По цвету глаз

      — Такие тощие оба, — фальшиво улыбается соседка, выгуливающая собаку. — Твоя Настя тебя совсем не кормит, Фома?       От женщины пахнет… нет, не похотью, хотя судя по улыбке, она пытается заполучить его в постель. Не в первый раз она к нему подходит, и всегда с осуждением говорит о Насте… Скорее, чем-то, похожим на страх. Чего она боится? Остаться одной? Люди странные. Не могут хранить верность друг другу, таскают в супружескую постель любовников и любовниц, пока «вторая половина» в командировке. Впрочем, Война давно закончилась, а мужчин всё ещё не хватает. Фоме неинтересны сплетни подъездных бабок, запахи и так говорят ему намного больше, чем он хотел бы знать. От людей вечно пахнет тем, чего нет в СССР.       Собака, кажется, немецкая овчарка, прижимается к коленям хозяйки, пытается оттолкнуть её от оборотня. Да, хорошая собака, защищает своего человека, не сбегает в панике от сверхъестественного существа волчьей природы, хотя инстинкт велит спасаться.       — Немец? — спрашивает Фома, опускаясь на корточки. Он не собирается ни с кем обсуждать свою жену, тем более перед сыном, которого только что забрал после пионерского лагеря. Гладит по голове между ушами. Пёс выворачивается и пытается укусить, но оборотень успевает отдёрнуть руку. — Какой злой, эх, не добили вас в сорок пятом…       — Обычно он не кусается… — соседка предпочитает ретироваться.       — Запомни, Всеслав, — говорит Фома с интересом наблюдавшему за сценой сыну. — Никогда не позволяй посторонним лезть в твою семью, и ни с кем не обсуждай родных за их спинами. Волки живут стаей, а стая сильна до тех пор, пока едина.       Фома хорошо помнит доносы тридцать седьмого года, из-за которых он остался сиротой и попал в детдом. Он не испугался приписать себе возраст и пойти на фронт, не боялся бегать на разведку в волчьем обличье и идти в атаку в человеческом, но чёрных воронков, застенков и завистливых шепотков, с которых всё начинается, боится до ужаса.       — Но ты поступил несправедливо, — Всеслав хмурится. Оборотень в который раз думает, что сын больше похож на Настю, чем на него — такие же глаза, орехово-карие, и волосы каштановые, а не русые. И он — тоже волшебник, не оборотень. — Говорила про маму эта тётка, а напугал ты собаку. Собака же ни в чём не была виновата!       — Не виновата, — кивает Фома. — И всё же, она разрешила надеть на себя ошейник и радуется рабской доле. Подумай об этом, Славка.       В жизни вообще мало что происходит по справедливости. А ребёнку полезно подумать над моральными дилеммами и нравственными вопросами. Но всё же, не зная, как опасны бывают соседи, не испытав на себе, к чему приводят доносы, основанные на зависти, жадности, отвергнутых домогательствах, жить проще. Не стоит ему сейчас об этом рассказывать — те годы в прошлом.       — И всё-таки, лучше бы мама меньше работала, — говорит вдруг Всеслав, когда они уже поднимаются на свой этаж. — То есть, ты, конечно, тоже, но тебя я хоть по вечерам вижу, к тому же, я думал, встречать меня вы вместе придёте…       Фома на секунду прикрывает глаза. Может, ребёнок и чувствует себя брошенным, но это так глупо с его стороны… Настя обожает сына, она любит его намного больше, чем когда-либо мужа. Хотя когда-то им казалось, что они понимают друг друга с полуслова. Но она — волшебница, и ей, ради себя и своих детей, не следовало выходить замуж за оборотня. Они поженились вскоре после Войны, тогда была иллюзия, что раз они сумели отбиться от немцев, сумели победить, теперь всё наладится, больше не будет ни голода, ни убийств, ни презрения волшебников к нечисти… Настя работает так много не потому, что не хочет видеть свою семью, а потому что ей надо, чтобы магическое сообщество приняло по-настоящему хотя бы их сына.       Чтобы обеспечить карьеру ему, раз уж сломала свою неудачным браком. Теперь Фома может хотя бы про себя сказать, что их брак неудачен. Хотя он безумно влюбился в неё ещё на фронте, и любит до сих пор, волки вообще выбирают пару на всю жизнь.       Шестнадцатилетняя Анастасия Романовна Рудная уже была талантлива, талантлива по-настоящему. Магия подчинялась ей, как мало кому другому. Но сейчас Войны нет, и все заслуги забыты. Но тогда они сражались вместе, и на их влюблённость смотрели сквозь пальцы — всё равно каждую секунду кто-то из них мог погибнуть. Даже в грязной гимнастёрке для него она была намного красивее всех размалёванных актрис из тех кинолент, что показывали солдатам для поднятия боевого духа. И она тогда любила его, он видел это, видел восторг в её карих глазах, когда они, выжившие после очередного сражения, целовались.       Теперь она никогда так не смотрит, хоть и не говорит ни одного дурного слова, не винит ни в чём.       — Ты ведь уже почти взрослый, — говорит Фома, стараясь, чтобы голос не казался ни злым, ни усталым. — Я был ненамного старше тебя, когда сбежал на фронт. Ты знаешь, что волшебники не любят оборотней и прочую нечисть. Твоя мама считает, что должна сделать всё, чтобы у тебя были все возможности, право на какие тебе даёт твой талант, чтобы никто не смотрел на тебя косо…       Славка смотрит недоверчиво, кажется, он не понял. Наверное, ему ещё не по возрасту некрасивая и неудобная правда об отношениях в обществе. Вот и Настя, когда они с Фомой расписывались, не понимала. Какими же они были глупыми, хоть и видели смерть множество раз.       — Лучше расскажи, чем занимались в лагере, пионер, — Фома смеётся и треплет сына по волосам.       — Ну, например, рассказывали страшилки, — Всеслав улыбается чуть неуверенно, в карих глазах застыло задумчивое выражение, как у Насти, когда её посещает мысль о новой формуле экспериментальной магии. — О зелёных глазах…       — Знал я одного волшебника с зелёными глазами, — Фома усмехается. — Та ещё страшилка…