Мальчик из стали

***

Слышу выстрел, загудело в ушах.

Летят осколки стекла, закрываю глаза.

Все ещё чувствую, как шею давит чья-то рука.

Зачем я открыл двери…

Снова выстрел, после него уже ничего, кроме свиста, не слышу.

На мгновение открыл глаза — свет. Всё кругом белое, не вижу ничего, кроме белого света, будто бы я в белой комнате. И себя тоже не вижу: ни рук, ни тела, ни ног. Трогаю — не трогается. Умер, что ли? Чувствую невесомость, падаю вниз. Лечу быстро, перехватывает дух. Оказываюсь в такой же комнате, но теперь тёмной. Вижу свет вдалеке. Свет в конце туннеля? Значит, я умер. Делать нечего, иду. Шагаю медленно, тяжело, чувствую, как сложно дышать. Почти подошёл. Слышу что-то вроде голосов. Разные, знакомые, чужие, грубые, тихие, высокие… Понимаю, что нечто белое — двери. Трогаю, чувствую древесину на ощупь. Нахожу круглую дверную ручку. Кручу влево — не идёт. Кручу вправо — пошло. Открылась дверь…

***

Еле разлепляю глаза, не понимая, где я и что я. Под руками — постель. Но не моя. Продолжаю что-то трогать, пока открываю глаза, смотря в белый потолок. Поймал что-то типа бортика на кроватях. С другой стороны так же. Голова болит… Наконец, открыл глаза достаточно, чтобы разглядеть окружение. Осознание ударило наковальней, я в больнице. Подскакиваю, садясь. Оглядываюсь. И правда больничная палата. Всё белое, запах медикаментов. Резко ощутил колючее чувство в левой руке. Черт бы меня побрал, капельница! Неприятно чешет, но и не снять ведь. На время решил смириться. Оглядываю столик: телефон, почему-то с новыми трещинами, кошелёк, вода, какие-то бумаги с ручкой, лампа. Обратил внимание на голоса снаружи. Концентрируюсь, пытаясь узнать знакомый. И правда получилось, слышу голос мамы и папы где-то неподалёку от двери. Твою мать, каким образом я в больницу успел загреметь? Набухался, что ли? Иначе почему не помню событий вчерашнего дня? И башка так болит… Боже, точно напился как сволочь последняя. Аж до капельницы, чёрт. Стыдно-то как… Хотя я, вообще-то, непьющий, в смысле напился? Уф, нет, не то. Тру висок одной рукой, другой не двигаю, стрёмно. Болит преимущественно затылок, будто бы ударился, а при похмелье, насколько я знаю, голова целиком болеть должна. Значит, всё-таки не пил… Видимо, родители заходить пока не собираются, а кричать я не могу уж ни в какую. Решаю аккуратно взять какие-то бумаги со своего столика, может, там что-то будет сказано. Беру два единственных листа, ставлю перед собой и понимаю, что сложно на буквах концентрироваться. Слегка плывут, пропадают. Смог прочесть своё имя и фамилию на бланке, возраст и прочее, что уже знаю и могу прочесть. Следом читаю симптомы… Вдобавок ко всему, кривой почерк врачей просто убивает. Еле печатные разбираю, а сейчас будто на арабском читаю. Щурюсь, шепчу про себя: — Сотрясение… третьей… степи... степени. Лег… лёгкое поражение… хм… — нет, не понимаю. Понял только про сотрясение, дальше не разобрать. Вот же, правда ударился, получается? Только вот обо что, что мне аж мозги выбило на третью степень? Ох, как всё достало… Слышу, как голоса за дверью стали громче, видимо, собираются зайти. Откладываю листы, ложусь, как было прежде. Дверь распахнулась, впуская сначала папу, а после маму и врача за ней. Увидев, что я проснулся, ахнули, подбегая. — Олли! Боже, сынок, ты в порядке? — закричал папа, пока врач давал маме платочек, дабы подступающие слёзы утереть. — Да блин, да… Не кричи… — кряхтя, сажусь, мутно оглядывая их. — Так, борец, проснулся. Как чувствуешь себя? — доктор лет пятидесяти на вид подошёл к бумагам, лежащим на столе. Взял ручку вместе с документами в руки. — Не знаю, голова болит… — папа за руку меня держит, всхлипывающая мама подходит, присаживается на корточки рядом. Доктор же сел на стул по другую сторону, рядом с капельницей. — Пройдёт. Что-нибудь