Змей, Дунька и красные девицы

Так вот, подруженька-Дуняшенька, родились мы с сеструхами трое не в этой избе - в мамкиной. В ней теперь старша̀я живёт, у, подколодная! Росли, как все дети растут, только колдовству обучались и малость дольше. Зелья варили, клубки заговаривали, по книгам колдовским за честным людом подглядывали, сов круглобоких гоняли – весело было. А, как девками стали, случилось горе – померла мамка-то! Она какого-то Ваньку наших кобыл пасти наняла (теперь их забрала средняя, у, змеюка!), а он столкнул её в огненную реку. Горевали мы, конечно, долго. Но жить как-то надо, не всё слезами уливаться. Тогда решили мы хозяйство поднимать и поклялись – мужики отныне в избу ни ногой! Беды от них одни. А кто появится, станет черепухой на ограде. Вот так мы и стали жить. Девицам помогали, молодцев губили. Только вот однажды раскладываем мы грибочки, чтоб засушить - и поднялся ветрюга. Дул он, дул, старания наши разметал, избу едва не опрокинул. Зато принёс трёхголового змея, истекающего алой кровью. Рухнул змеище на поляне, аж земля вздрогнула. Стонет, катается, хвостом бьёт, ревёт от нестерпимой боли. И сжалось мой сердечко – гадина, а жалко. - Как поступим с ним, сестрицы любезные? – спрашиваю. - Прибьём пестами, чтоб не мучился, - старшая отвечает. – Змей-то он змей, да мужик! А мы клялись – им к нам ходу нет. - Согласна, - кивнула середняя. – А после, для эксперимента, разберём. Слыхала я от колдунов заморских: кто змеево сердце съест, язык зверей понимать начнёт, проверить тянет. Худо мне стало от их злобы и бессердечия. И говорю я со слезами: - Ах вы, безжалостные! Разве больно вам не становится, на него глядючи? Чудище-то он чудище, мужик-то мужик, да жить хочет! А исцелим его – и узнаем, кто ему кровь пустил. Могучий, верно, колдун – и нам такой опасный супротивник, предупреждены будем. Короче, вы как хотите, а я им займусь. Только, ежели не поможете, не сестра я вам более! Моя угроза на них подействовала – шибко дружны мы были, часа друг без друга не проживали. И занялись втроём раненым змеем. На дни поделились – один старшая за ним ходит, другой – середняя, третий – я, младшенькая. Отварами поили, рану смазывали, колдовали над ним, сил прибавляли. Бежал месяц за месяцем, змей наш на поправку пошёл. И раз просыпаюсь я поздненько - сёстры уж из избы ушли, а в ногах у меня – нате, сидит молодец. Кудри чёрные, аки вороново крыло, лицо бледное, чисто первый снежок. Душа у меня махом в пятки ушла. Мужик! В нашей избухе! Воздела я руку, бросила заклятье – а он отразил его. Мамка, колдун! - Ополоумела ты, Яга?! – крикнул. – Значит лечила, лечила, а как на ноги поставила – убивать?! - Когда это, мужичишка? – ору ему в наглую морду. – Со смерти матушки на наш двор мужиков не ходило! Обманул тебя кто-то, раз сюда заявился! Да и как ты через змеище-то прошёл, у нас на дворе обретающееся?! Ругаюсь я с ним, гоняю его по избе, швыряюсь в него заклятьями, горшками, клубками, совою, живущей за печкой. А он ржёт, хрюкает, уворачивается, весело ему, смешно! А как до двери добежал – хвать меня рукой за плечо, другой ворот распахнул и шрам на груди показывает. - Вот как ты меня исцелила, колдуньюшка, - молвит. Смотрю я, и глазами хлопаю, как дурочка. Шрам-то у него там же, где у нашего змеищи! Высовываюсь в окно – нету чудища! И тут допёрло до меня – сии твари-то в человека обращаться умеют! Права оказалась старшая-то! - Эх, обдурил ты нас! - сокрушаюсь. - А как иначе было-то? – отвечает он. – Рану мне Ворон Воронович нанёс тяжёлую. Сам бы не залечил, до целителей заморских б не добрался. А в нашей земле лишь ты одна спасти б меня сумела. Оттого и схитрить пришлось, не вини. И так он говорил ласково, что я вмиг серчать перестала. И более скажу – аж зарделась. Никогда раньше со мной мужик такие речи не вёл. Накормила я его по-человечески, напоила, проболтала до вечера. А как солнце за верхушки деревьев спряталось, испужалась. - Ой, - говорю, - Ираклий-змеюшко, сестрицы-то с мига на миг воротятся! Мы ж клятву давали - мужиков не пущать… Как объяснить им твоё людское обличье? - А ты промолчи, свет-колдуньюшка, - отвечает. – Я сейчас на двор пойду, под навес, вами сооружённый. Опять обращусь в чудище, как и не было дня сегодняшнего. А когда вновь наступит твой срок за мной