Собибор

На следующий день она старалась не высовываться, раз за разом вспоминая то, что было прошлой ночью. Он монстр. Она не знает, как себя вести, если ещё раз его увидит. Как ни странно, она не видела его целый день. Тане уже к вечеру стало полегче, боль в лоне утихла и она снова стала надеяться на скорейшее освобождение. Даже немец-надзирающий похвалил одну из ее туфель. Когда девушки толпой шли к своему корпусу, выуживание из-за двери повторилось, и пленница снова, не успев и пикнуть, оказалась в комнате Линдеманна. На этот раз он молча смерил ее взглядом, ожидая от неё какого-то действия. В итоге, не дождавшись от перепуганной девушки никаких движений, он процедил: -Мне сказали, ты сегодня хорошо работала. Молодец. Я благотворно на тебя влияю. -Не думаю, что это из-за вас. Я просто учусь шить туфли, - Таня не хотела дерзить, это получилось само собой. «Господи, лишь бы опять не начал. Я же хлеб с обеда уберегла, хотела перед сном съесть. Не порть мне вечер, урод…» -Садись в кресло, - Тилль указал девушке на качественное стеганое сиденье в углу комнаты. Девушка поймала себя на мысли, что когда он говорит спокойно, его голос даже приятен. Но немецкий грубый акцент возвращает с небес на землю, конечно. Сам офицер аккуратно опустился на край своей кровати. Только сейчас Таня смогла оглядеть его жилище. Опрятный скромный интерьер, белые шторки, убранная кровать, большая полка книг у стены. Если бы не огромная карта с военным планом захвата Советского Союза, она бы решила, что здесь живет порядочный человек. -Вы знаете, кто такой Достоевский? - неожиданно для самой себя спросила Таня. Хотя, собственно, ей нечего больше терять, можно и полезть на рожон. Да и собеседник выглядит спокойным. -Если я нацист, это не значит, что я неуч, - Линдеманн нахмурился. Таня решила гнуть свою линию несмотря ни на что: -И как вам? Читали «Карамазовых»? -Читал. Прекрасная вещь, - у него плохо получались шипящие, но Таня не могла не отметить, что русским он владеет великолепно. -А что ж вы тогда людей убиваете, герр Линдеманн? Ему явно не нравилось то, куда она клонит. Ещё больше нахмурившись, он произнёс: -Я тоже борец за счастье. Только вот я не хочу быть моралистом и ждать чего-то. Ради гармонии можно убить дитя, много детей, поверь. О них никто не вспомнит в царстве людей, что могут жить свободно. Только мы свободны от предрассудков и способны построить поистине великое государство. Те нации, что болезненно зациклены на принципах просто будут мешать нашему становлению. Это ради всеобщего блага. -Я с вами категорически несогласна. Нельзя построить империю счастья на костях. Линдеманн почесал затылок. Ему становился интересен разговор. -Мы, своего рода, революционеры. Как и вы. У вас был Ленин. Чем вы лучше, в таком случае? -Мы не истребляли нации! -Неужели? А царская семья? А буржуазия? Это, по-вашему, не «люди»? Двойные стандарты. У вас тоже никто не думает о людских жизнях. Это допустимая плата за счастье. -Вы… вы неправы. Я не считаю, что революция с убийствами была допустимой, и я в ней не участвовала. И тем не менее, мы трудимся, мы боремся за нашу страну, за народ! Я верю в то, что революция принесла нам больше хорошего, чем плохого! Однако, стоит отметить, что Таня на секунду усомнилась, услышав аргумент Линдеманна. А ведь и правда, чем социалисты были лучше? Та же резня по признакам, только в других масштабах. Но показывать этого немцу было нельзя. На этот раз Тилль не ответил, с презрительной ухмылкой посмотрев куда-то вбок. Девочка явно начинала его раздражать. Тотчас же их молчание прервало урчание живота офицера, он болезненно