Сигареты, жара, Сасори

      На утренний обход Сакура не проснулась и пришла, скорее она восстала из мёртвых. И выглядела соответственно. Глаза красные, сплошь в сетке лопнувших капилляров. Мешки, кожа серая, на голове гнездо. От одежды воняло сигаретами, потому что вчера она слишком много курила. Но как будто было мало того, что её внешний вид до отталкивающего неопрятен, так ещё и голова разламывалась всё из-за того же курева.       Но как бы ни болела голова, как бы плохо она ни выглядела, Сакура расстроилась по другой причине — на обход Сасори так и не пришёл.       Идиотизм. Акасуна и заговорил-то с ней за всё время интернатуры раз пять, не считая вчерашнего странного вечера. Зато считая его утреннее замечание относительно её профессионализма и причёски.       Сакура не могла вспомнить, сразу ли это началось. Наверняка — нет. Просто у богов шутки такие — выставлять на её жизненном пути заносчивых сволочей, а у неё бестолковое сердце, которое на этих сволочей непременно реагирует аритмией. Сколько раз Яманака говорила: «Научись себя ценить. Чем быстрее Учиху пошлёшь подальше, тем быстрее обратно прибежит, с цветами и конфетами». Но это Ино так могла — послать и быть железобетонно уверенной, что прибежит. Сакура же цеплялась за Саске, а после и за изжившие себя отношения со всем присущим ей упорством. Пока не пришла в интернатуру. Пока не узнала о Сасори. Пока не поняла, что Саске и рядом не стоял. Не только в профессиональном плане. Не только по уровню интеллекта. В абсолютно безразличном отношении ко всему и всем Сасори равных не было. Саске очень старался быть хладнокровным, но пока что так не умел. Сасори же достиг в искусстве спокойного презрения окружающего мира наивысшего уровня мастерства. Доктор-гений, бесчувственное совершенство, которому все вокруг обречены проигрывать. И в которого Сакура по глупости влюбилась. А ещё глупее из-за этого узнать, что Ино была права. Как только Сакура перестала замечать Саске, перестала каждую неделю напрашиваться к нему домой, каждый день звонить, каждую минуту искать его глазами, Саске забеспокоился и сделал ей предложение. У богов определенно всё хорошо с чувством юмора. Настолько хорошо, насколько у Сакуры плохо с умением выбирать объект воздыханий.       Сакура отказала. Абсолютно ни на что не надеясь, ничего не ожидая от Акасуны, зная, что и сама не осмелится лезть напролом. Как было с Саске. С Саске было восемь лет назад. В Саске она влюбилась совсем юной и не знала никаких методов и ухищрений, кроме как завоевать его любовь не нахрапом, так измором. С Сасори такого не выйдет. А личного опыта других завоеваний у Сакуры не было.       Она сама удивилась, как посмела отказать Саске. Не говоря уже о том, как обалдел от этого Учиха. Но дурная прямота помешала поступить разумнее: схитрить и получить мужа. Умного, красивого, богатого, ну и пусть, что с недавних пор нелюбимого.       Странная ночь и дурацкая надежда. А Сасори даже на утренний обход не вышел.       За всю следующую неделю они поговорили… ни разу. Сасори посмотрел на неё… ни разу. Встретились на ночном дежурстве… Ни. Одного. Раза. И если бы расставание с Саске заняло хоть сколько-то её времени, было бы проще. Но Саске был слишком гордым, поэтому ушёл сразу и навсегда. Даже перевёлся в другую клинику. В интернатуру при Академии Хирургии Токио. С глаз долой. Этот слишком быстрый разрыв только укрепил в ней веру, что всё сделано правильно. Как бы громко Яманака ни называла её дурой. Как бы ни щемило в груди от осознания ничтожной ценности в жизни того, кого водрузила на алтарь.       Дождь принёс прохладу, долгожданное спасение от жары. Сакура курила под коротким козырьком больничного крыльца, не заботясь о том, что от ливня он защищает плохо. Рукав халата постепенно намокал, а в обуви и вовсе хлюпало.       — Заболеете, Харуно.       — Я не болею. — Все внутренности будто скрутило, и в голове на секунду помутилось.       — Курение не способствует здоровью ваших легких, а мокрый халат поспособствует их воспалению.       Сасори стоял у двери, сложив на груди руки.       — Беспокоитесь?       — Вы послужили причиной тому, что число сотрудников сократилось. Хотелось бы большей ответственности и понимания, что исключить вас из рабочего графика — значит ещё больше обременить остальных.       Конечно, он знал: вся больница была в курсе и стояла на ушах. Кажется, даже пациенты знали, потому что столь громкое событие не обсуждал только ленивый. Ленивый и Акасуна. Но не обсуждать — не значит не быть в курсе.       — Я не болею.       — У вас губы синие.       От этого вроде бы простого озвученного наблюдения Сакуре стало жарко. «А у вас они бледные», «и сердце ледяное», «а я почему-то не могу так же легко заговорить с вами, когда вздумается».       — Наверное, освещение такое.       Сасори вздохнул и подошёл ближе. У Сакуры сердце сорвалось, совсем не профессионально подумалось, что он сейчас услышит бешеное биение и узнает, как она взволнована.       — Дайте вашу руку.       От удивления у Сакуры вытянулось лицо.       — Руку, Харуно, — вывел её Сасори из оцепенения. И Сакура протянула вперёд ладонь.       — Ледяная. — Сасори легко пожал ей руку и тут же отпустил, делая шаг назад. — Пойдёмте внутрь, Харуно. Можете отравиться никотином в моём кабинете.       Интересно, он намеренно над ней издевался? Сакура судорожно пыталась найти разгадку, но с Акасуной очевидные варианты вряд ли подходили. А им предложенный — забота о соблюдении рабочего графика — казался наскоро слепленным прикрытием. Как и участие, проявленное вдруг исключительно к её скромной персоне. Тогда почему он это делает? Харуно пыталась переосмыслить произошедшее сейчас, отыскать истинную причину, но разве это было возможно, когда в голове колокол звенел, а в груди бил барабан?       Она прошла за ним в кабинет в халате с мокрым рукавом, в шлёпках, которые от влаги противно скрипели по кафелю.       — Вы так хотите курить, что не будете переодеваться?       Сакуре до невыносимого стало стыдно. Меньше всего на свете она хотела курить. А больше — быть с ним в кабинете, даже мокрой и даже настолько нелепой.       — Запасной халат заляпали кровью ещё вечером.       — Это не причина. Одолжите.       — Хината спит. У Яманака я ни за что не возьму, у неё халат стоит три моих зарплаты. И она ныть будет, что он сигаретами пропах. И не нужно, тут только рукав мокрый, высохнет быстро.       Сакура думала, что Сасори предложит ей свой халат. Размечталась. Он лишь коротко кивнул, пожимая плечами.       — Хотите кофе?       — Хотите сигарету? — Она не сдержала улыбки. Как будто с этой его фразой вернулась атмосфера той странной ночи, которую Сакура прокручивала в памяти всю неделю, пытаясь понять, что можно было сделать по-другому, как остаться в его кабинете или как оказаться в нём снова.       — Выпейте кофе, Харуно. Он вас согреет. — Сасори, не дожидаясь ответа, поставил на стол кружку.       — Спасибо. — Сакура обняла её ладонями. От тепла озябшие пальцы покалывало.       — Вам бы не мешало переобуться.       — Возможно.       Сасори вздохнул и прошёл мимо неё к шкафу.       — Обувь, полагаю, вам тоже одолжить не у кого.       — У меня есть кеды.       — Жаль, не туфли на шпильке, — саркастично отозвался Сасори, доставая из шкафа, по-видимому, свои запасные шлёпки.       — Вам нравятся женщины в туфлях на каблуках? — Сакура сама испугалась своей наглости, когда Сасори замер, пристально на неё посмотрев.       — Не на ночном дежурстве. — Шлёпки упали к ногам Сакуры, и она сунула в них окоченевшие ноги.       — Кроме ночных дежурств, из ночного у меня есть только сон.       — А мы говорим о вас?       Сакура застыла, моргнула и покраснела. Сасори стоял, опираясь на подоконник и внимательно её рассматривал. Спокойно, сосредоточенно. Как будто Сакуру положили на лабораторный стол, а Сасори медленно препарировал её, как лягушку. Обнажая нервы, вытаскивая сердце. Как будто сознательно изводил, вызывая стыдливую красноту, дурное волнение. Инфаркт.       — О вас. — Она приложила все усилия, чтоб голос не задрожал, и искренне надеялась, что это удалось.       — Мне нравитесь вы, Сакура.       Она так резко дёрнулась, что опрокинула на колени кружку с кофе. Кожу обожгло, Сакура вскочила, с халата на пол тут же потекло, заливая сухие шлёпки, которые дал ей Сасори.       Через целую вечность, в которой Сакура успела разуться, поднять укатившуюся под стол — слава богам, не разбитую — кружку, миллион раз оглянуться в поисках тряпки или салфетки, Сасори наконец подошёл к ней. Взял её молча за талию, приподнял и отставил в сторону. От дикого волнения Сакура неосознанно вцепилась в его запястья и, кажется, перестала дышать. Соображать, что к чему, перестала так точно. Сасори чуть склонил на бок голову, смотря всё ещё бесстрастно. Расстояние между ними было почти символическим, но Сакура не смела нарушить даже эти разделяющие их сантиметры, про себя умоляя тех богов, которые были на дежурстве в небесной канцелярии этой ночью, о поцелуе. Но, видимо, наверху тоже что-то пошло не так. Может, кофе пролили, может, покурить вышли. Сасори отстранился, цокнул, глядя на её красные коленки, и отошёл к шкафу.       — Пантенола нет, — как будто из другой вселенной раздался его спокойный голос. — Возьмите халат, Харуно, переоденьтесь и приходите в процедурную.       Сакура отмерла, взяла из протянутой руки халат и, прежде чем выйти за дверь, осмелилась осторожно покоситься в сторону Сасори. Выглядел он возмутительно безмятежно.       Кровь бешено стучала в ушах, подгоняя срываться скачками сердце. Не получалось унять дрожание в коленках, деревянные пальцы плохо слушались, а пуговицы на мокром грязном халате не поддавались.       — Что с тобой? — удивлённо уточнила Яманака, отрываясь от телефона.       — Кофе на себя пролила на улице, когда курила.       — А-а-а, — безразлично протянула Ино. — Говорю тебе, бросай курить, морщины будут и зубы желтые. Теперь и халат залила. — Она остановила взгляд на её ногах. — Ты обожглась что ли?       — Ага, — отвечая на всё разом, кивнула Сакура.       — Что «ага»? — недовольно насупилась Яманака.       — Пойду пантенолом намажу. — Сакура наскоро вытерлась смоченным под краном полотенцем и накинула новый халат.       — Стой, а халат чистый ты где взяла? — Ино сощурилась.       — Ага, — не придумав ничего лучше, повторно кивнула Сакура и выскочила из комнаты отдыха.       Халат был белоснежный, идеально выглаженный и размера на два больше, чем нужно. Сакура воровато зыркнула по сторонам и осторожно прижалась плечом к лацкану. Едва уловимо пахло кофе. Так ли пахло от Сасори или это из-за кофеварки в его кабинете? Сакура затянула потуже узел пояса, плотнее запахиваясь и, стирая с лица глупую улыбку, поспешила в процедурный кабинет.       — Садитесь на кушетку и дайте сюда свои коленки. — Сасори устроился на стуле рядом, взбалтывая баллончик с лекарством от ожогов.       — Я могу сама, — тихо проговорила Сакура.       — Не сомневаюсь.       