Зеркало души

      Самый отвратительный сон – не какой-нибудь кошмар про падение с летящего дракона или бегство по таинственному лабиринту. Самый отвратительный сон – реалистичный, простой, обыденный, о хорошо известных, даже банальных вещах. Такой сон может быть почти безобидным – когда ты уже сходил на унылый и обязательный для посещения церковный праздник в Крестовый собор Иомедай, но стоит вырваться с тоскливой проповеди, как просыпаешься и понимаешь, что вся эта тягомотина тебе только предстоит. Такой сон может быть и куда более болезненным – например, возвращением какого-то личного неприятного опыта: в достоверных декорациях и не с чудищами, достойными бестиария, а с хорошо знакомыми личностями, чтоб им провалиться! Именно после такого омерзительно правдоподобного сна Дейран просыпается и какое-то время лежит, прислушиваясь к собственным ощущениям. Настроение его представляет собой нечто среднее между отстраненным отвращением ко всему на свете и торжеством врезавшихся в память обиды и злости, так что требуется какое-то время... переварить. Снилась, что совершенно неудивительно, дорогая кузина – она в очередной раз разбивала его иллюзии на свой счет, представая во сне взбалмошной, неумной и самовлюбленной. Хотя засунуть Дейрана в крестовый поход каким-то там советником очередного рыцарственного болвана, в смысле, героя – это, если честно, слишком даже для нее. Настоящая кузина, скорее всего, сообразила бы, насколько чудовищную услугу она таким назначением оказывает всему этому богоугодному... мероприятию. Да и крестовый поход сейчас созывать – по умолчанию провальная затея. Дейран не помнит обстоятельств, которые предшествовали его издевательскому «назначению» – сон уже выветрился, едва он повернул голову – но нынешняя ситуация в Мендеве не располагает к массовым подвигам во имя веры. Все еще свежи воспоминания о последнем поражении, и это не праведный гнев, взывающий к отмщению, а повальное уныние и разочарование.       Оборона – особенно за цепью Страж-камней – не требует такого напряжения сил, а потому своеобразное статус-кво по вопросу Мировой Язвы сохраняется на протяжении нескольких десятков лет. Все, конечно, говорят на публике громкие слова, бряцают оружием и всячески выражают свою готовность бороться за дело Иомедай, но по факту никто к демонам в пасть особо не торопится. Единичные фанатики не в счет, вздумай кузина собирать войско для нового похода – ее собственный Королевский совет сделал бы все возможное, чтобы саботировать это достойное, но дорогое начинание. А в ряды крестоносцев записывались бы разве что прекраснодушные юнцы безо всякого опыта.       Потому что те, кто с опытом – тот же прелат или вон благородная Теренделев – предпочитают почему-то стойко защищать Кенабрес. Под прикрытием Страж-камня и с доступом ко всем благам цивилизации, полагающимся при их высоком статусе. Нет, граф Арендей вовсе не проникся внезапно гальтскими революционными идеями о равенстве, братстве и тому подобной завиральной ерунде. Он более чем разделяет стремление к материальным благам и высоким статусам – а кое для кого может даже послужить эталоном гедонизма. Вот только он не мнит и не требует признавать себя бескорыстным борцом за все хорошее, светлым рыцарем справедливости, мерилом добродетели и оплотом нравственности. От мыслей о досточтимых соотечественниках Дейран кисло кривится, но все же не позволяет себе окончательно угробить и без того подпорченное паршивым сном настроение. Проще выкинуть все это из головы – тем более, что у него сегодня запланирована вечеринка, и нет никакого смысла менять легкомысленное веселье на тяжеловесную печаль о судьбах родины.       Плевать ему – и на Мендев, и на кузину, и на всю эту околополитическую возню, прикрытую ханжеским религиозным рвением и скучным морализаторством. «К слову о морали...» Дейрану предстоит решить крайне важный вопрос – звать ли Рамьена. Спору нет, очаровательные кудряшки настоятеля искупают многое, но последнее время дезнит чем-то обеспокоен, а Дейран терпеть не может тех, кто своей унылой рожей мешает честным людям веселиться.       