Загадка

      Власта не могла поверить в то, что открывалось её глазам: щупальце, всё вытягиваясь и вытягиваясь, неторопливо несло их с Шарком куда-то вглубь громадной — гораздо больше той, в которой располагался токсилий город! — полости, а мягкое тело существа всё не кончалось. Оно заполняло собой не только видимое пространство, но и множество ходов, идущих от полости в другие пещеры. Отростки-щупальца, протискиваясь сквозь туннели и распирая породу, издавали пугающе-низкий звук — тот самый гул, за которым и пришли сюда последние колонисты.       У Власты дух захватывало, и от этого она крепче прижималась к Шарку. Тот иногда оглядывался: глаза его были широко раскрыты. Без визор-пластины на его лице становились видны пусть и не яркие, но бесспорные эмоции. Шарку было интересно — Власта могла поклясться в этом.       А меж тем щупальце несло их дальше. Свод понизился, и на нём появился слой конденсата, излишки которого вбирали в себя целые бескрайние «поля» рожков изобилия. Внизу же заплескалось, заволновалось, а потом будто бы даже вскипело обширное озеро, взбиваемое движением погружённого в воду исполинского тела.       Оставалось лишь раскрыв рот и вытаращив глаза взирать на это и надеяться, что не свихнёшься. Красота сливалась тут с невероятностью, величие с будоражащим, благоговейным страхом, с чувством неописуемого счастья и желанием увидеть больше. Ещё больше! Чтоб не было пределов изумлению!       И щупальце, словно уловив эти мысли крохотных существ на своей «спине», вдруг повернуло в сторону одного из туннелей, достаточно широкого для того, чтоб протиснуться сквозь него вместе с седоками.       Шарку и Власте пришлось пригнуться, но они привыкли к этому, исследуя подземелья верхом на многоножках. Однако этот ход, в отличие от большинства всех прочих, уже знакомых, оказался необычайно длинным и прямым, лишь изредка пересекающимся с другими. Казалось, что его намеренно проделали здесь когда-то. Люди порой пробивали подобные в обитаемых полостях Баз и в туннелях между ними, чтоб лучше приспособить под свои нужды. Может, и Прекраснейшая делала то же? Но для чего?       Ответ пришёл столь неожиданно, что у Власты в который уже раз за этот сумасшедший день перехватило дыхание. Гигантское щупальце чуть замедлило своё движение, и Власта с Шарком вдруг очутились в кристально-чистой и невероятно свежей прохладе подвижного воздуха, согретого тускловато-мягким светом звёзды.       Они оказались на поверхности! На той самой поверхности, которая большую часть долгого местного года оставалась недоступной, на том пугающе-бескрайнем, непривычном для подземных жителей открытом пространстве, куда осторожно выходили прежде колонисты, чтоб отметить скорое начало нового сезона охоты. Именно сюда собирались в конце своего путешествия подняться Власта и Шарк, но и вообразить себе не могли, каким чудесным образом они здесь появятся — верхом на самом сказочном из всех существ в этой Вселенной! А оно, будто питаясь человечьим восторгом, поднималось теперь над землёй всё выше и выше.       Поднималось над рыжеватыми невысокими бороздами скал, мокрыми от продолжительных дождей, над толстым слоем набухшей от влаги микохлоры у их подножий. Над дальним скоплением озёр, над руслами разлившихся речек, над всем тем непостижимо прекрасным миром, которого Власта ещё не обозревала вот так, с высоты. Да, он породил её, но с этой стороны она его почти не знала. И потому кричала сейчас от невыносимого и неописуемого восторга, поэтому ликовала под мелкой моросью, забыв даже о своей агорафобии и о том, как пугает её ощутимое раскачивание в воздухе. Спасаясь, она лишь крепче льнула к могучей спине Шарка, который, кажется, не боялся никого и ничего.       Все мысли разлетелись из головы, как будто выветрились, и оставалось одно ничем не прикрытое, незнакомое доселе дикое счастье, с которым не могло сравниться ничто: ни виражи на шустрых многоножках, ни открытие токсильего города, ни даже то, что внутри планеты, как в раковине моллюска, жило то ли самое чудовищное, то ли чудеснейшее из живых организмов.       Это счастье клокотало теперь внутри Власты, неудержимо рвалось наружу безумным визгом и хохотом, оно опьяняло и одновременно мучило, ни на миг не давая пощады. Оно было всеобъемлющим и всесильным, и с каждым мигом всё настойчивее требовало чего-то большего, нежели крик под пасмурным небом. И Власта, совсем безумная от этих бьющих через край эмоций, вдруг ощутила, что губы её, намокшие под дождём и всё равно горячие, льнут к чьей-то столь же влажной, но тёплой коже…

***

      Она целовала Шарка. В щёку, в ту, что не уродовал шрам. Щека была довольно мягкой, потому что у клона не росла борода, и в то же время именно такой, какую, собственно, и ждёшь от мужчины: упругой, без излишней плавности и мясистости. Словом, была она такой, что меньше всего на свете хотелось сейчас от неё отрываться, особенно в тот миг, когда щупальце, перестав вытягиваться, вдруг резко начало опадать вниз. От этого, как и от падения, всё перехватило и свело внутри, поэтому Власта, сама не своя от испуга, теперь уж совсем намертво вцепилась в Шарка со спины, и заставив его развернуть к ней лицо, спаслась лишь тем, что нашла его губы.