуть, нет возможности найти передышку. Глубоко внутри что-то болезненно вцепляется, желая, чтобы его выпустили, заставляя его медленно, но верно терять себя. Хисын стонет, задыхаясь, спотыкаясь за школьным зданием, голова пульсирует, а горло мучительно горит. Он садится, прислонившись спиной к стене и обхватив себя за шею. Он чувствует, как непроизвольно выступают его клыки, и пытается убрать их, чтобы кто-нибудь не увидел. Он так хочет пить. В последний раз у него была кровь больше недели назад. Но он не может причинить вред этим людям. Они просто дети, они никогда не делали ему ничего плохого. У них есть друзья, семья, люди, которые заботятся о них, они заслуживают того, чтобы жить. Он думал, что научился контролировать свою жажду, но прошло всего несколько недель с тех пор, как они пришли в эту школу. Их так много. Звук бьющихся сердец каждого, их кровь, текущая по венам, сводит его с ума. Он ничего не может с этим поделать, но, в конце концов, он наполовину человек. Крошечный осколок сострадания, оставшийся в нем, не позволит ему питаться этими детьми, хотя у него и нет особого выбора. Они добры к нему, их глаза не расширяются от страха, когда они видят его, и они не убегают от него. Скорее, они всегда приветствуют его с улыбкой, желая подружиться с ним. Учителя говорят ему, что он умный и компетентный, поэтому все его боготворят. Это заставляет его чувствовать себя хорошо после такого долгого времени, он не может это испортить. Вот почему он всегда заставляет Сонхуна или Джеюна убивать. Он ненавидит видеть ужас в чьих-то глазах в тот момент, когда они понимают, что умрут, это преследует его бесконечно. Хисын сдерживает рыдание, прижимая ладони к губам. Он бессознательно кусает свою руку, кровь стекает по руке. Внезапно он слышит голоса, которые заставляют его замереть. — Нет, нет, нет. Говорю тебе, Санвон, третий сезон — полный отстой. Им нужно было остановиться на втором. — Просто скажи, что у тебя нет вкуса и все. — Я ненавижу тебя, серьезно. Почему я… подожди, это… Хисын медленно поднимает голову, видя двух мальчиков, стоящих в нескольких шагах от него. Он сглатывает, чувствуя, как горло горит, когда звук их ровного сердцебиения достигает его ушей. Они бросаются к нему с озабоченными лицами. — Эй, ты в порядке? О черт, у тебя идет кровь, — говорит один из них, глядя на свою руку. Хисын поднимает руку, глаза расширяются, когда он видит красные полосы крови, стекающие по руке. — Я. . я, — он замолкает, слова вылетают из него при виде мальчика, присевшего перед ним на корточки, брови нахмурены в беспокойстве, беспокойство плавает в его красивых карих глазах. — Вставай, быстро, мы отведем тебя в кабинет медсестры, — говорит другой мальчик сзади, протягивая руку, чтобы помочь ему подняться. — Не надо! — восклицает Хисын, отскакивая назад и прижимая руку к груди. Парень перед ним подпрыгивает от удивления, обмениваясь взглядом со своим другом сзади. Хисын тяжело сглатывает, заставляя себя успокоиться. — Я… я в порядке, — говорит он. — Я не хочу идти, — добавляет он тихим голосом. Мальчики на мгновение замолкают, явно сбитые с толку его странным поведением. — Эм, хорошо. Мы останемся с тобой, пока ты не почувствуешь себя лучше, — говорит мальчик перед ним, удобно усаживаясь рядом. — Чонвон, что… Мальчик, Чонвон, бросает на своего друга свирепый взгляд, который заставляет его вздохнуть и сесть на левый бок. Находясь так близко, Хисын почти чувствует тепло, исходящее от их тел, клыки так и чешутся вылезти и вонзиться в шеи. — Ты Ли Хисын, верно? Новенький. Мы учимся в одном классе, но не думаю, что общались раньше, — говорит мальчик слева от него. Санвон, если не ошибается. Хисын молча кивает. Он старается сохранять спокойствие ради них, они просто пытаются ему помочь, он не может их отпугнуть. — Ой. Ну, я — Ян Чонвон, а это Чхве Санвон. Приятно познакомиться, — вставляет