ещё? — пишет на бумаге что-то. — Вроде нет… Только мутит немного, наверное… — не могу толком понять, что болит, не двигаюсь ведь особо. — Угу, — пишет на бумаге свои закорючки. — Хорошо. Ну, как я и говорил, сотрясение и лёгкое повреждение тканей желудка. Ничего серьёзного. Сейчас позову медсестру, капельницу снять, полежишь денёк, и домой можно будет отправлять, посидеть на диете пару дней, и как новый будешь. Хорошо, что сразу тебя принесли сюда, могло и хуже быть. Хотя, учитывая твоё состояние, сейчас ты — мальчик, словно из стали. Редко такие крепкие дети у нас встречаются, — седой мужчина поправил очки, слегка улыбнувшись, после встал оглядеть капельницу. — Боже, как же я испугалась… — сквозь всхлипы произнесла мама. — Да, Олли, мы чуть не поседели вдвоём! — папа крепче сжал мою руку, второй — обнял маму. — Да не ори говорю… — понимаю, что эмоциональные уж слишком, волновались и так далее, но полуплачем на ухо кричать не надо, тем более что у меня сотрясение. — Так, господа. Жду вас через пару минут на ресепшене. Ребенку ещё отдохнуть слегка надо, не типайте его слишком, — доктор вышел, закрыв двери. — Так… А что случилось всё-таки? — поинтересовался я. — Ты не помнишь, да? — со странной надеждой спросила мама. — Нет, дорогая, плохо, что не помнит! — упрекнул её отец. — Знать должен, на будущее, что надо родителей слушаться! — и поднял указательный палец вверх. — Да блин, скажите уже… — устало произнёс я, стараясь вновь лечь. — Ты подрался, — начал папа. Вот как? Пф, и когда успел… — Как рассказал Максимилиан, — Максимилиан?.. Он тут каким боком… — на тебя шестеро наркоманов ночью напало, — вот как… — Ты двоих уродов уложил, а остальные тебя к стене прижали, ты сильной головой ударился! — даже так… — Уже отрубаться начал, и тут Максимилиан подбежал, услышав крики. Он уложил всех, а тебя на руки взял и к себе домой побежал, потому что не знал, где наш дом. По дороге в скорую, а затем в полицию позвонил. Тебя быстро забрали на скорой вместе с ним, оттуда уже нам позвонили. Честно, Олли, я думал, что схвачу инфаркт на ровном месте, у меня бы язык не повернулся маме это рассказать, хорошо что она по громкой связи сама слышала… Вот как… Да, вот теперь вспомнил… Так это не моё альтер-эго сражаться начало, и не маньяк, сидевший в кустах, нашедший себе целую кучу добычи, а… Максимилиан… Проморгался пару раз, посмотрел сначала на папу, потом на маму. Заплаканные оба, папа дрожит слегка, а про маму промолчать лучше. Так, значит, те уроды всё-таки решили разобраться со мной после того вечера, когда мы проходили мимо, а Максимилиан, случайно оказавшийся неподалёку, спас меня от… нет. Не хочу знать от чего. Боже, как стыдно. Лучше бы я бухал всю ночь напролёт. Чувствую, как краснею, давление сейчас поднимется. — А… А где он сейчас? — дрожащим голосом спрашиваю. — Даёт показания полиции. Ты пролежал без сознания всю ночь, сейчас шесть утра. — Всю ночь? Шесть утра? Тогда почему он даёт показания только сейчас?.. Понятно… — сделал глубокий глоток воздуха, выдыхая. — Ладно, я хочу один побыть, идите… — не веря в действительность происходящего, прошу родителей уйти, чтоб не увидели какую-нибудь мою странную реакцию. — Хорошо, малыш. Мы вернёмся скоро, ладно? — слезливо произносит мама. — Ладно, — неохотно соглашаюсь, понимая, что захочу побыть один подольше. Встали с корточек, кряхтя, как старички, и вышли из палаты. Вот ведь, блять… Накрыл глаза руками, вновь вздохнул, ощущая, насколько я сейчас горячий. Словами не описать свои чувства сейчас. И злюсь, и стыдно, и непонятно что… Через пять минут моих раздумий зашла медсестра. Аккуратно вытащила капельную иглу из руки, и я наконец почувствовал облегчение. Сказала, что скоро принесёт завтрак, и спросила, чего бы я хотел. Перечислила возможную еду, выбрал хлопья с молоком, печенье и