И ведь не так давно, буквально в начале лета, тем чудным вечером, о котором до сих пор приятно вспоминать – что уже говорит о многом, ведь большую часть приятных вечеров граф Арендей забывает на следующий же день – Рамьен вовсе не был таким серьезным!.. Впрочем, среди его хорошеньких прихожанок и прихожан наверняка найдется кто-нибудь, кто сумеет компенсировать отсутствие настоятеля на вечере. Например, можно пригласить Аранку – бардесса симпатична и знаменита: вполне способна украсить своим выступлением любой праздник. Да и познакомиться поближе с такой талантливой девушкой – небезынтересная перспектива. День проходит в заботах и хлопотах – Дейран, конечно, не слишком себя утруждает, и все же хорошая вечеринка требует внимания и подготовки. Удачно, что на этот раз не придется проводить ночь на баржах посреди реки – грешно жаловаться, тогда все получилось отлично, просто Дейран не любит повторяться. Но сегодня - о, сегодня весь Кенабрес будет праздновать день города – в меру своих возможностей, разумеется. И никакой Халран этого уже не запретит. Во всей красе Дейран осознает масштаб народных гуляний, когда ближе к середине дня выбирается в центр – проветриться, отвлечься, нагулять аппетит. Улицы здесь увешаны гирляндами цветных флажков, на перекрестках – повозки с кренделями, пряниками, недорогим пивом и сладким пуншем. Звучат обрывки навязчивых мелодий, где-то жонглируют пестрыми шарами, где-то предлагают бросать дротики в намалеванного на доске медведя, больше напоминающего распахнутый мохнатый гардероб с зубами. Особо предприимчивые уже организовали продажу билетов с бессвязными предсказаниями – и зазывают зевак испытать удачу.       Забавы у горожан простецкие, но наблюдать их отчасти мило – особенно сознавая, что самого Дейрана через пару часов ждут куда более изысканные развлечения.       И все бы ничего, если бы какому-то гению не пришло в голову притащить прямо на празднично украшенную площадь раненого – что, право слово, за идиотизм! «В лазарет-то почему не отправить? Ну или в канаву бы сбросили, если лень нести...» Сразу начинается нездоровая суета. Прелат мрачно клеймит демонов, шастающих рядом с городом – и, разумеется, шпионов тех самых демонов, которыми, по его мнению, набит Кенабрес. Требуют позвать целителя, потом ищут Теренделев, возятся с калечным, будто это гвоздь увеселительной программы...       Дейран присматривается к раненому – нет, он не воспылал энтузиазмом исполнить свой целительский долг, просто высокий черноволосый полуэльф, залитый кровью и с жутковатой раной на груди почему-то кажется смутно знакомым. Но при этом вид у него совершенно... неместный. Ощущение странное, Дейран не может точно понять, что чувствует – и вовсе не собирается задаваться этим вопросом. Он вспоминает полуэльфа только намного позже. Когда в разгар веселья – не слишком-то, надо сказать, и занимательного – на вечеринку вламываются демоны. Казалось бы, сейчас совсем не время и не место предаваться воспоминаниям, но Дейран, отступив в угол, накинув на себя благословение и пытаясь унять вдруг зашедшееся сердце, неожиданно восстанавливает в памяти все детали давешнего сна.       Меланхолически, словно у него в запасе уйма времени, и насмешливо, словно все происходит не с ним, Дейран отмечает, что раз демоны и впрямь напали на Кенабрес – сон стоит признать пророческим. А значит, тот самый полуэльф сейчас явится сюда во главе сомнительного, но все-таки отряда и даже многих успеет спасти... Когда здоровенный демон одним движением уродливой лапы отрывает Аранке голову, Дейран начинает подозревать нехорошее. Он не успевает среагировать – чудовище телепортируется, сбивает его с ног, ломает ему руку. Со всех сторон несутся крики ужаса и прочий аккомпанемент, больше уместный на скотобойне, – а никто так и не приходит. Мерзкая тварь разевает мерзкую пасть у Дейрана над лицом, ему в глаза капает мерзкая и смрадная слюна... И он просыпается. И оказывается в пугающей, полной тревожных звуков лечебнице, где проводит несколько пустых страшных часов, запертый в крошечной, похожей на камеру комнате, а потом