Чонвон. Хисын смотрит на Чонвона, чтобы увидеть, как тот лучезарно улыбается ему, и это что-то с ним делает. Никогда в своей жизни он не видел таких добрых глаз или улыбки, излучающих такое тепло и странное чувство комфорта. Непрекращающаяся паника охватывает его, и шум в голове медленно стихает, внезапно заставляя его чувствовать себя непринужденно. Это похоже на тонкий луч солнца после бесконечной темной ночи. — Это… рад с тобой познакомиться, — говорит он, заставляя Чонвона улыбнуться еще шире. — Хисын-хен? Хисын поворачивает голову и видит, что Джеюн наблюдает за ними. Он подходит к ним, странно глядя на Санвона и Чонвона. — Ты в порядке? — спрашивает он. Хисын неуверенно кивает. — В порядке, — отвечает он. — Пойдем, я проведу тебя обратно в общежитие, — говорит Джеюн, в его голосе слышится намек на скрытую настойчивость, когда он замечает свою окровавленную руку. Хисын пытается встать, но немного теряет равновесие. Чонвон поддерживает его, положив руки на плечо, что заставляет Хисына замереть. Кожа теплая, но прикосновение Чонвона все еще обжигает странным приятным образом. Это больно, но терпеть можно. На самом деле это — блаженство, заставляющее жаждать большего. Но Джеюн делает шаг вперед, берет Хисына за руку и уводит, прежде чем он успевает собраться. — Мы надеемся, ты скоро почувствуешь себя лучше! — кричит им вслед Чонвон. Хисын оглядывается через плечо и видит, что Чонвон машет ему рукой с улыбкой с ямочками на лице. — Этот… этот мальчик, — бормочет Хисын, когда Джеюн ведет его в комнату в общежитии. Он касается своей руки там, где были руки Чонвона, содрогаясь при воспоминании. — Ян Чонвон? Почему? Ты хочешь питаться им? Я могу… — Не прикасайся к нему, — говорит Хисын, красные глаза метают кинжалы на Джеюна, голос звучит резче, чем он ожидал. Джеюн удивленно смотрит на него, застигнутый врасплох внезапной переменой в его поведении. — Если ты так говоришь, — говорит он через некоторое время. С того дня Хисын может думать только о Чонвоне. Он никогда не набирается смелости подойти к нему или заговорить. Все, что он может делать — восхищаться издалека, поражаясь до глубины души всякий раз, когда Чонвон хотя бы на долю секунды бросает на него взгляд. Как будто весь его мир перевернулся, состоящий только из теплых карих глаз, солнечных улыбок и горящих рук. Хисын никогда раньше не хотел чего-то настолько недосягаемого, чего он никогда не сможет получить. Подобные страдания — это просто наказание за то, что он влюбился в человека, наказание, которое он готов терпеть снова и снова, если это означает, что Чонвон будет в безопасности. Для него он хрупкий, как будто сломается, если Хисын осмелится дотронуться до него. К сожалению, в конце концов, он — хищник. Желание и жажда к нему продолжают расти и расти, пока не превратятся во что-то ужасное, что-то больное, извращенное и грязное. Пока он больше не сможет сдерживаться. Почему? Почему у него не может быть единственного человека, которого он когда-либо хотел? Почему он монстр, который не знает ничего, кроме крови? Почему он? Если бы только он не был таким странным. Если бы только он не был единственным монстром. Если бы только все остальные были такими же, как он. Именно тогда он решает, что превратит всю эту школу в таких же монстров, как он. Это заставляет его забрать Санвона у Чонвона. Это заставляет его убивать всех, кто приближается к Чонвону, своими собственными руками разрывая их на части по кусочкам, высасывая из них все до последней капли крови. Только одно слово звучит в его голове: мое, мое, мое. Если Хисын не может его заполучить, то никто не сможет. Именно тогда приходит Пак Чонсон, забирая то, что принадлежит ему и только ему. Видя их вместе, Хисын разжигает внутри себя огонь, угрожающий сжечь дотла все, к чему он прикасается. И он готов сжечь все на своем пути, чтобы заполучить то, что принадлежит ему.