йогурт. Укатила с собой злосчастную капельницу, вновь оставляя меня одного. Прошло, наверное, полчаса, как я почти неподвижно лежал, метаясь в своих воспоминаниях о вчерашнем дне, о том, как мог просто пойти в другую сторону или обойти то проклятое дерево. Или то, как мог выбежать через брешь, созданную ими же, или ещё раньше, как только завидел. О том, что мог и по-другому драться, тогда, по крайней мере, мог бы с кем-то один на один остаться. Это же наркоманы, они достаточно хилые, но и я всё-таки не чемпион боевых искусств. Копался в смутных воспоминаниях, в период удара головой, когда подбежала та смутная фигура, именуемая ныне Максимилианом, и раскидала уродцев. Он и правда дрался так, как дерусь я в своём представлении — со стороны я себя пока что не видел. Неосознанно усмехнулся с мысли о том, что на дурную голову решил, что это моё альтер-эго дерётся, а после вообще за маньяка принял. Как альтер-эго априори драться может? Помню, как кровью кашлянул. Что-что, но это и правда напугало меня в тот момент, пусть я и не соображал ни черта. Следом Максимилиан уже подбежал, ухватил меня. Помню прикосновения на руке, ноге, голове… Он что, голову мне придерживал даже? Но рук-то всего две! Блин! А куртка моя где? Я помню, что уже без неё у него на руках оказался, неужели порвалась… Чёрт, факт того, что я вообще у него на руках оказался, заставляет меня скривиться от… Даже не знаю чего! Не понимаю, что это за эмоция, но кривиться хочется до ужаса! Вновь знакомый голос где-то за дверью услышал, прислушался… Максимилиан. Говорил с моими родителями, но о чём — не понимаю, слишком далеко. Вдруг зашла медсестра, принесла мне завтрак. И вправду, шоколадные хлопья с молоком, печенька и ванильный йогурт, как я и просил. Через открытую на мгновение дверь разглядел знакомые фигуры. И так же на мгновение поймал на себе чей-то взгляд. Дверь закрылась, медсестра, убедившись в моём состоянии, снова вышла, открыв её, и вместо неё, с разрешения, уже зашёл Максимилиан. — Привет… — выглядел обеспокоенно. И грязноватый к тому же. Видимо, не успел переодеться после драки. Сел на стул, совсем рядом со мной. Резко понял, что слова в горле застряли. Блин, а что говорить-то? «Привет, спасибо, что спас?» Ужас! — Привет… — со вздохом выдавливаю из себя я, взяв в руку пластиковую ложку, окуная её в хлопья. — Как ты себя чувствуешь? — теперь его тон стал увереннее, но по глазам все ещё было видно, что беспокоится. — Лучше. А ты? — вижу пластырь-ватку на скуле. Значит, его всё-таки ударили, пока я не видел. — Всё в порядке, это пустяки. Голова не болит? — начал перебирать пальцами. Блин, и чего так волнуется-то? Я ж жив! — Болит… — вижу, как он еле дёрнулся. Ладно, не буду утруждать беднягу, — но уже не так сильно… — вижу, как мгновенно расслабился. — Фух, это хорошо… Ты сильно ударился головой, даже сильнее, чем в живот получил, вот я и разволновался… — опустил глаза, мешкает, перебирает пальцами, говорит странно… Значит, такой он, когда переживает? — Сильнее, чем получил? Значит, я себе навредил больше, чем наркоманы мне? — да уж, опозориться сильнее было бы просто невозможно. — Получается, что так… — он слегка улыбнулся, — но и ударили тебя неплохо. Тебя стошнило у меня на руках по дороге… …Сука. Зажмурил глаза от стыда. Задрал голову, вздохнул, прикусив нижнюю губу, а завтрак убрал на стол. Уже не посмотрю ему в глаза, слишком стыдно. — Прости, я не должен был этого говорить… — да уж, и правда не стоило… — Всё нормально, — выдавливаю из себя. Чувствую, как дрожит мой голос, но продолжаю. — Прости. — Эй! Ты что, не надо извиняться! — он вскочил на месте, подняв голову. Наконец увидел, как он округлил глаза, но он… Красный. Почему он красный? — Ты же подрался из-за меня и столько мороки ещё перетерпел… — голос всё ещё подрагивает. Ощущение, будто плакать