метод пристального взгляда

После перенесённой простуды Сакура обнаруживает забавный факт: Учихи относятся к ней мягче, чем до этого. Если кто-нибудь сказал ей раньше, что они способны быть мягкими — она смеялась бы до слёз. Но вот она в прошлом, а Учихи в лице Рей и Аи-сан присматривают за ней с двойным старанием. Если от Рей, которая требует есть хорошо и спать много, ещё можно откупиться компромиссом, то от Аи-сан хочется сбежать. Бабка накапливает за время болезни столько яда, что может сцеживать по капле каждые два часа. Чем, к слову, занимается с удовольствием. Пребывавшая в уверенности, что у них перемирие, Сакура расслабляется. Поэтому к возросшему количеству критических замечаний относится с нарастающим раздражением. Останавливает от ответных мер только то, что за навязчивую заботу не убивают. Возможно, бабка это как раз очень понимает и отыгрывается. Помимо раздражения Сакура испытывает и смутное умиление. Чтобы эта старая карга ругалась из-за переживаний, а не из-за нововведения!.. Если суммировать, то быть опекаемой и оберегаемой даже приятно. Что ещё приятнее — подозрения и ожидание. Когда живешь настолько долго, прекращаешь воспринимать такое как мучение. Если, конечно, речь идет не о событии, в которое она эмоционально вовлечена. Сейчас вовлечение соседствует с надеждой на интересное продолжение. Сомнительно, что Мадара Учиха затевает что-то тонкое, как, например, нервирование полным затишьем. Тонкое для деревенской девочки, конечно. Есть вероятность, что он считает её кем-то большим, чем деревенская девочка. Это достаточно здраво. Но вероятности, что он считает её долгожительствующей путешественницей во времени, точно нет. На всё остальное Сакура согласна. Если так подумать, она согласна на всё — чем больше подозрений, тем приятнее изворачиваться. Демонстративная слежка ослабевает. Это факт. Сакура делает из этого выводы. Время рассудит, была ли она права. Впрочем, время не раз присуждает ей взятый верх. Кто знает, будет ли так в этот раз? Если нет, она развлечётся, если да — тоже. Сакура ничего не теряет. Поэтому улыбается она пришедшему на перевязку Мадаре Учихе от души. Он, нетерпеливо наблюдающий за движениями её рук, то ли не замечает, то ли делает вид. Судя по всему, два последних дня Мадара-доно снова провёл в патруле. Ничем иным она объяснить запах пота и чего-то горелого не может. Сакура чуть не вздыхает. Это её работа, но кому будет хуже, если пациент окажется хорошо пахнущим и чистым? Главу клана будто по лесам неделю протаскали. Руки так и чешутся взять гребень. Как можно жить с такими длинными волосами и не приучиться их вычесывать? Сакура уверена, что видит белёсый промельк паутины в чёрных прядях, а насчёт обломка кленового листа в вихрах на макушке уверена абсолютно. Нет, минимальный уход за такой длиной, конечно, то ещё занятие... У её тела примерно такая же. Только она, помня о проблемах укладки, делает их послушными, мягкими и средней густоты. Так, чтобы и без кондиционера было хорошо… ох, кондиционер!.. Сакура так скучает. А длина волос… Самое то для этого средневековья. Хотелось бы обойтись длиной до плеч, чтобы делать компактные пучки… но тут женщины носят длинные волосы. Представляя реакцию Учих на каре или пикси, Сакура почти хихикает. Пока она размышляет, как развести главу клана на причёсывание, глава клана старательно терпит ее медлительность. Медлительность, к слову, спорная. Сакура предпочитает называть это «тщательность». Ведь речь идет об ожоге третьей степени, который нельзя залечить мановением руки. Что к лучшему. Сакура, встретившись с немигающим и ожидающим взглядом, смущённо вспыхивает. Нет, не стоило ему так смотреть. Она сбивчиво и взахлёб рассказывает ему о том, как за неё волнуются и как о ней заботятся. Мадара Учиха смотрит на неё из-под полуопущенных век, чем напоминает Аи-сан. Ему бы седые и кустистые брови — и один в один. Как вовремя