Сасори положил на ладонь белую пену, поднял взгляд на Сакуру и улыбнулся. Так открыто, обезоруживающе и чертовски соблазнительно. Восхитительно. У Сакуры во рту пересохло, и язык к нёбу прилип. Она никогда не видела, чтоб он улыбался, и могла поклясться, что вообще мало кто видел.       Кожу обсыпало зыбкими мурашками ещё до того, как его пальцы дотронулись до коленей. Пена схлопнулась, и ямочки под коленкой коснулся большой палец Сасори, в секундное отставание — вся ладонь. Грубоватая прохладная кожа. Он не гладил её ноги — осторожно смазывал красноту, точечно подушечками пальцев нанося пену. В высшей степени профессионально. До одурения волнительно. Сакура обмирала, дышала дробно, мелкими глотками, и неосознанно цеплялась за край кушетки побелевшими пальцами. Его холодные руки согревались от её горящей кожи, невесомо плавно скользя выше, на бёдра. Сасори был спокойным и сосредоточенным. Изощрённо изматывающим своей холодной выдержкой. По крайней мере, таким казался Сакуре, рассматривающей его из-под опущенных дрожащих ресниц.       От напряжения у Сакуры голова шла кругом, по позвоночнику спускалась лёгкая зыбь. Внутри кипело, скручиваясь горячим в одной точке — внизу. Сакура облизала пересохшие губы и шепнула:       — Вы закончили?       — Почти, — ровно отозвался Сасори, в очередной раз набирая пены.       Сакура с ума сошла в немом ожидании касания и, когда его ладони вернулись на бёдра, выдохнула слишком резко. Сасори по-прежнему делал вид, что не замечает ничего. Что всё происходящее — обычное лечение очередного пациента. Только пациент быстрее умрёт от инфаркта, чем от лёгких ожогов, которые с такой ленивой медлительностью лечит врач.       Ладони с музыкально длинными пальцами поползли по бёдрам вверх. Халат собрался складками, потому что эта условная преграда совсем не останавливала. Сасори просто сдвигал ткань всё выше. Кожа здесь была едва красная, но давно ли они всерьёз занимались лечением? Как будто стараясь ещё поддерживать эту мнимую причину, Сасори скользящими мазками растянул пену. Уже не так, как раньше. Уже касаясь плотно, позволяя себе надавливать сильнее, огладить каждый сантиметр.       Если она и пыталась соответствовать, ничем не выдать тот ураган, что бушевал внутри, то как только кончики его указательных пальцев задели выступающие тазовые косточки в одуряющей близости от ткани трусиков, Сакура дёрнулась. Сасори был настолько невозможно близко, что захотелось уже послать в далёкое пешее всякое приличие и осторожность, закинуть обе ноги на его плечи или сползти ему на колени, вцепиться, прижаться, поцеловать или лучше укусить. Выплеснуть уже накопленные с избытком чувства. Но Сакура не была до конца уверена, что может его коснуться. Вот так, без какого-то разрешения, взять инициативу в свои руки. Потому не посмела даже пошевелиться.       — Теперь всё. — Сасори встал, оказываясь вровень, медленно убрал руки, аккуратно поправляя задранный подол её халата. Сакура соображала плохо, но, слава богам, рассмотрела, что не одну её колотит, как в лихорадке. У Сасори чернильные глаза от расширенных зрачков, едва заметные пятна розового румянца на щеках и лёгкая испарина по линии волос. Он просто слишком хорошо умел держать себя в руках, но не был до ненормального безразличным.       — Спасибо, — на грани слышимости произнесла Сакура, смотря ему прямо в глаза, боясь признаться, что больше всего в мире сейчас хочет, чтоб он вернул свои руки на её бедра.       Не смея дольше пялиться так откровенно, Сакура опустила взгляд на его сухие бледные губы. Сасори медлил, стоял к ней вплотную, не двигаясь. И как будто решившись наконец-то, склонил голову к плечу, прищурился и спросил:       — Как думаете, сколько правил мы нарушим?       — Даже если все — мне наплевать.       