ходить, тогда и вновь поговорим. Так он и сделал. Перекувыркнулся, стал трёхголовым и заполз на должное место. Ну и я смолчала. Пусть и чувствовала себя обманщицей – ни разу мы с сёстрами не имели тайн друг от дружки! Вот и пошло. Два дня я маюсь-томлюсь – а один наслаждаюсь обществом Ираклия. Весело нам было – ничего не сказать! Душа в душу мы жили, понимали один другого с полуслова. Ценил он не мою красу (коей и не было – нос крючком, да с бородавкой), а острый ум, передавшийся от мамки. Пробовали мы с ним новые заклинания, обсуждали колдовские книги. В чулан я его водила – много там хранилось волшебных вещиц. Эх, лежим мы на травушке, яблочко по блюдечку пускаем – и дальние города смотрим. Или - я в ступу влезаю, а он змеем рядом летит. В общем, Дуняша, втрескалась я в Ираклия без памяти. Ведь только колдун может понять колдуньину душу. Однажды возвратились мы с полёта, а я ему предлагаю выпариться в бане. Мол, сколько ты на нашем попечении, а ни разу не счищали с тебя грязь. Он согласился, стянул сапоги, кафтан, рубаху сбросил… Я так и остолбенела. В жизни не видела ни такого красивого тела, ни стольких шрамов и рубцов! Завела я его в парилку, беру веник, охаживаю. А как настало время водой облиться, то он в меня плеснул. И говорит, такой наглый: - Снимай теперь рубаху, колдуньюшка. Гостя-то вымыла – нечего самой непареной ходить. Стянул он её с меня, в уста поцеловал, обнял, прижал… Внутри у него, ты знаешь – точно огонь пылает, змеево сердце бьётся. Жарче, нежели печка. Вот я и потеряла остатки разума – отдалась его ласкам. Позволила и веником себя отшлёпать, и шрамы его поцелуями покрыла, и в пруд с ним окунулась. Сеструхи в ту ночь далеко находились - мамкиных кобылиц угнали пастись. Водяной, в нашем пруду живший, в колодце засел - у царя царевича вытребывовал... Никто не подглядел, как мы на травушке-муравушке кувыркались! Никто не помешал любви молодой! Не раз потом мы с ним это повторяли… А после мечтали, как жизнь устроим. Вместо избушки, перееду я с ним во дворец, стану его грозной, могучей царицей. И однажды, как лежим мы в постели, Ираклий-то мне и говорит: - А ответь, свет-колдуньюшка – нет ли у тебя зачарованных вещей, что помогли б мне одолеть Ворона Вороновича? Больно его палаты мне приглянулись. Одна комната изумрудная, другая – рубиновая, третья – алмазная, фонтаны в садах журчат, слуги невидимые все приказы выполняют. - Сколь знаю я по молве народной – силён сей противник, - отвечаю. – Уж не прикину, как тебе с ним и совладать, раз однажды не получилося. - А ты подумай, - настаивает. – Иль вот как… Авось оставила тебе матушка наследство заветное? Если так – то признайся, не таи! Не один же – с тобой, душенька, богатством тем наслаждаться будем! И соблазнил он меня, выболтала тайну! - Сметлив ты, ох сметлив! – засмеялась. – Ведаешь колдовские обычаи! И верно – оставила нам матушка три чудесные вещи. Старшой - меч, что любого ворога порубит. Середней – яблоко, хоть умирающий съест, а на ноги вскочит, почти как от живой водицы. Мне ж, меньшой - седло, сядешь на него и куды хошь переместишься. Но как тебе эти вещи помогут Ворона Вороновича одолеть? Да и не стану ж я забирать у сеструх их наследство! - Меч мне и так не нужен, - улыбнулся Иркалий. – Благо, пламя из пастей вырывается, зубы да когти имеются острые. Яблочко – ну, так себе. Ежели Ворон Воронович добьёт меня, то там и помру – дважды в одну речку не войдёшь, сызнова от беды не спасёшься. А вот седло, верно, через стражу поможет мне проскочить, прямо ночью, в его спаленку. Тут-то я его, поганого, во сне и прикончу! Испугалась я несказанно, услышав его слова. Сердце чуть из груди не выскочило. Если ж Ираклий Ворона Вороновича не убьёт быстро, тот заорёт, стража сбежится, изранит его, жизни лишит! - Ты как хошь, - говорю, - но вместе на седле полетим! Я тебя одного на смерть не пущу – помогу колдовством, пестом врагов перекалечу! - Нет, колдуньюшка моя ненаглядная, - приложил он палец к моим губам. – Ты внутрь не пойдёшь – у ворот с сёстрами стражу невидимую отвлекать будете. - А сеструхи-то согласятся? – засомневалась. – Им ж ни дворца, ни тебя не перепадёт! - Я уж с ними договорился, - заверил он. – На следующее полнолунье двинемся. И так сладко поцеловал меня в уста, да так крепко обнял, что