сходится — в лечебницу вваливается Аи-сан. Попомни чёрта… Она запыхавшаяся, заранее ядовитая и покрасневшая. Да, Акико пропадает на миссии уже дня четыре. Сакура не представляет, как можно в таком возрасте присматривать за двумя гиперактивными учишатами. Сама она до такого возраста старится несколько раз и помнит это только потому, что никогда не чувствовала себя хуже. — Еще одна! — цедит Аи-сан, присматриваясь к работе Сакуры. — Помолчи хоть ты! Эта позиция вызывает одобрение у главы клана, терпящего болтовню как дополнительные болевые ощущения. Похоже, для разнообразия стоит проявить чуткость. Она снова улыбается, слегка смущённо, но больше — горько. — Я… обо мне… так давно не заботились, — Сакура пожимает плечом и, мазнув по лицу Мадары-доно открытым и мягким взглядом, смотрит на ожог. Мадара-доно не меняет выражения лица, что, к слову, неприятный прогресс. Сколько Сакура рассказывает ему о том, как ей тут хорошо? Минуты три точно. И ни одного всплеска ки? Ни одного: «побыстрее»? Сложно с людьми, которые быстро адаптируются. Несмотря на то, что кое-кто считает звук противником продуктивности, всё идёт отлично. Сакура бережно концентрирует чакру в ладони так, чтобы не заживлять полностью, но всё-таки влиять на регенерацию клеток. Как же удобно, что пациенты начинают приходить за добавкой сами!.. К многозадачности у Сакуры спорное ситуативное отношение. Прямо сейчас она успевает лечить, размышлять о том, как поддеть главу клана так, чтобы никто не подкопался, и держать лицо. Под взглядом Мадары-доно, давящим и внимательным, Сакура может себе многое позволить. Например, горько-горько улыбнуться и поникнуть, стать хрупкой и по-человечески напуганной собственным откровением… Но только не внутри — внутри будет шипеть и пениться смех. Только — забавное совпадение — она говорит правду. Будь она младше и хрупче, умение держать улыбку бы растворилось. Сакура давно не маленькая и совсем не хрупкая. Она легко улыбается ещё шире, опустив ресницы, и принимается за лечение с двойным рвением. Но густые и холодные мысли, которые она так не любит, заполняют голову дополнительной линией. О ней так не заботились давно. Настолько, что воспоминания уходят концами в тёмную древесную глубину. Иногда Сакура действительно чувствует себя деревом, набирающим кольца с каждым годом. Разве что у неё речь идет не о годах, а о десятилетиях и столетиях. Застывает ли она во времени? Она в это не верит. Время не щадит её детские мечты, подростковые надежды и взрослые желания. Сакура вырастает то из одного, то из другого. Она меняется и движется вперед, раскраивает границы допустимого, разбирается с моральными дилеммами, ищет и находит себя, а кольца внутри наслаиваются и наслаиваются. Кто-то предпочёл бы возвращаться к корням, а Сакура возвращается к сердцевине, туда, где хранятся тёплые и едкие воспоминания. На это накладываются десятки и десятки десятков лет. Кольцо за кольцом, слой за слоем. Так оказываются в контролируемой темноте тяжёлая рука Цунаде-шишоу, яркий и пытливый взгляд Наруто, небрежные жесты Саске, самодовольные советы Ино, множество отличительных черт людей, которые были после. Сакура любит это помнить, но редко находит желание на полное погружение. Светлая тоска хороша как специя, но не как основное блюдо. Теперь Сакура та, кто заботится. Это почти вызывает улыбку. Ведь если ей не нужна забота — это еще не значит, что она ей неприятна. Сакура замечает холод только при погружении в тепло. Не уличный, который сшибает её в этот раз простудой, а повседневный, обволакивающий и удобный как вторая кожа. Так по-человечески. Так вовремя. Окажись она в тепле в будущем, сбежать было бы чуть сложнее. Забота, думает она, зачем мне забота? Но согретые руки, ощущение маленьких и прижимающихся к ней тел, внимательные взгляды и сварливое ворчание будят в ней человека, которому это нравится. Вот что такое жизнь в