Она вновь встретилась взглядом с его тёмными блестящими глазами. В голове щёлкнуло и прояснилось. Это было не всерьёз, Сасори абсолютно по барабану на правила. Ему нравился острый момент ожидания большего, её несдержанные вздохи, мурашки по коже, трепет. Он наслаждался тем, как сильно Сакура зависима. Как неизменно бурно реагирует, хоть и пытается сдержаться изо всех сил. Её сладкая пытка — его истинная цель.       И как только она уверилась, что это может длиться вечность, не имея никакого продолжения, как только подумала оскорбиться, послать его и уйти, Сасори её поцеловал.       Хладнокровие и сдержанность улетели к чертям, туда же осторожность и всякое приличие. Сасори толкнул её коленки в стороны, прижимаясь ближе. По нежной коже бедра проехалась, царапая, пряжка его ремня, от талии вверх — его руки. Слишком много одежды, слишком мало голой кожи. Не поцелуй, какая-то агонизирующая жадность, унять которую невозможно. Дрожащими пальцами Сакура слепо цеплялась за пуговицы его халата, пытаясь их расстегнуть, когда Сасори безжалостно, до боли прикусил её нижнюю губу и отстранился.       Наверное, удивление и разочарование явно отразилось на её лице, потому что Сасори усмехнулся, опуская голову и выдыхая.       — Нам лучше… — «Только не «прекратить», пожалуйста, только не «прекратить». Ради всего святого или святость поправшего, только не говори «прекратить». — … уйти в другое место.       Он подал руку, и Сакура вложила в неё свою горячую ладонь. Красиво и легко вспорхнуть с кушетки не получилось, потому что ноги онемели. Получилось некрасиво сползти. Да и не всё ли равно, когда так или иначе тебя поддерживают сильные руки.       Сасори поправил кое-как расстёгнутый халат, пригладил пальцами волосы, и дьявольская магия Акасуны сработала — стал выглядеть обычно, буднично, как будто не он только что почти трахнул интерна в процедурной во время ночного дежурства. Сакура от удивления даже рот приоткрыла. У самой никак не получалось приемлемо запахнуть измятый халат, не говоря уже о том, чтоб легко привести в прежний вид растрёпанные волосы и припухшие, покалывающие от недавних поцелуев губы.       Сакура вернулась в комнату отдыха, надеясь, что Ино так же залипла в телефон, а Хината всё ещё спит, и обличать её в неподобающем виде будет некому. Спали обе.       Остаток ночи пролетел в беспокойном ожидании. Спать было невозможно, выйти куда-то из комнаты отдыха — немыслимо. Сакура боялась встретить Сасори в коридоре — безразличным, остывшим от того, что произошло. Боялась каждую минуту, что он очнётся и передумает. Как всегда в отношениях с мужчинами, не верила, что способна нравиться, быть желанной. Что кто-то, вроде Акасуны, будет её ждать.       Весь утренний обход она была растерянной и разбитой, умудрилась даже отвечать невпопад. Потому что снова, чертово дежавю, Сасори не пришёл.       Она наскоро покидала вещи в рюкзак, попрощалась на порожках больницы с Ино, нырнувшей в чью-то крутую тачку, пожелала всего хорошего Хинате, которую заботливо забрал жених — солнечно улыбающийся Наруто, и поплелась к остановке.       Когда возле заплёванного тротуара припарковались, Сакура лишь покосилась на машину и чуть отошла. Когда дверь со стороны пассажирского сиденья открылась и из глубины салона послышалось «лучше вам всё-таки сесть, Харуно», приоткрыла от удивления рот и покраснела.       Особого отношения и особого приглашения ей было не нужно. Она так обрадовалась, что даже если б Сасори просто ехал медленно и предложил ей запрыгнуть на ходу — прыгнула бы без пререканий. Ненавидела бы себя за это, но прыгнула.       Как только Сакура села, Сасори извинился:       — Посчитал излишним выйти и открыть для вас дверь, но если не боитесь осуждения, то могу забирать вас прямо у дверей больницы.       