Змей, Дунька и красные девицы

Оставим пока нашу Дуньку – пущай отсыпается! К её возлюбленному – Ваське, возвратимся. Поведаем, как взошло для него солнышко красное, началось утро ужасное. Плохо брала его дрёма в эту ночь. Ворочался он с боку на бок, ибо совесть грызла. Раз за разом вставало пред глазами, как зазнобу он в беде бросил, испужался змея, не свершил подвиг великий. И то матерился Васька под нос в бессильной злобе, то плакал горько, аки девка. Но слезами, как известно, горю не поможешь. Вот и решил он, как займётся Заря-Заряница встать, собраться, отправиться в путь далёкий, на Дунькины поиски. Уж размечтался, как возьмёт палку берёзовую – посохом будет, взвалит на плечи котомку и потребует у матушки: - А ну-ка, старая, хлеб испеки, благослови в дороженьку! Так погрузился Васька в предвкушение это, что не заметил, как сморил его сон. Но разбудил его не крик петуха, и не солнечный лучик, а Пафнутий. Грубо, тряся за плечо, с громким криком: - А ну, вставай, женишок! К венцу пора! Вначале Васька подумал – кошмар привиделся. Но как Пафнутий кулаком ему по морде двинул, понял – не кошмар, взаправду. - Э, дяденька, к какому венцу-то? – промямлил он, ошалев. - Как – к какому?! – Пафнутий подбоченился, борода дыбом встала. – К вашему, с Аграфеной, твоей невестушкой! Услышал Васька – и сразу дыханье спёрло. - Но так у ней ж приданое не собрано! - попробовал он отпереться. – Сговаривались – свадьбу сыграем, как понёв нашьёт себе, сарафанов, рубашек… Оскалился Пафнутий злобно, запустил руки в карманы, да и вынул оттуда две пригоршни золотых. Так засверкали они в солнышке утреннем, что у Васьки в глазах зарябило, закружилась головушка. - Откуда… Откуда богатство это, Пафнутий Трифонович? – пробормотал он, жмурясь от блеска. - За Дуньку беспутную плата! – ответил тот, усмехаясь. – Девка поганая, а денежки-то принесла, не поскупился змеище! Тута и поневы Грушкины, и сарафаны, и кокошник, и водочка, и гулянье свадебное, и сруб новёхонький, и телега с лошадью, и бычок-третьячок, и курочек Ряб полный курятник! Ударили его слова Ваську в самое сердце. Упал он на лавку, застонал в голос. А с полатей, где старуха-мать спала, доносится: - Не кручинься, сына, поезжай скорее к венцу! Грушка худая, а приданое такое и с полной не даётся! На славу заживём! И допёрло тут до Васьки – все супротив него повернули. Один он остался, а один – в поле не воин. Скрепя сердце, согласился он к венцу ехать. Лишь при условии, что свадьбу Пафнутий оплатит – мол, мать у него баба больно прижимистая. Тот не возразил – змеище деньжатами снабдил по самое не хочу, и пошёл домой, невесту обряжать. Васька же тайком ускользнул из дома, забрался в свинарник и сел у загона борова Борьки. И там, не таясь, всё, что на сердце излил. С единственной живой душой, сочувствующей ему, поделился. - Ах, боров ты мой любимый, - плачет. – Злая судьба у меня, горемычного! Отца в малолетстве лишился – решил он позабавить в кулачном бою, да был забит до смерти. Матушка у меня строгая, хозяйственная - ни слова поперёк себя сказать не даёт, хотя балует. Полюбил я девицу красную – на вечорке с ней познакомился. Месяц гуляли мы, думали – вона она, любовь, так заявился поганый змеище! А я её ни отбить у него не смог, ни отправиться за ней не пущают – под венец гонят! Я тебя в квашню раскормил, лучшие жёлуди из-под дуба таскал! Научи, как мне быть, избегнуть беды неминучей! Так сидит он и плачет, к загону лицом прислонившись. А Борька лежит, рылом водит и покряхтывает: хрю, да хрю. Переживает, поддерживает, но помочь-то не в силах, сердечный! Весь день бы они так провели, не приди за Васькой мать и не утяни его в избу. Ибо там девушки – Грушины подружки собрались, завтракать по обычаю*. Вечером, как змей Дуньку унёс и всё подуспокоилось, Пафнутий их по дворам собрал, грозя вилами, дочку в бане выпарить заставил. Объяснил – завтра в срочном порядке свадебку гуляем, подготовиться надо, как положено. Ну, поверещали они и обрадовались: за чужой счёт поесть, да выпить, да