клане? Сакура заканчивает с ожогом, который перестанет беспокоить носителя примерно через неделю, и удовлетворённо кивает сама себе. Нет, всё-таки знахарка или именитая нейрохирургиня — от неё пользы гораздо больше, чем от десятка лучших воинственных Учих. Занятая самодовольством, она всё равно замечает чужое внимание. Мадара Учиха наблюдает за ней, и в этот раз она чувствует изменения. Опасности всё ещё нет, поэтому Сакура и настораживается, и предвкушает одновременно. Рано или поздно, но ему пришлось бы сделать ход. Он не тот, кто бросит дело. Короткий взгляд на Аи-сан — и бабка с тяжелым вздохом кряхтит в сторону выхода. Сакура растерянно следит за ней, переводит взгляд на главу клана и осторожно спрашивает: — Что-то не так? Мадара Учиха одевается. Чёткие и скупые движения, за которыми обычные люди следят с опаской, пробивают Сакуру только на интерес. К повисшей небрежной паузе, которой Мадара-доно демонстрирует, в чьих тут руках течение разговора, присовокупляется короткий и жёсткий взгляд. Как-то само собой вспоминается, что в это время используется презумпция виновности. Неудивительно, и Сакура к этому готова. Пускай попробует удивить. — Как звали старуху, у которой ты училась? — он обрывает повешенное им же в воздухе напряжение, слегка сужает взгляд. Это та беседа, которая проходит мельком, за каким-нибудь повседневным делом. За завязыванием пояса, например. — Я звала её «шишоу», — растерянно говорит Сакура и следит за его движениями. — Цунаде-шишоу… Новый рассеянный, оброненный мельком, взгляд проходится по её лицу. Мадара Учиха раздраженным жестом отбрасывает буйную прядь, упавшую на глаза. Сакура растерянно хлопает ресницами и ловит каждое мимическое изменение, способная делать это незаметно. Мадара-доно либо пытается поймать её на лжи, либо давит на белые места, делая вид, что уже знает ответы. Скорее второе, чем первое. Сакура описывает поселение смазано, но с некоторыми правдоподобными деталями. — Цунаде-шишоу должна бы знать и твоё имя, — замечает он, заканчивая с поясом. Сакура вспыхивает. — Что вы имеете в виду? — Твоя Цунаде-шишоу, — глава клана опирается об стол поясницей и складывает руки на груди, — не учила никакую Сакуру Харуно. Понятно, что он хочет проверить, но… так просто? Прийти и заговорить? Не попытаться заранее подогреть? Или пристальное и ощутимое внимание во время процедур — и есть давление? Если так, то она может умилиться этой бережности. Это история о лягушке и нагревающейся воде. Но у Сакуры опыта в таком определённо больше. Даже связываться неловко. Она краснеет пятнами и смущённо опускает взгляд. Меткое и быстрое движение она фиксирует ещё до того, как чужие пальцы вопьются в подбородок. — Ты лжёшь, — он удерживает её жёстко, почти до боли, сверлит взглядом, надавливает не ки, но ощущением власти. Мадара Учиха выше — гораздо, Сакура достаёт ему макушкой только до середины груди. По сравнению с ним она сейчас должна ощущать себя улиткой. Куда уж ей до такого разворота плеч, таких пропорций и такого выражения лица… — Я не лгу! — возмущается она, дрожа, и хватается за его запястье. — Пустите! — Разве? — он усмехается, рассматривая её действительно как улитку. Небрежно и почти брезгливо, будто не понимает, почему вообще вынужден тратить на неё время. Она почти восхищается — редко кто может смотреть на неё вот так, редко кто может быть таким выразительно подавляющим. Наклоненное к ней лицо с вычерченными резко, но гармонично линиями губ, скул, бровей, подбородка, носа, челюсти — красивое в своей хищности. Даже если не учитывать хищность, он и без этого красивый мужчина. Но тот холод, от которого хочется спрятаться, подчёркивает только жестокость. В красивые глаза мало кто смотрит без дрожи — с таким прищуром не нужен прицел. Его лицо вряд ли вызывает у окружающих эстетическое наслаждение — с такой мимикой не нужны слова. У него низкий и густой голос, но если