Сакура замялась, а Сасори усмехнулся. Не сбавляя скорости, повернулся к ней, улыбнулся своей удивительно восхитительной улыбкой и продолжил:       — Не перестанете так краснеть — унесу вас посреди смены, перекинув через плечо.       Накопленные за ночь и утро сомнения отпустили, Сакура откинулась на сиденье, блаженно прикрыла глаза и ответила:       — В любой момент, когда пожелаете.       Сакура никак не могла разуться, наступая себе на ноги в попытке скинуть кеды. Это было несущественно. Гладкая ткань рубашки собиралась под руками складками, и Сакура бессовестно мяла её, сжимая. Едва дверь закрылась, она кинула рюкзак под ноги, мало заботясь куда, подчинилась, дала волю желанию, стоило Сасори её обнять. Стоило уловить в темнеющих глазах огонь.       Губы влажно скользили по шее, сбивая дыхание. Это было по-другому. Не кипящая страсть, как было в процедурной, — медленное погружение в пучину. Растянувшееся в сладкую муку изучение. Сползающие по предплечью подрагивающие пальцы, отзывающиеся на каждое касание твердеющие мышцы, спокойная белизна его рубашки и ярко-острая краснота волос. Будоражащий контраст. Замирая в самой высокой точке, когда медлить больше невозможно, они бросились вниз. Набирая обороты в этом падении. Целовались, как подростки, рьяно, сталкиваясь зубами, истово хватаясь друг за друга в желании быть ближе.       У Сасори огромная квартира, настолько, что пока они шли, точнее, пока Сакуру, подхватив за локоть, резковато тянули, предположительно, в спальню, по краю ускользающего сознания она успела отметить идеальную чистоту. Безупречность без лишних деталей. Всего на мгновение, но стало отчасти неловко за простенькую футболку с анимешным принтом и видавшие виды джинсы. Она показалась самой себе неуместной здесь, когда идеально органичный в своём доме Сасори укладывал её на огромную постель.       По шее теплотой ложилось дыхание, а следом его руки. Сасори провёл пальцами, очерчивая линию подбородка, не целуя в губы, но осыпая дробными касаниями плечо, ключицы. Он даже не раздел её, оглаживая плавные изгибы через лёгкую ткань одежды. Когда до голой кожи не добрался, собрал в ладонь небольшую грудь и прикусил через футболку, оставляя влажный след. Лихорадочно загорелись щёки, и душный жар разлился ниже, выкрашивая кожу красным.       В раздевании никогда не было изящества и шарма, особенно когда твои узкие джинсы застревают на коленках, когда у его рубашки неожиданно слишком много пуговиц, на брюках неподдающийся ремень, а ты плохо соображаешь. Идеальность спальни нарушили раскиданные как попало вещи, особенно висящий на прикроватной тумбочке носок. Но было не до аккуратности.       Яркость льющего из окна дневного света не смущала, позволяла Сакуре видеть напряжённые голые плечи Сасори, перевитые венами руки. Сакура изнемогала, выдавая на каждое касание с избытком, от жгучего предвкушения потряхивало, немели кончики пальцев. От тесной жаркой близости, возможности целовать, водить ладонями по голой коже, сжимать и гладить становилось дурно-сладко. Сасори возбуждал до умопомрачения уже тем, что Сакуре позволено с ним быть.       Щекотная прерывистая дорожка быстрых поцелуев по выступающим ребрам, по животу. Равнодушная показная неприступность Сасори давно пошла прахом. Сакура видела, насколько и он возбуждён, наслаждалась, льнула навстречу рукам, губам. Вскинула ладони, пропуская между пальцами тёмные пряди его волос, не в силах терпеть, потянулась к лицу. Томный тягуче-медленный поцелуй, не унимающий жадности, помноживший её. Хотелось больше Сасори, утонуть в нём, вырвать, выгрызть, оставить себе каждый кусочек Сасори.       