***

— Хен? Чонсон-хен, проснись. Чонсон стонет, чувствуя, как кто-то трясет его за плечо. Он сонно открывает глаза, пытаясь пошевелить руками, прежде чем вспоминает, где находится. — Хен, ты меня слышишь? Приглушенный голос продолжает звать его по имени, но он слишком устал, чтобы даже пошевелить головой. Он чувствует, как кто-то снова трясет его, но все, что это делает, — вызывает головокружительную головную боль в знак протеста. — Проснись, хен. У нас не так много времени, — говорит знакомый голос. Чонсон поворачивает голову и видит перед собой Ни-ки, который пристально смотрит на него. Чонсон фыркает, отклоняясь в сторону. — Оставь меня в покое, — ворчит он, снова закрывая глаза. Он слишком устал. — Сейчас я тебя развяжу, но обещай, что не будешь пытаться убежать, — говорит Ни-ки. Это заставляет Чонсона немедленно выпрямиться. — Что? Ни-ки некоторое время выглядит встревоженным, покусывая внутреннюю сторону щеки. — Мне нужно, чтобы ты выслушал меня. Я собираюсь помочь тебе сбежать из этого места. Но если попытаешься сбежать сейчас, могу заверить: тебя убьют, — говорит он, медленно развязывая веревки. Чонсон хмурится, понимая слова Ни-ки. Он мало что может сделать, кроме как прислушаться к предупреждениям. — Ты? Но почему? — озадаченно спрашивает он. Наконец ему удается размять ноющие руки, проведя ладонями по горящей коже на запястьях. Ни-ки помогает встать, Чонсону приходится идти с его поддержкой, так как ослабевшие ноги отказываются сотрудничать. Он выводит его из комнаты. В гостиной Чонсон видит многочисленные группы молодых людей, разговаривающих и смеющихся между собой. Некоторые из них бросают обеспокоенные и настороженные взгляды в их сторону, в то время как некоторые даже не замечают. — У меня нет времени все объяснять. Хисын-хен попросил меня сходить за тобой, сейчас они возьмут у тебя кровь, — говорит ему Ни-ки. — Они должны взять кровь, прежде чем обращать кого-то, кровь вампира для них токсична. Он ведет его по длинному коридору, в конце которого только одна дверь. — Твоя кровь, — начинает Чонсон, — Они потеряли ее, не так ли? — спрашивает он, вспоминая, как Джеюн отдал ее мальчику Гонхва. Ни-ки смотрит на него с легким удивлением, вероятно, удивляясь, откуда он знает. Он кивает. — Да. Но кровь Чонвон-хена — самая мощная из всех наших. Это все еще может превратить каждого. Наши вместе взятые просто ускоряют процесс. У Сонхун-хена — Сону-хена, а у Хисын-хена — Чонвон-хена. Они носят флаконы на шее. Когда они схватят тебя, чтобы взять кровь, мне нужно, чтобы ты незаметно взял флаконы. Это замедлит их и даст нам немного времени. День рождения завтра. Чонсон горько усмехается. — Я едва могу ходить, думаешь, я смогу справиться со всеми ними? — спрашивает он. — И что ты имеешь в виду, говоря «замедлит их»? Выиграть время для чего? Ни-ки вздыхает. — Я же сказал, сейчас нет времени объяснять. Просто доверься мне, хорошо? — говорит он тем же странным доверительным тоном в голосе. — Я… я просто хочу домой, — говорит Чонсон, чувствуя, как глаза щиплет от непролитых слез. Ни-ки смотрит на него, в его глазах что-то похожее на сочувствие. — Мы все еще можем остановить это все и спасти Чонвон-хена. Мы? Чонсон делает глубокий вдох и соглашается, хотя и не уверен, сможет ли сделать то, о чем просит Ни-ки. На руках и шее Ни-ки он видит раны, царапины и поблекшие синяки. Он хочет спросить о них, но молчит. — Постараюсь, — говорит он. Они подходят к двери, и Ни-ки открывает ее. Комната пуста, за исключением огромного белого фонтана посередине. Он видит, как