услышать его над ухом, не понадобится изматывающий допрос. Мадара Учиха — человек, на которого хотелось бы смотреть, которого хотелось бы слушать. Только кто, удерживаемый за подбородок, смотря в его лицо, думал бы о красоте? — Я не лгу, — Сакура повторяет это тихо и с надеждой вглядывается в него, — я только… только хотела стать кем-то другим. — У тебя получилось, — он небрежно отталкивает её лицо, приходится отступить на шаг. — Кем бы ты ни была, ты не ученица той старухи. — Но это правда! — она отчаянно взмахивает руками. — Я просто… я больше не крашу волосы! Если бы он действительно что-то знал — она уже была бы в иллюзии. Что-то весомое — вот на что он надеется. Она дрожащими руками зарывается в волосы и вытаскивает шпильку. Глава клана не меняет выражение лица, внимательно отслеживает каждое её движение. Мягкие распущенные волосы ложатся красивыми волнами, даже удивительно, как вовремя. Сакура сдувает яркую прядь с носа, зачёсывает их назад отточенным, но нервным жестом и, склонив голову, выбирает несколько прядей. Они подстрижены достаточно неровно, Сакура создаёт эту деталь на всякий случай, и сейчас пригождается. Это оказывается пропущено и Рей, и кем-нибудь ещё. Конечно, Сакура может покрасить прядь заранее для подтверждения легенды, но... где бы ей тут взять краску незаметно? (Она может сделать это незаметно, но где Сакура, а где девочка-крестьянка?). — Я-я все детство их красила, — робко говорит она, пропуская волосы сквозь пальцы и вытягивая затылочные пряди. — Мама… она считала, что я… что выделяться плохо и что… что я не буду приносить неудачу! У кого ещё розовые волосы? — доверчиво демонстрирует ему рвано обстриженные кончики. — У всех тёмные! А я же не виновата, что у меня нет. А той старухе понравилось… я и отрастила. Кончики действительно тёмные. Грязно-каштановые. Совсем чуть-чуть, не больше сантиметра, да и почти незаметные что на распущенной длине, что в пучке. Внимательный сканирующий взгляд проходится по ней как лазером. Сакура вздрагивает, но смотрит всё так же доверчиво и честно, когда жёсткие мозолистые пальцы растирают кончик пряди. Кожа на мгновение соприкасается с кожей и, похоже, Мадаре Учихе это не нравится. Секунду он смотрит на подушечки пальцев, видимо, ища признак, что это просто грязь. Легенда звучит сумасбродно, но Сакура говорит уверенно. И зря Мадара-доно так полагается на свой шаринган, даже если ей это и на руку. — Имя тебе тоже не нравилось? — он снова обшаривает вниманием её лицо, чуть задерживает взгляд на небрежно лёгших розовых волосах. Сакура заправляет волнистые после пучка пряди за уши и смущённо покашливает. — «Сакура» очень подходит, — тихо отвечает она, рассматривая собственные ноги. — Красиво. Не то что «Куро»… Не называет другим именем, не спрашивает, как звали раньше. Сакура профессионально сдерживает усмешку. У него ничего нет. Похоже, Мадара Учиха и правда ждёт, что она всё выложит ему сама. Нет, если он так хочет… Когда подбородок подцепляют, Сакура не сопротивляется и удивлённо хлопает ресницами. Она умеет так делать — смотреть мягко и открыто, доверчиво и внимательно. Такая смесь часто сбивает с толку, но чаще дает людям брешь. И как только они пытаются в неё ударить — Сакура побеждает. Играть на контрастах — не самый сложный навык в её арсенале уловок. Интересно, уже время для историй на поплакать и пожаловаться? Нет, пожалуй, надо послушать, что попросят предъявить. — То, что она была Сенджу, — Мадара Учиха прищуривается, — ты, конечно же, не знала. Сакура столбенеет. Брови ползут вверх сами собой. — Кем? — переспрашивает она и отпихивает его пальцы. — Отпустите... больно, пожалуйста! Не больно, но синяков уже наставил. Будто сложно давить только ки и авторитетом! Разве что за волосы не дёрнул. И это Учиха! Они, между прочим, ценят личное пространство. Зачастую, естественно, своё… — Сенджу, — повторяет он, и чёрные глаза меняют