его навещает грустная Уголек, и когда Дейран странным, чужим голосом спрашивает ее, кто она, – он просыпается. И оказывается в другой больнице, беднее, но чище и нормальнее, где он не пациент, а целитель, и лечит бесплатно каких-то больных детей, что само по себе абсолют пошлости и должно вызывать у него отвращение, а вызывает только тихую грусть, ведь ярких чувств совсем не осталось с тех пор, как по собственной воле... погиб командор?! Дейран задыхается от этой мысли, вскидывается на постели и тяжело дышит. Но это просто кошмар, ночной кошмар, и нужно всего лишь выйти из палатки на воздух, потому что сколь угодно гнусный воздух Язвы лучше, чем приснившееся ощущение безысходного, мучительного бессилия. Лагерь тих, у дальнего рва он замечает Аурена и собирается развернуться – даже крайняя умеренность испытываемой к нему Дейраном антипатии не дает этому господину никакого права отравлять графские сны своим самопожертвованием, которое в этих снах отчего-то представляется катастрофой мирового значения.       Но уйти не удается: его окликают, и Дейран, уже по-настоящему леденея, слушает подробное описание событий десятилетней давности в Пороге Небес – правдивое описание! Неловко пытается вывернуться, увести от темы, а когда командор настаивает, Дейран чувствует, как теряет контроль, захлебывается собственной паникой – и просыпается. – Что с тобой? – обеспокоено спрашивает миловидная женщина и неуверенно протягивает руку к его лицу. Больше всего Дейрана удивляет – по очереди: что миловидная женщина ночью в его спальне настолько одета; что миловидная, закутанная в непрозрачную кружевную сорочку и стеганый атласный халат женщина стоит рядом с его кроватью, словно только что пришла; и, наконец, – что он не узнает собственную супругу. «Что она вообще делает в моей спальне?» Видимо, недоумение все-таки отражается на его лице – во всяком случае, графиня считает нужным пояснить: – Ты кричал. Я бы не стала тебя беспокоить, но ты мог разбудить Аурена... «Кого разбудить?!» Дейран инстинктивно оборачивается – но половина кровати за его спиной пуста. Разумеется, пуста – графиня говорит о сыне. Осознание реальности врывается в мозг, словно у Дейрана в голове ворошат раскаленной кочергой – острым спазмом разламывается висок, стягивает болью затылок.       Однако граф Арендей наконец просыпается достаточно для того, чтобы взять себя в руки и спокойно кивнуть жене: – Все в порядке. Не волнуйся, я приму меры, чтобы подобное не повторилось. Она смотрит недоверчиво, тихо вздыхает и отстраняется. – Иди к себе, – мягко продолжает Дейран и даже находит силы поймать ее тонкие прохладные пальцы, прижать к губам, улыбнуться. – Прости, что разбудил, да еще и так... нелепо. Кажется, графиня хочет что-то еще спросить или сказать, но он отпускает ее ладонь, откидывается на подушки и закрывает глаза. Шорох, шаги, глухой негромкий стук дверной створки... Ушла. «Все-таки не стоило делать спальни в смежных покоях». Дейран не чувствует себя виноватым – у них прекрасный договорной брак, а она знала, на что соглашалась. И все же от чужих невысказанных слов веет упреком, хотя, безусловно, графиня слишком хорошо воспитана и никогда не позволит себе укорять мужа вслух. «Зря обернулся». Лежать в подушках становится душно и жарко, Дейран отталкивает одеяло, встает и идет к окну. За окном парк и ночь – луна кажется серебристо-серой, а ее свет заливает клумбы, кусты, деревья и дорожки призрачным блекло-голубым.       Если прижаться лбом к холодному стеклу, боль на какое-то время утихает. И хотя Дейран легко мог бы избавиться от нее буквально парой глотков нужного эликсира – он не делает этого. Ведь во сне не бывает больно, а ему необходимо еще несколько раз убедиться, что он не спит. К тому же, физическая боль отвлекает от других переживаний... Дейран разглядывает свое отражение и пытается понять, почему так стыло и горько ноет внутри осознание необратимой потери – он ведь давно справился с этим знанием, которое и ему-то, по большому счету, не принадлежит.       