Хисын, Сонхун и Джеюн поворачиваются, чтобы посмотреть на них, когда они входят. Чонсон уже чувствует слабость, разум кричит, просто бежит, не оглядываясь. Ни-ки осторожно ободряюще сжимает его руку, прежде чем отпустить. — Давай быстро покончим с этим, — говорит Хисын, подходя к нему. Сонхун следует за ним, хватая Чонсона за руку, чтобы отодвинуть рукав. Чонсон поднимает глаза и видит пузырек с кровью Чонвона, висящий на шее Хисына. Даже если он возьмет его сейчас, они все равно смогут получить ее еще раз от Чонвона. Но у него нет другого выбора, кроме как довериться Ни-ки. По мере того, как клыки Хисына все ближе и ближе подступают к коже, он чувствует, как биение сердца учащается. Он бросает взгляд на Ни-ки, который стоит рядом с Джеюном. В ответ на его утвердительный кивок Чонсон собирает все силы, которые может, и бьет Хисына головой, толкая на землю. Хисын на секунду опешил, прежде чем перевернуть их, отчего голова Чонсона с глухим стуком ударилась о землю. Джеюн бросается к ним, помогая Хисыну встать, в то время как Сонхун дико нападает на Чонсона. Он бьет его прямо в челюсть, затем наносит несколько ударов по лицу. Где-то по пути клыки Сонхуна впиваются ему в руку, пронзая кожу. Чонсон пытается отбиться от него, но все, что он делает — заставляет Сонхуна кусать еще сильнее. К тому времени, когда все тело Чонсона, кажется, охвачено огнем, Хисын говорит Сонхуну, что этого достаточно. Сонхун смягчается, но не без завершающего удара прямо в живот. Чонсон мычит от боли, каждая точка тела покрыта синяками и болит. Хисын подходит к нему, спокойно собирает кровь с кровоточащей руки, затем говорит Сонхуну отвести Чонсона обратно в комнату. — Я помогу, — говорит Ни-ки, делая шаг вперед. — Хорошо, — говорит Хисын, прежде чем они с Джеюном выходят из комнаты. Сонхун и Ни-ки помогают ему встать, таща обмякшее тело обратно в комнату. Чонсон думает, что никогда раньше ему не было так больно. Даже драка в переулке не может сравниться с той жгучей болью, которую он испытывает в этот момент. С каждым вдохом легкие горят. Он даже не уверен, как вообще находится в сознании. Ни-ки толкает дверь, усаживает его на пол перед этим проклятым столом. — Я разберусь с остальным, — говорит он Сонхуну, который секунду смотрит на него, затем кивает и молча выходит из комнаты. Ни-ки глубоко вздыхает и, поморщившись, смотрит на окровавленное состояние Чонсона. — Я не знал, что они так жестоко с тобой обойдутся, — бормочет он. — Ты их взял? — спрашивает он. Чонсон кивает, разжимая сжатый кулак, чтобы показать два пузырька с кровью. Он схватил Хисына, когда тот схватил его, и Сонхуна, когда он пытался оттолкнуть его, вот почему рука усеяна ранами от клыков. Он передает их Ни-ки, который кладет флаконы себе в карман. — Спасибо тебе, хен. Ты немного облегчил нашу работу, теперь нам остается только ждать завтрашнего дня. О, и не волнуйся, он укусил тебя недостаточно глубоко, — говорит Ни-ки. Чонсон понятия не имеет, кого имеет в виду Ни-ки, когда говорит «наши» или «мы». Но у него просто больше не осталось сил что-либо делать или говорить. Он просто хочет уснуть или снова потерять сознание, чтобы больше не было больно. Ни-ки снова привязывает руки к столу, значительно ослабляя узел, все время бормоча извинения себе под нос. Чонсон ценит это, но сейчас просто хочет, чтобы его оставили в покое. — Я скоро вытащу тебя отсюда, клянусь, — говорит ему Ни-ки, прежде чем выходит из комнаты. Чонсон всем сердцем надеется, что Ни-ки тоже ему не лжет. Он не знает, как сможет с этим справиться.