Влажное тепло по голым бёдрам и рывками, с упоением, чёрт_возьми_о_боже, проникая языком так глубоко, что Сакура в слепом вожделении прижималась бёдрами, подаваясь навстречу. От щиколоток, поднимаясь, поползла блаженная дрожь, собираясь и скручиваясь в болезненно-сладкий оргазм. Колени судорожно дёрнулись, Сакура бессознательно сильно впилась в предплечье Сасори острыми полукружиями ногтей и застонала бесстыдно-громко.       Никакой возможности отдышаться. Взмокшую и шальную, Сасори рывком поднял её с постели и усадил на себя. Перед глазами плыло, но от неё только и требовалось, что приподняться. Как будто дёрнули ручник, но вместо первой передачи врубили пятую. Изнемогающая Сакура упиралась ладонями в подставленные руки Сасори, переплетая пальцы, пока он вскидывал её выше в каждом частом глубоком толчке. Управлять этим было невозможно, возможно было подчиниться, плотнее сжаться, выгибаясь в экстазе. Мелькнуло перед подёрнутым поволокой взглядом, меняя местами пол и потолок. Сасори замер над ней. Между молочно-белых бёдер — тёмная кожа, напряжённые мышцы живота, поджимающиеся и подрагивающие с каждым движением. Он дышал сорвано, поверхностно, коротко хватая глотками воздух, держал её за задницу, впиваясь пальцами. Чутко ловил каждый её задыхающийся стон, поднимал выше, меняя угол. Казалось, лучше быть не может. Но только не с Сасори. Сакура металась, елозила, запрокидывая голову назад, умирала каждую секунду в блаженной истоме. Даже если выглядела сейчас пошло и вульгарно, было безразлично настолько же, насколько хорошо, поэтому, закусив губу, вскинула ноги на его плечи. Сасори замедлился — не потому, что устал — что-то прошептал, но слишком возбуждённая Сакура его не расслышала. У щиколотки короткий поцелуй, а после зажатая между зубами кожа — резко и сильно. И тут же горячие губы там, где только что было больно. От остроты у Сакуры дыхание перехватило, дрогнули колени. Жарко до кипения крови. Сасори груб в последних толчках, груб, безжалостен, великолепен. Если когда-то планировал довести её до инфаркта, то Сакура не против. Готова вот прям в этот миг в мир иной, до смерти затраханной. Оргазм настолько яркий, что стон завибрировал в горле, сбитый, захлебнувшийся на выдохе, под веками красные пятна, а по щекам блаженные слезы.       Горячий мокрый член прижался к бедру, конвульсивно подрагивая, и Сасори глухо застонал, кончая, резонируя с ней в накатывающем волнами долгом наслаждении.       Он даже не лёг сверху — упал, мокрым лбом утыкаясь в её шею, попал губами в ключицу, выдыхая горячо. Сасори       Он очнулся от того, что ныло затёкшее плечо и чесалась ладонь. Не разлепляя глаз, потянул к себе руку и, окончательно просыпаясь, с удивлением понял, что отнял руку от чьего-то тела. С секундным опозданием вспомнил, от чьего. С двухсекундным осознал, что кожа стянута и зудит, потому что вчера он так и не встал, не пошёл в душ, а попросту уснул, лёжа на Сакуре. Вымотанный до полного бессилия.       Когда он впервые осознал, что Сакура ему интересна, это было неожиданно и ново. Удивительно. Поэтому Сасори дал себе время в полной мере это прочувствовать. Убедиться, вспомнить, как бывает, когда в твою подчинённую тотальному контролю жизнь вдруг врывается необходимость видеть другого человека. Необъяснимая потребность, чтоб конкретный человек был рядом, был твоим.       Ухаживать, как все нормальные люди это делали, Сасори не умел. Вообще считал ниже своего достоинства проявлять к кому-то симпатию, ещё более низко — этого кого-то добиваться. Поэтому в присущей себе манере Сасори просто сказал правду. Когда сам для себя эту правду принял. Потребность в Сакуре стала настолько ощутимой, а её отсутствие столь отягощающим и раздражающим, вытесняя все прочие мысли, что он перестал бороться. Зачем подавлять? Если невозможность обладания легко проверить опытным путем.       