Та, другая – чужая – жизнь практически не имеет к нему никакого отношения. И слава всем богам и дьяволам, что не имеет. В конце концов, вся та биография годилась разве что для персонажа трагической пьесы, которым он вовсе не хотел бы стать. Хотя лечить головную боль было бы сподручнее, будь он и впрямь целителем. Да только цена... Дейран усмехается. «Цена высоковата». С этой мыслью он все же возвращается в постель. Завтра начинаются сложные переговоры, и нужно выспаться перед встречей посольской делегации, а не терзаться пустыми сожалениями не пойми о чем. Это попросту неразумно. Но – вероятно из-за мигрени – ему в итоге снится нечто очень странное. Как будто он на празднике по случаю своего двенадцатого – «почему именно двенадцатого?» – дня рождения, и в этом бредовом сне Дейран удивляется самым простым вещам. Например тому, что мама жива – «а какой же еще ей быть?» И все живы – «конечно, родственники не подарок, но это еще не повод желать им смерти!» И демоница-лилиту – «при чем здесь вообще какие-то демоницы?» – не приходит. «Какая чушь, разве я стал бы в такой хороший момент думать о смерти, ужасах и особенно вот об этой жуткой безглазой твари, какую и представлять-то противно?» Дейран просыпается среди ночи от головной боли – надо сказать, отвратительное ощущение, просыпаться от боли. Лежать в подушках становится душно и жарко, он отталкивает одеяло, встает и идет к окну. За окном парк и ночь – луна кажется серебристо-серой, а ее свет заливает с детства знакомые клумбы, кусты, деревья и дорожки призрачным блекло-голубым.       Если прижаться лбом к холодному стеклу, боль на какое-то время утихает. Пожалуй, надо приказать принести что-нибудь от мигрени, есть же всякие снадобья и зелья... Однако Дейран никого не зовет и ничего не приказывает принести. Вместо этого он разглядывает свое отражение и пытается понять, почему так стыло и горько ноет внутри осознание необратимой потери. Ведь ему невероятно повезло в жизни: никого для себя важного он пока не терял.       Наверное, все дело в дурацком сне – отголоском кошмара приходит чудовищный образ умирающей от непонятной болезни матери. Откуда это еще взялось? Даже нельзя сказать, будто у Дейрана был вчера трудный день – напротив, он с удовольствием гостит в доме своей юности, и графиня Силейна всегда рада видеть любимого сына. Луна двоится, свет ее смещается как-то странно, окатывает Дейрана, и он чувствует, что тонет – немедленно, неумолимо, без единого шанса спастись. Он вдруг все понимает и про сон, и про то, что это никакой не сон, а главное, что он на самом деле – всего лишь отражение.       Тот, настоящий Дейран за стеклом – совершенно другой, неизвестный ему человек – сейчас отвернется, отойдет от окна, и его зыбкая тень, оптическая иллюзия, созданная из лунного света, просто... исчезнет. «Я. Исчезну», – Дейран наконец понимает, что чувствовал тогда, в Сером бастионе. Ровно это же самое ощущение невероятного холода, с которым невозможно бороться и который промораживает до костей, заставляет застыть, замереть, закончиться.       «Зато мама жива!» – истерически цепляется он за обрывки разлетающихся расколотым льдом мыслей, но сам же и отвечает себе: «Только это его мать, не твоя». Вот это – действительно кошмар, и самый пугающий из всех. Хуже любых пыток, хуже договора с чуждым неживым сознанием, хуже смерти – стирание собственного «я». Дейран просыпается и долго сидит, глядя в почерневшую от копоти стену, рядом с которой разбит походный бивуак. Дрезен пахнет смертью, паленым мясом и гарью, и кажется, за растянувшиеся на целую вечность сутки штурма этой отвратительной вонью пропитались все вокруг – сам Дейран в том числе.       Он бездумно крутит на пальце кольцо – и боится смотреть по сторонам. Если это опять сон... «Это не сон. И до этого был не сон тоже.» Часть запутанных безумных видений – не сны, совсем не сны. И если что-то отчетливо окрашено почти безопасным «могло бы быть, но не случилось», то последний эпизод – слишком яркий и отчетливый, пусть и самый бредовый из всех. Дейран отчаянно не хочет такого исхода. Все это – пригрезившееся, притянутое бессмысленным недопророческим даром... Непривычно сложно выразить ускользающую мысль. Все это – как если бы некие высшие силы взяли и исправили часть жизни Дейрана – пусть самую плохую, самую трагическую часть – по своему усмотрению. Когда-то он бы все отдал за подобное чудо, а сейчас сама идея, что кто-то будет решать, какой кусок его опыта, памяти и, соответственно, личности не удовлетворяет высоким стандартам небожителей, – отвратительна.       