***

Чонсон почти полностью потерял чувство времени. Поэтому он не знает, сколько времени проходит, когда чувствует, что кто-то снова встряхивает его, чтобы разбудить. — Чонсон-хен, быстро, проснись. Тебе нужно убираться отсюда, сейчас же! — это снова Ни-ки, но в его голосе звучит паника. Чонсон открывает глаза, чувствуя, как Ни-ки быстро развязывает его путы. — Что случилось? — спрашивает он. — Они узнали о флаконах, — говорит ему Ни-ки, запыхавшись. Глаза Чонсона расширяются. Он медленно встает, немного спотыкаясь, так как все еще слаб и у него кружится голова. — Что? Как? — Рано или поздно они должны были узнать. А теперь пошли, тебе нужно бежать, — говорит он, выводя Чонсона из комнаты. Но в тот момент, когда они выходят на улицу, их встречают около двадцати пар красных глаз, уставившихся прямо на него и Ни-ки. На секунду все замирает. Но потом они замечают окровавленную руку Чонсона, и начинается настоящий ад. Ни-ки отталкивает его с дороги, как только по меньшей мере пять вампиров бросаются прямо ему на шею. — Прямо, дверь слева! — кричит Ни-ки, пытаясь удержать их. Чонсон восстанавливает равновесие и бежит, но, завернув за угол, налетает прямо на другого вампира. Он прижимает Чонсона к стене, удерживая там железной хваткой. Чонсон думает, что знает, почему они все такие сильные. В них, должно быть, кровь Чонвона. Руки дрожат, когда пытается удержать его. Многочисленные травмы, которые он получил, болезненно пульсируют от напряжения. Затем внезапно парень перед ним обмяк и упал на землю, нож вонзился ему в шею. Кровь забрызгала Чонсона и того, кто ударил его ножом. Чонсон поднимает глаза и видит, что Чонвон стоит перед ним, тяжело дыша, смотрит на лужу крови, образующуюся под телом вампира. Чонсон разинул рот, наблюдая за происходящим, застыв на месте. — Чон… Чонвон присаживается на корточки и с тошнотворным хлюпаньем вытаскивает нож из шеи вампира. — Беги, Джей-хен, — говорит он, глядя на Чонсона. Чонсон качает головой. — Нет, не без тебя, — говорит он. — Я буду сра… — Нет! — прерывает Чонсон, хватая Чонвона за руки и заставляя встать. — Я не собираюсь оставлять тебя здесь. Чонсон видит проблеск слезящихся глаз, прежде чем Чонвон закидывает руку ему на шею, наклоняется, чтобы быстро поцеловать в губы. Быстрое и мимолетное касание все равно крадет дыхание из легких, оставляя его в состоянии шока. — Я не готов потерять тебя таким образом. Я… я знаю, что ты вернешься, хен. Но тебе нужно бежать, — говорит Чонвон, глядя ему в глаза с отчаянным блеском в собственных. — Но… В этот момент к ним подбегает Ни-ки. Чонсон поворачивается и видит, что он весь в крови, как и он сам и Чонвон. Его клыки обнажены, как и… Чонсон хмурится. Когти? Похоже, он понял ситуацию, когда подошел к Чонсону со словами: — Я позабочусь о том, чтобы с ним ничего не случилось, хен. — он передает флаконы Чонсону вместе со сложенным листом окровавленной бумаги. — Возьми это и уходи. Хисын-хен еще не пришел, — торопливо говорит он. Чонсон чувствует себя ужасно из-за того, что оставил их позади, но клянется, что вернется за ними. Бросив последний тоскующий взгляд на Чонвона, он кивает, кладя вещи в карман. Он разворачивается и бежит к входной двери. На улице темно, кажется, уже за полночь. Чонсон не знает, куда ему нужно идти, но он продолжает бежать. Затем внезапно он чувствует пронзительную боль в руке, которая заставляет упасть на землю с болезненным криком. Он поднимает глаза и видит Джеюна и Хисына, стоящих над ним. Первый держит в руке окровавленный нож. — Уходишь так рано, Чонсон? — спрашивает Хисын с ухмылкой, приподнимая бровь. Джеюн набрасывается на него, но, к счастью, Чонсон переворачивается, избегая удара в живот. Ему удается встать, изо всех сил толкая Джеюна в Хисына, прежде чем бежать так быстро, как только может, не оглядываясь. Он не знает, как долго бежит, но знает, что ему нельзя быть пойманным. Когда Чонсон чувствует, что ноги вот-вот откажут, и каждый вдох заставляет легкие и грудь гореть, он видит таксофон недалеко. Чонсон подбегает к нему, набирая первое число, которое может вспомнить затуманенный разум. Окровавленные руки делают хватку скользкой, и держать трубку раненой рукой — сама по себе титаническая задача. Гудки идут несколько секунд, но кажется, что прошла целая вечность, прежде чем трубка, наконец, поднимается. — Алло? — Мама, мама, это… это я, Джей. Я… я не знаю, где я, но… — Джей? О чем ты говоришь? Где ты? Я не понимаю… — Я… я не знаю, куда идти и что делать. Мне страшно, мама. Пожалуйста, они убьют меня! — рыдает Чонсон в трубку, лихорадочно оглядываясь вокруг, чтобы убедиться, что его еще не нашли. — Что? Кто? Ты в порядке? Дорогой, ты меня пугаешь. Что случилось? Прежде чем Чонсон успевает ответить, звук подъезжающей машины позади и закрывающейся двери заставляет замереть, кровь в жилах стынет. Ноги, кажется, приросли к земле, когда он слышит, как кто-то подходит сзади. Укол иглы в шею, и все снова становится черным.