цвет. Ойкнув, Сакура закрывает глаза руками. Его больше интересует, говорит ли она правду про Сенджу, а не то, кто она? Местные Ками-сама, она его переоценивает… Пальцы, всё ещё держащие подбородок, смягчаются. Реагируя на это, Сакура раздвигает ладони и осторожно рассматривает в просветы чужое лицо. — Я не знала, что она Сенджу! Она никогда не говорила! — тараторит она, снова жмурясь. — У неё были такие железки… ржавые ножи… как их… кунаи, точно, кунаи! Я видела, но не... Мало ли, откуда они!.. Я не знала! Удивительные Учихи — он действительно нашел описанную вскользь деревушку с лекаркой? С лекаркой-Сенджу? У Сакуры случались удачные моменты, а алиби она находила с лёгкостью, но не настолько же. Стоило описывать деревеньку ещё более размыто. Может, только слухи, что она Сенджу? Гиперфиксация у этих кланов друг на друге, конечно, входит в легенды. — Она как Вы — шиноби? — тихо спрашивает Сакура, не зная, смеяться или плакать. Её отпускают. Шаринган ей не страшен, нужно просто вспомнить на практике, как вырываться из иллюзий. Практика быстро поставит всё на свои места. Но Мадара Учиха почему-то деактивирует додзюцу и смотрит на неё уже черными туннельными глазами. Что-то не так… Он не ведёт допрос, он не давит на то, что она не знает, он говорит так… так… если глава клана действительно относится к ней мягко, можно слегка разочароваться. Но чуть-чуть, может, дальше всё-таки удивит? Сакура со вздохом садится на табуретку сама, думая, насколько это становится скучным. — Вы сказали «была», — замечает она, взглянув на него снизу вверх устало и разбито. Мадара Учиха секунду смотрит на неё прищуренно и не мигая. Что-то есть такое в его взгляде, неидентифицируемое, но заставляющее слегка напрячься. Неужели та бабка-Сенджу умирает? Удобно. Но там ещё целая деревня… Кто-то же растрепал, что она была Сенджу и что ученица у нее была другая? Давай, подлови меня, думает Сакура. — Она была обычной травницей, — он опирается ладонью о столешницу, и Сакура запрокидывает голову, подставляя под взгляд лицо. — Она не лечила чакрой. Собственно, неудивительно. Не все Сенджу так могли… Сакура помнит о них мало, ещё меньше, чем об Учихах. Но Сенджу, кажется, просто более продвинутые в медицине. Хаширама Сенджу то ли лечил чакрой, то ли только лечился… Когда над ней нависает такая тень, становится немного сложнее выглядеть простодушной. Так и зудит поддеть, чтобы он понял, но не подкопался. Сакура любит это. Ей нужна компенсация за его просчет. — Она не лечила, — послушно признается она и смущённо добавляет: — Но умела… у нас же… у нас не было таких ран! Всё заживало и без чакры… не так, как тут, тут без неё никуда. А Цунаде-шишоу как-то при мне порезалась, сильно порезалась, до кости… Но спустя пару дней следа не осталось. Я и присмотрелась… поймала её, когда она лечила себе… кажется, ещё один порез? Он приподнимает бровь. — Она не хотела учить, посмеялась надо мной… думала, что я не смогу, — Сакура горбит спину со вздохом, но тут же выпрямляется: — Только я настойчивая! Не отлипла, пока Цунаде-шишоу не согласилась, я это умею… Я так много тренировалась — и смогла! Я не сдалась! Зелёные огни вспыхивают на кончиках пальцев. Кофейно-молочная кожа кистей мерцает, когда сквозь неё пробивается энергия. Сакура мечтательно и благоговейно улыбается, запрокинув голову, чтобы смотреть в чужое лицо, и показывает пылающие ладони. — Я могу спасать людей, — шёпотом говорит она, гася улыбку до слабого подрагивания губ. — Всего-то — чакра! А сколько пользы… Разве это не чудо? Мадара Учиха рассматривает протянутые к нему руки с неясным выражением лица. Практически безучастность. Как же с этими Учихами сложно! — Я рада, что могу помогать, — добавляет она, отпуская концентрацию, кладёт ладони на колени. — Мне… я в детстве была такой никчёмной. А теперь от меня есть польза. Я учусь новому, что-то дорабатываю, сама учу! Если бы Вы знали, как