Опытный путь весьма недвусмысленно доказал обратное. Обладание возможно. Настолько, что Сасори впервые лет за пятнадцать, наверное, сорвался. И впервые за те же лет пятнадцать был своим срывом более чем доволен.       Сакура сладко потянулась, выгибая спину, вздымая выше аккуратную грудь с темнеющим пятном засоса. Сасори даже залюбовался. А Сакура приоткрыла глаза и так резко дёрнулась, вставая, что зарядила ему локтем в лоб.       — О боги! — Она развернулась, схватила подушку, прикрываясь, и уставилась на него, до невозможности распахивая огромные глаза. По шее пятнами пошла краснота, и Сакура взметнула к лицу ладони.       Сасори потёр лоб, потом посмотрел на ладонь, всё ещё испачканную засохшей спермой, и расхохотался. Сакура от удивления даже рот приоткрыла.       К вечеру они приехали к ней. Сакура отнекивалась до последнего, но спорить с Сасори в некоторых вещах было бесполезно.       — Проходи, пожалуйста, справа кухня, я сейчас. — Сакура суетилась, заметно нервничая, поэтому шедший позади Сасори заметил Саске раньше неё.       Учиха стоял, сложив на груди руки, и всем своим видом источал презрение.       — Здравствуй, Сакура.       — Саске, — от волнения у неё сел голос.       — Я хотел вернуть тебе ключи и кое-какие вещи. Появилось свободное время, раньше не мог. Прости, не подумал, что стоило позвонить.       Учиха смотрел мимо неё, вперив колючий взгляд в Сасори. А потому Сасори позволил себе ответить.       — Стоило.       — Я обращался не к вам, — холодно процедил Саске.       — Но тебе и правда стоило, Саске-кун, — опередив Сасори, проговорила Сакура. Неожиданно спокойно. В минуту взяв себя в руки, Учиха скривился, швырнул на тумбочку связку ключей и прошёл к двери. Явно хотел демонстративно хлопнуть, но Сасори погасил резкий рывок, придержав дверь. Искренне надеясь, что это взбесило Учиху ещё больше.       Дверь закрылась. Сакура покосилась на ключи, потом на Сасори и коротко выдохнула. Не в правилах Акасуны бороться за чьё-то расположение. И слава богам, не нужно проверять, готов ли он ещё и это правило ради Сакуры нарушить.       Сакура вошла на кухню, переодетая в короткий халат, с тёмными от воды волосами, покосилась на огромный букет лилий, потом на кружку недопитого кофе. Сасори подметил её замешательство и осознание, но не спешил спрашивать.       — Заварить тебе чай?       — Учиха любезно сварил кофе. Его и пью.       — Саске? — Сакура искренне изумилась.       — Мог прийти кто-то другой?       Сакура совершенно чудесно смутилась, но тут же выпрямила спину, посмотрела строго и ответила:       — А если бы даже и так?       — Я бы удивился, — честно признался Сасори.       — Я бы тоже, — улыбнулась Сакура. — Ино имеет обыкновение есть и пить всё, что находит, но никогда — готовить, Хината не смеет вообще ничего трогать, если вдруг приходит раньше.       — И у какого количества людей есть ключи от твоей квартиры?       — Теперь их двое.       Сакура смотрела с вызовом, смешила его своей серьёзностью в этом желании проявить независимость, особенно в этом халате, с синяком на бедре, точно повторяющем отпечаток его пальцев. Сасори с пристальным вниманием её рассматривал. Выступающие, обтянутые тканью халата рёбра, едва намеченная острыми точками сосков грудь, белая кожа шеи. До вчерашнего вечера и их общего утра он предполагал, что интерес к Сакуре пропадёт, как только он получит желаемое. Но оказалось не так. Его, невыспавшегося, его, ценящего уединение, его, привыкшего к размеренному выверенному образу жизни, Сакура всё ещё волновала. Непривычно. Но не раздражающе.