Если бы все изначально сложилось без трагедий – о, вот это было бы со стороны высших сил весьма мило. Но... «Реальность такой уже не стала». Зато сам он стал таким, какой есть. Какое отношение Аурен имеет к зловещему, буквально леденящему кровь предчувствию, Дейран не может понять примерно до полудня. До полудня его занимают другие заботы.       Откуда-то командор достает ключи от потайного хода в цитадель Дрезена, и они несколько часов пробиваются по тесным коридорам, подвалам и внутренним помещениям через очередных демонов и культистов, культистов и демонов. Нужно найти похищенный Клинок доблести, чтобы лишить демонов их главного безотказного оружия – способности телепортироваться. «Только паладин, которого неоднократно били чем-то тяжелым по шлему, мог назвать знамя клинком». Дейран мысленно выливает на окружающий мир втрое больше яда, чем обычно – потому что ему демонски страшно. Этот бесконтрольный, унизительный страх он истово ненавидит, и готов избавляться от него любыми способами – лучше уж привычно, пусть и неоригинально издеваться над крестовыми походами в целом и недалекими рыцарями в частности, чем отбиваться от грозящей затопить его тошнотворной паники.       В целом, получается неплохо, да и обстановка вокруг ему на руку – не располагает к философским размышлениям. А примерно в полдень их отряд – в который теперь входит демоница-суккуб, и это ему вчера совершенно не примерещилось – врывается в роскошную мастерскую Йорана Вейна. Самовлюбленный гном, который кичится своей снисходительной верностью пропащему брату так, словно сам себе сочиняет прижизненный панегирик, вызывает у Дейрана закономерное омерзение. Примерно столь же сильное, как эта вылизанная, чистая, мегаломански огромная и, похоже, отлично оборудованная кузница посреди разбитого запустения всего остального Дрезена. «Брат коменданта, что уж!» Вопросов к его дальнейшей судьбе у Дейрана нет, и единственное, в чем он с Йораном согласен – так это в том, что тому придется умереть. А вот к командору у Дейрана вопросы, пожалуй, есть. Даже сухарь Деренге выказал нечто вроде уважения к чужой принципиальности – что, конечно, лишний раз засвидетельствовало альтернативные представления параликтора о вселенной в целом и об этике в частности. Уголек привычно пожалела урода – от душещипательной истории о том, как «добрый дядюшка Йоран» в свое время не выгонял ее с порога на мороз, а иногда и подкармливал, Дейрана, сними он пресловутое кольцо, точно бы стошнило скудным пайком себе на сапоги. «С другой стороны, их уже все равно не испортить». Что-то пробормотал Ланн, сам Дейран, разумеется, не сдержался и высказал все, что думал об этом жалком лицемере и его восхитительных перспективах в качестве корма для червей. Командор шутливо уточняет про обещанные ножны для меча – будто они с кузнецом стоят где-нибудь на рыночной площади во время большой ярмарки, а не столкнулись в захваченной демонами цитадели прославленного Дрезена. Командор спокойно принимает прямое обвинения во лжи – насчет мучений Яниэль, которые они совсем недавно наблюдали собственными глазами и которых Стонтон Вейн якобы и близко бы не допустил. Командор кивает в ответ на предложение сражаться – в следующее мгновение острие его дуэльного меча входит в глазницу кузнеца, а выходит где-то у основания затылка. Словно это был не загнанный в угол, потому опасный противник с тяжелым молотом и в зачарованном доспехе, а пуфик из провинциального борделя. Словно Аурен пару лет ежедневно тренировался бить такую цель на именно таком расстоянии и с именно такой скоростью, а сейчас просто в очередной раз выполнил заученное движение. Словно его самого вся ситуация не затронула совершенно никак и не вызывала чувств примерно никаких. Словно он – проявление некой силы, призванной лишь следить за соблюдением тех самых высоких стандартов небожителей, а не живое существо из плоти и крови. У Дейрана ползет по спине холод неприятного узнавания: взгляд, которым командор обводит кузню, не отвлекаясь на останки ее бывшего обитателя, – даже не взгляд театрального критика на декорации прискучившей ему пьесы. Гораздо беспристрастнее и равнодушнее. Как будто его глазами смотрит кто-то...       