сейчас начну, только этого мне ещё не хватало, — но мог просто мимо пройти. Резко почувствовал тепло, охватывающую ладонь с двух сторон. От неожиданности распахнул глаза. Он схватил меня за руку, серьёзно зыркая. — Не говори так, я не мог пройти. Тем более, что голос твой узнал, — вновь стал серьёзным, руку сжимает, смотрит прямо в глаза, хотя видно, как губы подрагивают, и красный оттенок лица всё ещё заметен. Заболел после вчерашнего? Руку, через секунду всё-таки отпустил… Не понимаю одного. Я, вроде как, мало того, что с температурной патологией, так ещё и у меня самого температура сейчас. Так с какого хрена он тёплый для меня? После неловкого молчания он продолжил: — Знаешь… Я так испугался, на самом деле… — вновь опустил голову, сцепив руки в замок. — Почему? Из-за кучки наркоманов? — немного усмехаюсь. Но и смеяться не над чем, кто бы их не испугался, страшные до жути. — Да нет же. Тебя когда увидел, в крови, у стены, окружённого какими-то чмошниками. Бежал, вроде, сломя голову, перепрыгивая каждый куст, а показалось, будто бы не успел. Адреналин так подскочил, думал, поубиваю их сейчас… — помявшись, продолжил, — и ещё когда взял тебя, то рука в крови вся была, и на стене следы от головы твоей остались… Честно, думал, что сейчас рядом с ними упаду, — теперь вижу улыбку на его лице, — уже когда бежал, понял, что с тобой более-менее всё хорошо, особенно когда тебя стошнило,— я скривился. — Кривись как хочешь, но для меня это тогда признаком жизни было, поэтому я даже обрадовался, — теперь улыбнулся шире, теплее. Да и мне самому почему-то уже улыбнуться хотелось, но и это поганое ощущение никуда не ушло, поэтому старался вообще никак не реагировать, кроме редких улыбок. — Потом уже скорая, полиция… Возили туда-сюда, сначала на скорой с тобой доехал, а в больницу одна из машин полицейских приехала. Забрали меня, связались с остальным патрулём, я дорогу показал, приехали. К счастью, все шестеро всё ещё были там, никто не уполз. Упаковали. Тоже, по-моему, в больницу увезли, но в другую, и меня вместе с ними, дать показания на скорую руку и личность мою утвердить, — пока рассказывал, заметил, как постепенно в себя приходит. — Через полтора часа меня уже в твою больницу отвезли, а до этого позвонили, сказав, что с тобой всё нормально, дабы я мог нормально показания дать. Привезли, а тут уже твои родители. Знаешь, а твоя мама боевая! — я вопросительно изогнул бровь. — Она подумала, что это я тебя побил, ведь с полицией приехал, тоже побитый. Налетела так! Если бы не коп, точно уложила бы, её даже твой папа был не в силах сдержать! — меня уже прорвало на смешок. Стыдно — невозможно, но уже никуда не деться. Придётся терпеть. — Кошмар… — еле сдерживаю откровенный смех. Сидит, улыбаясь, на меня смотрит. Рад, что я в порядке? Или, может, рад тому, что у него на глазах трагедии не случилось? Не знаю… — Да уж, ещё как, — подтверждает мои слова. — Твою куртку, кстати, я забрал. Правда, она порвана немного, но твоя мама сказала, что зашьёт. Это твоя любимая вроде? — чёрт, за ночь успел уже столько узнать обо мне, даже о семье моей, недопустимо… Ещё неизвестно, сколько родители с ним проболтали. — …Спасибо, — не выдерживаю я. Морально я уже в жопе, пара минут и расплачусь, но почему — непонятно. Единственное, что я точно знаю — это то, что не хочу, чтобы он и вообще кто-либо это видел. — Не стоит. Я просто рад, что с тобой всё в порядке, — он, стало быть, хотел вновь взять меня за руку, но заметил, что я уже не выдерживаю, поэтому сам предложил ретироваться, спросив, не нужно ли мне ещё чего-нибудь. Единственное, о чём я его попросил — чтобы хотя бы час никто не заходил ко мне, хочу побыть в спокойствии. Это я говорил уже будучи по лоб под одеялом, еле сдерживаясь от накатившего срыва. Захлопнулась дверь, и сдерживаться я уже не мог.