это мне важно… Ничего в груди не вздрагивает. Сакура переживает этап ненависти к собственному потолку возможностей ещё лет в двадцать, а дальше предпочитает устанавливать всё новые и новые рамки. Мадара Учиха смотрит испытывающе, и будь Сакуре двадцать — она бы вызывающе вскинулась. — Я просто хотела оставить прошлое в прошлом, — она опускает взгляд на ладони, сжимает в пальцах ткань юкаты. — Разве есть разница, как меня зовут?.. Ему не так интересно имя, как фамилия её учительницы. Фактически он попадает в точку — Сакура учится у Сенджу. Но кто же знал, что тут тоже водятся беглые бабки-Сенджу? Такая же карга, как и Аи-сан, наверняка. — Есть, если ты это утаиваешь, — холодно отрезает глава клана. — Будь благодарна, что рассказываешь это не в пыточной. Сакура с ужасом вскидывается. — Н-но… я же… я не сделала ничего плохого! Знал бы он, сколько раз она проворачивала фокус с внедрением. Ну вот, снова просвечивает шаринганом. Глаза бы поберёг… поберёг… Сакура едва не спрашивает: «а как у вас со зрением?». Хочется, но ситуация не располагает. Но тема интересная. Не зря ведь задумывается о том, как получить ринненган! В процессе и с шаринганом можно разобраться. От этой мысли внутренняя исследовательница в Сакуре мурлычет. — Я мог бы это проверить, — замечает он, склоняя голову набок. — Я Вас, значит, лечу, — Сакура ахает с трагическим лицом, — а Вы… а Вы… Вы! Меня приводят Ваши люди, по Вашему приказу! Я хотела жить одна и спокойно… я не просилась в ваш клан! А теперь… теперь… я… да как Вы… Может пугать и давить сколько угодно. Ему невыгодно выводить её из строя. Вдобавок он отлично всё вышеперечисленное знает, просто предпочитает не замечать. Уж не ему тут возникать, посмотрите-ка, в пыточную! Технически, он хорош. Практически… просто не с тем человеком связался, с кем не бывает? Он надвигается на неё тёмной фигурой, становясь тем Мадарой Учихой, от которого люди стараются отойти как можно дальше. — Я ни в чем не виновата, — она вздёргивает подбородок и смотрит ему в глаза. Лицо расплывается, но два красных угля горят так же ярко. Сакура прикусывает нижнюю дрожащую губу и упрямо смаргивает слёзы. — Ни перед Вами, ни перед кем еще! Вообще гражданские должны бояться додзюцу, как огня. Она решает списать бесстрашие на шок, на уверенность, что вины на ней нет, а значит, кары также не будет. Так-то она не планирует попадать в гендзюцу. Конечно, не стоит недооценивать Мадару Учиху, только не стоит недооценивать и её. Это не будет его ошибкой, с ней ошибся бы кто угодно. По-хорошему, это станет победой над ребенком. Сакура достаточно работает с Каварими и с Шуншином, чтобы извлекать из них максимум пользы. До лавров отца Наруто она не доходит только потому, что отвлекается… так и не вспомнить, на что. Перепрыгнуть расстояние, которое занимает десять часов пути, она не сможет. Это и не требуется. Сакура умеет перемещаться мелкими шажками и чередовать их с более внушительными расстояниями. Её клоны тоже. Вдобавок её клонов не отличить от неё ни с помощью додзюцу, ни с помощью физического повреждения. Радиус действия может разниться, но Сакура в настоящем теле может поддерживать несколько клонов в пределах Японии. Стоило бы прокачать, по-хорошему, но, как и до психиатрии, не доходят руки. Так если и гендзюцу: сбежать или углубиться ещё крепче? Если не бояться шарингана и знать, что им навредить ей будет сложно, он кажется красивым. Что-то в нём, делающем из Учих расшатанных людей, завораживает до восхищения. Глава клана моргает. Шаринган сменяется густой чернотой. — Запомни это, — предлагает Мадара Учиха, обдав леденящей аурой, но больше не хватает ни за подбородок, ни за волосы. — Если я поймаю на лжи ещё раз — ты пожалеешь. Ну кто она такая, чтобы запрещать ему попытаться? Сакура использует реакцию организма и игру слов, напрямую не подловит. Когда глава клана насыщается её испугом и собирается