Дейран резко обрывает собственную мысль – и потому что на них выпрыгивает из-за угла здоровенный демон, и по другим причинам. Но метаморфозы идут лавиной, становятся все резче и заметнее. Дейран уже не понимает, где в этом ходульном персонаже «идеальный командор» затерялся Аурен – вдумчивый, порой излишне внимательный, способный на внезапное и не всегда уместное сочувствие, непредсказуемый, хорошо-хорошо, пусть в некоторой степени и интересный! Или хотя бы просто живой.       Быть может, он устал – они все устали. А все же каждый пройденный с боем зал словно укрывает рыцаря-командора новой коркой свежего льда, словно вытягивает из него все настоящее и характерное. Что это? Вредоносное колдовство вроде демонического шепота, что преследовал их первую четверть пути? Или кое-что похуже? Кажется – «какое «кажется», все максимально очевидно!» – не нечто извне заставляет Аурена стать другим. Здесь и сейчас его собственный выбор – перестать быть собой. Во имя эффективности, разумеется, ведь именно об этом он, как вдруг понимает Дейран, и говорил. И неужели так трудно было не отворачиваться от него тогда? Не изображать легкомысленного идиота и не играть в избалованного принца хотя бы для разнообразия?       Впрочем, нет никаких гарантий, будто это бы помогло. Не стоит забывать – Дейран Кейл Невис Арендей и есть избалованный принц, так какое ему дело до очередного рыцаря-командора очередного Крестового похода? Кузина назначит таких еще с десяток.       Мысль о том, что такой едва ли найдется еще хоть один, Дейран скептически отметает. Но и с десяток не получится – нужно же явное благословение Иомедай, а Наследница почему-то не спешит благословлять каждого второго... «Кто знает, меня, возможно, тоже не благословляла сама Иомедай?» – спрашивает память голосом Аурена, и Дейран чуть не сбивается с шага, пораженный внезапной догадкой – а больше тем, как точно сходится мелькнувшее чувство с утренним паскудным видением про «исправленную» жизнь. «Так вот при чем он здесь, вот почему...» Осознание настолько зыбкое, что Дейран опасается его даже внятно формулировать – лишь бы не потерять смутный отблеск разгадки, померещившийся в обманчивом калейдоскопе предощущений, страхов и дурного, ни на что не годного прорицания. Вселенная, боги или еще какая высшая дрянь изготовились отвести Дейрана за руку в светлое будущее – точнее, прошлое – и, вероятно, не его одного, судя по масштабам происходящего. А оплачивать весь банкет предстоит вот этому почему-то все еще не сбежавшему от такого счастья прочь мужику, с которым – «ну признай же уже наконец!» – Дейрану впервые за долгие годы и безо всяких дополнительных стимуляторов хорошо не только трахаться. Это из него прямо сейчас когтями демонов, смертями подопечных и молчаливым невмешательством окружающих мироздание высекает пресловутый подходящий инструмент – мечту эмоциональных калек вроде Деренге или дражайшей кузины, для которых существует только долг, пусть они и понимают его каждый со свой стороны инвалидной коляски. Это его прилюдно, под аплодисменты и поздравления заживо хоронят в сверкающих латах героического командора, избранника богини – и он, надо заметить, прекрасно это осознает. А не противится, потому что... незачем? «Не для кого?» О, это изумительно романтично, но все же пора признать, Дейран Кейл Невис Арендей – избалованный принц и инфантильный идиот, который в самом крайнем случае может лишь высокомерно вздергивать бровь и, метафорически выражаясь, требовать у вселенной исполнения своих капризов в качестве компенсации за причиненный ему в юности ущерб.       