***

От первого лица Максимилиана Оказавшись дома, выкинул рюкзак куда-то вдаль. Не разуваясь, залетел в ванную. Включаю воду, упираюсь в раковину. Чёртов придурок. Взглянул в зеркало, увидев отражение. Не могу на себя смотреть. Не сдержался, ударив кулаком. Осколки стекла шумно разлетелись по всему туалету, оставляя несколько порезов мне на кулаке. Просто урод. Я снова это сделал. Снова, блять, подставил! Разулся, раскидывая обувь, истерично снял одежду, включил ледяную воду и залез в ванну. Включил верхний душ, ощущая леденящий холод каждой клеткой тела. Сволочь. Снова, как я почувствовал симпатию, этот человек страдает. Что тогда, что сейчас, это снова произошло. Алая кровь стекает с руки в ванну, вода становится сначала розовой, затем красной. С лица капнула капля крови. Видимо, ошмёток стекла и лицо задел. Оглядел туалет. Да уж. Везде осколки. Счастье, что мамы, брата и собаки вновь нет, но возможно есть отец. Плевать мне на него, главное закрыл дверь на защёлку. Вода отмораживает не только ранение на руке, но и сводит мышцы. Терплю, ведь понимаю, что только так могу успокоиться сейчас. Ком в горле встрял. Это снова моя вина, снова это случилось. Ещё и с ним… Ненавижу. Ненавижу себя. Ненавижу всё вокруг, но себя — больше всего. Перед глазами мелькают кадры прошлого, рёв шин, звуки сирен. Это снова повторилось. И снова я был в месте событий. Но на этот раз хотя бы успел… Хотя бы успе… — Эй, кто там?! Макс, ты, что ли? Чего погром устроил? — услышал грубый голос отца по ту сторону двери. Старый идиот, только тебя не хватало. Выключил воду. — Я занят, чего ты хочешь? — говорю сквозь ком в горле повышенным тоном. — Ты зеркало разбил? — как он догадался? По звуку? Хотя, нет, у нас большая щель между полом и дверью, наверное, пару осколков выскочило. Как же хорошо, что дома только он. — Да, случайно. Скоро уберу, оставь меня, — вновь включаю воду, давая понять, что не хочу впредь говорить. К счастью, он ушёл, закрывшись в комнате. Осознал, что сижу уже буквально в кровавой ванне. Страшное зрелище. Снял затычку, включил горячую воду. Отдышался, отмыл кровь, перевязал и обработал руку, а следом и маленький порез на лице, наклеил пластырь. И как я ещё одни ранения объясню? Убрал все осколки, удостоверившись, что не осталось ничего, чем могли бы пораниться родные. Скоро вернётся мама. С утра она отвела брата на раннюю смену в садик, а затем поехала на работу, в полицию, в свой выходной день. Бедная, наверное, испугалась, услышав звонок в пять утра, когда коллега сказал, что её сын в департаменте с кучкой наркоманов. Вынул из штанов телефон. Всё это время он был на беззвучном, вижу около двадцати звонков от Эйвелинн и тридцать сообщений, последнее из которых гласило, что она уже надвигается ко мне домой. Чёрт. Натянул штаны, собрал вещи в кучу, забрал с собой осколки, не оставляя следов, кроме как отсутствующего зеркала, и ушёл в свою комнату. Снова перебинтовал руку, так как кровь в процессе уборки пошла вновь, но уже последняя, видимо. Вот же идиот… Не знаю, как я это буду объяснять. Маме доложили о моих ранениях на тот момент, поэтому она знает, что кроме ссадины у меня ничего нет. Ладно, скажу, что рука просто болела, но врачу не сказал, чтоб не переутруждать. Сел за кресло, повернулся к зеркалу. Выгляжу плохо. Растрёпанный, мешки под глазами от отсутствия сна и нервов этой ночью, синяк на груди, про который я уже правда умолчал врачу, забинтованная еле как рука и два пластыря на лице. Ладно, плевать. Это пустяки. Главное, что с ним всё в порядке. И хорошо, что уродов повязали, хотя двоих в колонию, как я понял, отправят, ведь им восемнадцати нет. Иногда пугает осознание того, как же легко можно испортить свою жизнь. Слышу звонок в