скривился от голода. У Тани сработал рефлекс «накорми-голодного» и она, поддавшись ему, не подумав, выпалила: -Хотите хлеб? - осознав, что она сморозила, девушка продолжила. - У меня… У меня остался с обеда. От неожиданности предложения Тилль искренне рассмеялся. Если не видеть на нем фашистскую форму, этот смех расположил бы к себе девушку сразу. -Тебе сколько лет? - спросил он, не переставая улыбаться. -Семнадцать… -Это многое объясняет. Вдруг он снова переменился в лице и вернул стальной холодок в свой взгляд. -Хлеб свой себе оставь. Мне надоели эти разговоры, раздевайся. У Тани упало сердце. Все, больше тянуть время не получится. -Нет, прошу… Гнев вскипел на лице Тилля, тот, резко вскочив, схватил девушку за шею и швырнул Таню на кровать. За пару секунд он снял с неё всю одежду и расстегнул брюки. Страх парализовал Таню, она решила, что если не дергаться, все пройдёт быстрее и легче. Девушка, приготовившись к мучительной боли, вцепилась обеими руками в покрывало. Тилль резко вошёл, но на этот раз, к её удивлению, было не так невыносимо. Нависая своим мускулистым телом над Таней, офицер начал двигаться, размеренно входя все глубже и глубже, до темных кругов перед глазами. Девушка хватала ртом воздух, хоть это было и не так, как вчера, но по-прежнему больно. Внезапная вспышка гнева заставила ее начать вырываться. Тилль уже приближался к оргазму, и поэтому акт своеволия разозлил его не на шутку. Пару минут Тане удавалось пинаться и царапаться, но в итоге ее руки и ноги снова были намертво сжаты, и Линдеманн довёл дело до конца. Поднявшись с кровати и поспешно застегнув штаны, офицер вдруг со всей силы ударил ее кулаком по лицу. Девушка вскрикнула, подскочила, и свалилась на пол. -Кто просил тебя дергаться?! - взревел он. Он ужасал: белые пряди выбились и закрывали глаза, пылавшие огнём, лицо раскраснелось от гнева. Тилль, увидев испуг в глазах Тани и осознав своё превосходство, ещё больше распалился и нанёс ей несколько несовместимых с жизнью ударов металлическим носом сапога. Каждый пинок глухим потоком воздуха срывался с губ Тани. Линдеманн поднял девушку за волосы и почти прислонив ее перекосившееся от ужаса лицо к себе, прошептал глубоким голосом, полным ненависти: -Моя бабушка была русской. Она мне говорила, что у вас есть книга - «Домострой». Там сказано, что после того, как наказал бабу, нужно ее приласкать. С этими словами офицер хищно усмехнулся и медленно, смакуя каждый миллиметр кожи, провёл языком по ее шее. Пот с его лба стекал по плечам девушки, ей было трудно дышать от ударов, отвращение и боль накатывали волной. Таня собрала последние силы и толкнула немца в грудь: -Нет! Не трогай! Я скажу остальным надзирателям! Я… Ещё один глухой удар прервал ее гордые речи. -Хоть рот откроешь, я вырву тебе глотку и сожру у тебя на глазах. Пошла отсюда, шавка. Тилль, выпихнул из двери девушку, кинув ей вслед платье. Рыдание, полное обиды, вырвалось из груди Тани. За что? Почему он так с ней? Девушка беспомощно обхватила коленки руками и почти час плакала напротив его двери. Наконец, чуть успокоившись, Таня кое-как надела на себя платье, и, спотыкаясь, побрела к корпусу. Она не знала, что он теперь с ней сделает. Сегодня он даже попытался предложить ей самой раздеться, она могла просто терпеть, может быть жива бы осталась. Теперь же вообще ничего не ясно. Она не понимала, к чему были эти литературные разговоры и многозначительные паузы, он же просто хотел поиздеваться, как вчера. Волк в овечьей шкуре, не иначе, питается чужими страданиями. Советский оптимизм иссяк из Тани всего за несколько дней. Как ей прожить здесь хотя бы месяц?…