Перестать бегать от малейшей ответственности за собственную жизнь он, видимо, вообще не в состоянии, а о том, чтобы развернуться лицом к своим страхам, и говорить нечего. Фальшивый праздник в Пороге Небес – пустая бравада. И даже там он почти срывался, а подхватывал его почему-то все тот же Аурен. «Очень, очень романтично». Дейран препарирует свои мотивы с прохладной брезгливостью – все же лучше знать нелестную правду, чем врать самому себе. Вранье в этой сфере он вообще находит занятием чрезвычайно утомительным, тем более, что признать свое несовершенство совсем нетрудно. Отвлекшись на излюбленную тему – размышления о самом себе – Дейран пропускает какие-то коридоры с ловушками, разоблачение поддельного Клинка доблести и крайне неприятную рану в бедро. Руки уже не держат энергию – после вчерашнего это неудивительно – так что он давно перешел на чтение заклинаний со свитков. Способ отлично работает, когда магическая поддержка или исцеление нужны кому-то другому – и почти не помогает, если помощь требуется ему самому. Уголек очень старается, но она, как и все здесь, жутко измотана, и справиться с кровотечением ей удается не сразу. Все это, конечно, тормозит их триумфальное продвижение за припрятанным где-то поблизости святым ковром – зато дает Дейрану возможность полюбоваться, как отражают слабый отголосок тревоги темно-серые глаза на уже потерявшем, казалось бы, всякое выражение лице. Любоваться неожиданно неприятно – ощущение такое, словно он в чем-то виноват и собственной рукой толкает Аурена в яму с кольями. «Да будь оно все проклято, это не мое решение и не мой выбор. А думать, будто от меня что-то зависит – та самая нескромная самонадеянность, за которую меня всегда с таким пылом осуждают!» Но с другой стороны, почему нет? Дейран с недоумением оглядывается на себя секундной давности и будто не узнает. Он, конечно, не светоч добродетели и вполне вероятно – даже скорее всего – у него нет никаких моральных прав мешать командору красиво возносить себя на алтарь патетического подвига – но уж право заботиться об исполнении собственных желаний у Дейрана точно никто не отнимал. А ему, в отличие от кузины Голфри, не нравится шаблонный герой без страха и упрека. «Ни капли не романтично и до одури скучно». Кажется, будто времени что-то изменить – осталось всего ничего, хотя откуда берется глупое чувство, Дейран понятия не имеет. Если их через полчаса убьют, то и менять ничего не придется. А если не убьют, у него будет еще масса возможностей что-нибудь предпринять.       И все же он примеривается к разговору, не особенно понимая, как начать – и о чем вообще говорить. «Я, знаешь ли, заметил, что ты теряешь ту невеликую индивидуальность, что у тебя имелась, и меня это беспокоит в связи с моими странными снами, о которых тебе ничего не нужно знать»? Умопомрачительный зачин... Вдохновение приходит, когда Дейран его уже не ждет. Искренне верующий мог бы связать это прозрение с тем фактом, что Клинок доблести они все-таки нашли, несмотря на то, что демоны – в отличие от крестоносной королевы Мендева – артефакт берегли. Но удача сегодня не на стороне чудовищ, так что обезвредив стражу и довольно затейливую ловушку-загадку, вороватые спутники еще не окончательно героического рыцаря-командора сняли знамя с креплений, скатали в довольно-таки увесистый пыльный рулон и забрали с собой. У Дейрана по части искренней веры есть определенные затруднения, поэтому посетивший его порыв красноречия он предпочитает немедленно озвучить, не утруждаясь поиском его истоков. Обгоняет весь отряд на заваленной обломками лестнице – что нетрудно – и останавливается, разворачивается, окидывает Аурена демонстративно восхищенным взглядом. – Отлично смотришься, – сообщает он, – Предвижу, скоро лавки Мендева заполнят миниатюры «командор в миг возвращения святого знамени». Упомянутый командор смотрит куда-то сквозь Дейрана с легким недоумением, что, как выражается Нэнио, – совершенно неудовлетворительный результат. Впрочем, он хотя бы не чеканит «назад» и не настаивает на соблюдении тишины в рабочем помещении. – Бьюсь об заклад – и тебя, и этот настенный ковер