все вопросы из моей головушки и повысыпались. Долго, мучительно время тянулось до назначенного сроку! Готовились мы с сеструхами Ираклию подсобить – а друг другу не сказывали. Но каждая видела – другая и заклинания повторяет, и ступу с пестом полирует, и в блюдечко поглядывает – как ко дворцу Ворона Вороновича пробираться. Вот, наконец, настала заветная ноченька, собрались мы втроём перед избой. Змеище нам план изложил, обратился, и полетели мы вчетвером к высоким горам. Ух, здорово в ступе нестись над спящею Русью! Ветер в ушах свистит, волосы по лицу бьют, птиц пестом разгоняешь, внизу города да веси мелькают! Только стала примечать я – сеструхи недоверчиво косятся. То старшая на младшую, то наоборот, то обе на меня, то на Ираклия. «Э, - думаю, - завидно бедным. Надо будет подземелья дворцовые обыскать, им подарков за помощь выделить». Решила я так, а тут и горы пред нами выросли. Спустились мы на склон, приняли настойки для храбрости, Ираклий перекувыркнулся – молодцем соделался, сел на седло и исчез. Ну и мы вихрем взлетели, пестами по ступам дали, и – вперёд да вверх, ко дворцовым стенам. Тяжёлый бой был, подруженька-Дуняша, ох тяжёлый! Ворон Воронович палаты себе над самой пропастью свил, высокой стеною обнёс, стражу поставил могучую. А хуже всего, что невидимую! Как в нас с башен камни летели, непойми откудова! Как мы в пустоту заклятьями шибали! Да ещё и страх за Ираклия моё сердце схватывал – как он там, удалось ли хозяина погубить? А потом всё вмиг – ррраз, и стихло. Как вы, крестьяне, говорите: «корова слизнула языком». Тьма невидимых воинов отбивалась – и не одного, растворились. А на балконе главной башни змеище наш показался, в облике молодца. - Спасибо тебе, свет-колдуньюшка! – кричит. – Помогло мне твоё седло, мёртв Ворон Воронович! Я вся так и раскраснелась, радость меня охватила несказанная. Вот оно – победа, двум влюблённым счастье. И тут, как в кошмарном сне, подаёт голос старшая сестурха: - А какой это тебе мелкая «свет»?! Не меня ли ты так, милуясь, называл? Дыхание в груди моей так и перехватило. - Тебя… Милуясь?! – к ней повернулась. - Тебя – милуясь??? – заверещала середняя. – Что за эксперимент ты над нами провёл, быстро, колись! Ибо, если не науки ради, то с какого перепугу ты трёх в постель затащил? Злые слёзы брызнули из глаз моих, обожгли щёки. Чего не ждала – того не ждала! Верила – любовь у нас вечная, единственная! А он, кажись, нам троим разом головы вскружил! Гляжу я на Ираклия сквозь пелену, а он отступает в башню, да весь дрожит. - Никакой, радости вы мои, - оправдывается. – Трёх полюбил я, с тремя и жить буду… По началу-то надо было мне подлечиться. Потом - проведать, какое наследство завещала вам матушка. Чуял я – в деле оно подсобит, как в сказках бают… Затем помощь потребовалась, один б дворец не взял… Ну а теперь – сокровищницы полны, и трёх жён потяну! Но были мы уважающими себя Ягинишнами. Не согласились жить с ним, как бесправные наложницы басурманские. Разом размахнулись пестами, поддали по ступам – и понеслись в атаку на развратного! Да только не сумели мы его и царапнуть – воскликнул змеище громким голосом, призвал слуг невидимых. И отнесло нас, аки вихрем, далеко-далеко от гор, бросило на поляну в лесу дремучем. Тут-то мы, Дуняша, и дали маху. Взыграли кровь в нас, да обида. Злость на Ираклия накипела, а друг на друге выместили. Сцепились из-за мужика по-бабски – лица сестра сестре расцарапала, волосы повыдёргивала, обматерила. Короче, разругались мы страшно. Вернулись домой, ночь провели, а наутро имущество поделили и разъехались по собственным хозяйствам. Старшая на месте осталось, ей там нравилось - море-окиян близко. Середняя – к граду-столице перекочевала, а я посерёд леса обосновалась. Так сильно сердце обманутое болело, не хотелось больше видеть свету белого! Тут я и мыкалась до самой старости, по Ираклию тосковала. Дочку не родила, с царевичами-княжевичами не сходилась. Заезжали они, порою, в бане парились, клубки, блюдечка и всякую ерунду просили. Да ни у одного не было кудрей столь чёрных, бровей соболиных, тела белого, ума острого… Ох, не желаю я тебе такой судьбинушки, Дуня! Так и быть - помогу, подруженька. Сейчас, домовой какой из Брюхова за самогоном явится - и отправлю тебя с ним, в путь-дороженьку.