дверь. По-быстрому надел шорты и футболку. Пока одевался, ещё звонок. Пока спускался — ещё один. Точно Эйв, и гадать не надо. — Приве… — Ты, блять, придурок! — заорала на пол-улицы подруга, проталкивая меня в дом и закрывая за собой двери. — Ты хочешь, чтобы я прямо сейчас пошла и скинула эту чёртову шлюху с ёбаного каньона на съедение стервятникам?! — теперь заорала громче, жестикулируя во всю. — Эйв, успокойся… — внезапно она обратила внимание на мои «боевые» ранения и немного смягчила тон. — Придурок, — слегка поджала губы, осматривая руку, — ты хорошо обработал? — Да, всё нормально. — Да что тут такое? — вот и отец подключился… В одних семейках. — Твою мать, пап, ты можешь одеться?! — преградил собою открывшийся Эйвелинн пейзаж. Мы прошли в мою комнату, захватив с собой немного еды с кухни и медикаментов. Эйвелинн сняла мой бинт, сделанный с горем пополам, и, пусть и грубо, завязала новый. Раз так пятый, наверное, дала мне подзатыльник, обзывая безмозглым идиотом за то, что позволил себя так отлупить, а после спустилась сделать поесть, когда узнала, что я не ел всю ночь, метаясь по больницам и участкам. Вся её суть: бьёт, но любит. — Ты в школу не идёшь? — спросил я у зашедшей подруги, которая, будучи в моём фартуке и с подносом, выглядела очень даже по-домашнему. — Какую, блять, школу? Мне за тобой, придурком, смотреть нужно. Если бы не я, голодал бы аж до вечера, пока Сильвия не запихала бы в тебя силой что-нибудь. У меня волосы дыбом встали, когда она позвонила! — со злости чуть не опрокинула поднос с бутербродами и странно приготовленной кашей. — Спасибо… — не каждый день она мне кушать готовит. Тихо поблагодарил, улыбнувшись. — Жри давай. И телефон свой дай. — Зачем? — спросил я, откусывая первый бутер и лишь тогда понимая, насколько голоден был. — Просто дай говорю, — понимая к чему клонит, пытаюсь быстро вспомнить, куда я его положил, чтобы скорее перехватить. — Эйв, не надо ей писать. Я сам с ней разберусь, — уверен, что она собиралась написать Насте, чтобы выбить из неё всю дурь, ведь обычно в школу после своих проделок она не ходит пару дней. — Ты? Как? Отругаешь, что так делать ни-ни? — девушка иронично скривилась. — Я уже поговорила с предками. Твоя дурочка с переулочка уже через неделю вернётся в свою ёбаную Италию экспресс-доставкой, и уже там с властью будет дело иметь. А до этого я должна ей расквасить её лицемерное рыло, поэтому дай мне свой сраный кирпич!!! — телефон был в штанах, что на мне сейчас. Не помню, когда успел его туда засунуть, но почувствовал его в кармане. Значит, она уже всё решила? Надо же, за такое короткое количество времени, по её словам, мало того, что с предками смогла (!) договориться, так ещё и депортирует Настю на родину… Ну и ну. — Спасибо, Эйв, но нет, без мордобоя. — Да драть тебя за ногу! — возможно, она хотела кинуться на меня, но, вспомнив о моём состоянии, передумала, помявшись. — Не подавись, дебил, — затем встала и вышла из комнаты, принявшись кому-то звонить со своего телефона. В процессе трапезы резкая, словно стрела, мысль пронзила мою голову. С чего мы решили, что за этим вообще Настя стоит? То, что она промышляет подобным, и так известно, но у нас ведь даже доказательств нет, а Эйв уже депортирует её. По-хорошему было бы сначала узнать, хотя бы позвонить. Достал телефон, набираю. Прошло гудков десять, трубку никто не взял. Звоню снова, вновь без ответа. Слышу шаги возвращающейся Эйвелинн, прячу телефон обратно. — Доедай быстрее, я вызываю такси, и едем, — строгим тоном оповестила меня, откидывая свой телефон на кровать. — Едем? Куда? — доедаю последний бутер, закусив кашей. — Домой ко мне, — подруга переметнулась, подходя к зеркалу, поправляя волосы. — И оденься нормально.

***