повеселиться – это всегда дело милое. Отзавтракали они у Васьки скупо – мать, как всегда, денег пожалела, подала на стол проквашенное. Гостьи поковырялись в тарелках, обсмеяли её и полетели к Груше – авось, там Пафнутий лучше накормит. Едва их голоса замолкли вдали, как приехал Антип – дружка на свадьбе, да поезжане. Пришлось срочно доставать из сундука лучшую рубашку, штаны, пояс - обряжаться, чтоб отправиться за невестой. Вот вывела мать Ваську на улицу, в телегу усадила. Вокруг все ржут, пляшут, поют, на гуслях бренчат – а ему бел свет не мил. Готов, как невеста, кричать, биться об лавку головой. Или дать дёру от баб в вывернутых тулупах, не пущающих его к Пафнутию в сени, Грушу забирать из родимого гнёздышка. Но так и не собрался он с силами, не запротивился – больно боялся будущего тестя. Не изгладилось из памяти, как тот его топором по сараю гонял. А, пока он дрожал, Антип и баб вином напоил, и невесту позолотил, и за столом честные гости посидели. Груша довольная – на неё десять сарафанов натянули, чтоб пышней казалась, идёт – едва переваливается. Пафнутий разомлел – бороду гладит, жена его от радости плачет. Два дня – и обеих девок пристроили, во оно, счастье! Наконец телеги невесты и жениха овсом осыпали – настала пора в церковь катиться. И поехал свадебный поезд – брюховцы сбегаются, останавливают, чарку вина просят… Эх, видать, настигла мало́го судьбинушка! Нет уж спасения – расстался он с Дунькой навеки! Вдруг, у самой церкви, шум поднялся. Народ повалился, будто растолкал его кто-то, разбежался в разные стороны, ругаясь и крича. Васька привстал с сидения, оглянулся и видит – о чудо! Несётся к свадебному поезду боров Борька, копытцами пыль поднимает. - А-ай, куда?! Ловите!!! – заорала Васькина мать. – Мы ж резать его на стол собирались, потчевать молодых! И поднялось средь гостей смятение. Встали телеги, мужики из них повыскакивали, хватать борова – к водке закуску. А он (откуда у столь жирного прыть такая?) мимо одного пронесётся вихрем, у другого меж ног проскочит, третьего собьёт в лужу. Кружит, кружит, хрюкает, честной люд расшвыривает. И – шнырь под копыта коням, везущим невесту! От неожиданности испужались они, заржали, на дыбы вскинулись. Телега перевернулась, и кувыркнулись Груша с Пафнутием – лишь мат разнёсся, да сарафаны взметнулись. Плюхнулись они прямо в кучу навоза, ребятне Брюховской на потеху. Та ж уже тут как тут, вместе с бабками поглазеть собралась. Облепила заборы, нижние ветки деревьев, за животы держится, едва не падает. - Ух я вам, хамы!!! – заорал из навоза Пафнутий. - Где мой топор?!!! Всех в капусту!!! А тебя, Васька, наперёд!!! А тот его криков и не слышит. Прицелился, изловчился – и, как Борька подбежал, прыг ему на спину! Как доброго коня по бокам ударил, вцепился в щетину – и понёсся стрелой по дороге. Вон из Брюхова, за Дунькой, за красавицей, за зазнобой! - Не подвёл ты меня, верный друг! – едва не плачет. – По гроб жизни благодарен тебе буду, с рук желудями кормить! - Жених удирает!!! – закричала Васькина мать во всю глотку. – Лови его, Пафнутий, приданое пропадает, работница! Но где уж там - ловить! Пока коней мужички отыскали, пока из телег распрягли, и Васьки, и Борьки уже и след простыл. Даже пыль на дороге осела. Ржёт ребятня, судачат бабки, девки хихикают, Груша в голос ревёт: - У-у-у, проклятая Дунька!!! А-а-а, к царю жаловаться пойду-у-у!!! За богатого выдали, безбедно живёт, а жениха увела-а-а!!! - И то верно, ягодка моя бедная, - поддакивает Васькина мать. – Вместе пойдём в град-столицу! Тебя она мужа лишила, а меня твоих ручек трудолюбивых, приданого богатого, внучков озорных! Некому ни поле вспахать, ни за скотиной ухаживать! Не на что бычка-третьячка купить! Да и в Борьку лоханями помои вливали, а он прям со стола удрал. Не гостям - волкам в пасть, медведю в лапы! - Решено – по новой зореньке, да к царю в палаты! – вылез Пафнутий из навоза. – Я уж Аграфену мою отстою – золота змеева не пожалею! Изведу скоморошью породу, на плаху отправлю беспутную Дуньку!