художники приукрасят до полной потери сходства с оригиналом, – приукрасить стоит: Аурен сер от усталости, измазан запекшейся кровью и какой-то черной дрянью, почти сутулится, а священный артефакт поправляет плечом безо всякого почтения. – Но я бы, пожалуй, обзавелся такой картиной – просто чтобы сохранить этот момент в памяти. Дейран всматривается в чужое бесстрастное лицо, готовясь продолжать монолог, но с неожиданным для самого себя облегчением слышит ответ – и легкий, легчайший оттенок насмешки в этом ответе. – Когда только ты успел сделаться моим поклонником? Версию «примерно после того, как кончал с твоим членом во мне» Дейран озвучивать не планирует. В конце концов, это не единственная причина. – Даже не знаю, – он ласково улыбается, будто признается в светлом и чистом чувстве – которого, разумеется, не испытывает, но которое вполне может изобразить. – Наверное, мне всегда нравились люди, способные взять судьбу в свои руки. Сила и свобода привлекают, знаешь ли... «Сила и свобода, понимаешь? Свобода в том числе выбирать самому, а не становиться послушно на пьедестал, куда тебя загоняет злой рок, кузина Голфри, твои дикие представления о собственной эффективности или все сразу одновременно.» Если какая-нибудь сволочь сейчас влезет в их разговор со своими ценными комментариями, Дейран вспомнит, как проводить негативную энергию сквозь чужие голосовые связки. Потому что в медленно оживающих глазах Аурена – что-то наподобие удивления, сомнения... И нехороший отсвет того же выражения, что при их первой осмысленной встрече в Кенабресе, в графском особняке. Дейран снова не успевает распознать странный взгляд, но ему отчего-то становится не по себе. А хотя гори оно все огнем, что угодно лучше, чем проклятый леденящий холод! И тщеславие пополам с уверенностью уже не позволяют остановиться: – Вдобавок ты живописно смотришься в свете костра и не храпишь. При этих словах Ланн вытягивает шею, будто хочет о чем-то спросить, и Дейран насмешливо фыркает. – Или храпишь? Как бы там ни было, – переход почти без пауз, лишь бы не вклинились и не помешали! – я говорил о силе момента, который хочу запомнить. С тех пор, как дорогая кузина швырнула меня в этот поход, я чувствую себя так, словно мне выкрутили руки, – веду жизнь, к которой не привык и не хотел бы привыкать, рискую ради идеалов, которых в лучшем случае не разделяю... Просто задумайся – я пропустил уже три премьеры в столь часто поминаемой тобой столичной опере, что вообще возмутительно! – он подмечает скуку в глазах командора и выкладывает козыри. – Но вот что странно: я стою здесь, смотрю на тебя – и не хотел бы сейчас оказаться ни в каком другом месте. Если не подействует... Нет, это неважно. Важно только то, что Дейрана, наконец, отпускает гнетущее ощущение добровольного, пусть и неосознанного согласия плыть по течению. Дальше командор пусть решает, чего хочет, если вообще сможет решить. В конце концов, Дейран сам только что распинался о свободе, а это, в числе прочего, и свобода жесточайшим образом его разочаровать. – Как много слов, – Аурен хищно и саркастически усмехается, протягивает руку, словно хочет отодвинуть Дейрана в сторону – или потрепать по плечу – но так и не прикасается. – Идем. У нас полно дел. Не слишком обнадеживающий финал, однако другого, похоже, уже не будет. Дейран старается убедить себя – не так важно, какая именно была реакция. Лишь бы она – эта реакция – была. А когда они выбираются на открытую галерею замка, откуда видно замерший внизу город, когда Клинок доблести занимает свое место на стене Дрезена, когда странно упавшая тень скрывает на мгновение лицо командора и кажется, будто по нему волной проходят образы множества других лиц – Дейран отчетливо чувствует, как нечто меняется. К лучшему ли изменения – вопрос отнюдь не праздный. По злосчастному ковру – бывшему, теперь уже со всей очевидностью бывшему знамени Иомедай, а ныне символу совсем другой силы – ползут разноцветные узоры, складываются в словно издевающиеся над рыцарским пафосом игральные кости. Вот только от этого тревожного преображения веет совсем не игрой.