уходить, она всё-таки спрашивает: — Вы сказали «была»… она умерла? Он поворачивает голову. Из-за буйных волос сложно разобрать взгляд. Вообще по тому, как Мадара Учиха останавливается, можно подозревать недоброе. Например, Сакура вполне может узнать, что бабку Сенджу он убил своими же руками, а только потом начал копать под её ученицу. Молчание длится недолго. — Поселение вырезали. Нечем было откупиться от беглых шиноби. Тебе повезло. Ты сбежала вовремя, — он поворачивается к ней вполоборота. Сакура смотрит ему в глаза потрясённо. Переспрашивает. Не может всё быть настолько удачно. Ей чудится в долгом взгляде искра эмоций. Но голос Мадары Учихи не выдаёт владельца. Что бы он ни думал — Сакура всё ещё недостаточно разбирается в его мимике. — Это… нет, этого не может быть! — она медленно встаёт. — Вы что, Вы… нет! Там жили её родители, там жила её учительница, там она знала всех. Слёзы становятся ручьями. Она даже не моргает. Лицо подёргивается, стоит только вдохнуть. Зажав ладонями рот, Сакура трясёт головой. Тёплые влажные дорожки текут под ткань юкаты. Мадара Учиха в её глазах становится чёрно-синим пятном, ничем не отличимым от большинства Учих. Когда она кричит, он не шевелится. Ему нравится наблюдать? Он не может поймать её, но ему приятно видеть её такой — разбитой, напуганной, в отчаянии. Сакура безвольно сползает на пол, рыдая во весь голос. Она знает много о горе. Она переживает его столько, что не уверена в том, что может испытывать его в полной мере. То, что Сакура чувствует ярче всего, — ярость, любопытство и удовлетворение. Для горя она высыхает. Но Харуно Сакура, крестьянская знахарка, рыдает и кричит, потому что ей больно, больно, больно… Его фигура плавно растворяется в проеме дверей, а Сакура остаётся с собой один на один. Несколько секунд она размышляет, насколько это удобно — бросить её тут, раздавленную и рыдающую… Можно сказать, поставил на место. Как удачно она выбрала и крики, и слёзы одновременно. Мужчины не могут переносить то, что не позволяют сами себе. Идеально. А теперь, наверное, можно… Или нет. Сакура едва не закатывает глаза, когда слышит копошенье за стенами лечебницы. Пряча лицо в руках, она горбится и нащупывает уже тронутую струну. Мгновение — и помещение наполняется шумом. Сакура мгновенно оказывается в чьих-то руках. Она узнает Йоко по запаху. Листва и горькие травы. Женщина прижимает её к себе, укладывает лицом на грудь, но не шепчет, не успокаивает, только держит. Сакура содрогается у неё в руках, чувствуя, как слёзы впитываются в тёмную ткань. Худые, но сильные руки водят по её спине, сжимают затылок, похлопывают — женщины-Учихи привыкают к горю, каким бы оно ни было. Йоко худая и костлявая — сложно представить её человеком, уютно обнимающим другого. Но это то, что она делает. — Сакура-сан! — пищит Рей, видимо, только примчавшаяся. — Йоко-сан, что… — Все вон, — со сталью в голосе приказывает Минами. — Рей, воды. Они что, всегда вместе ходят? Шум утихает. Сакура слышит, как люди их оставляют. Йоко не реагирует на это — укачивает, как ребёнка, гладит, и ничего не остается, кроме как обнять её в ответ. От неё пахнет горечью и осенью, а кожа ладоней такая горячая, что тепло пробивается сквозь ткань юкаты. На спину, между лопаток, ложится третья рука. Минами неловко проводит ладонью по ткани и отстраняется. В том, как её нежат, греют и делят с ней горе, Сакура видит не слабость и не жалость. Это почти прошивает в ней брешь, а ведь она даже не чувствует боли. Её укрывают надёжным заслоном — человеческим телом. Женщины-Учихи, волевые и стойкие, делают то, что однажды делает Сакура — берут её эмоции в себя. А ведь Сакура совсем их об этом не просит. Кто в последний раз делал так для неё? Как давно это было бы ей важно? Сколько горя нужно вместить в себя сейчас, чтобы так выть? Возможно ли это? Но что об этом — сейчас плачет крестьянская знахарка. Дальше всё вертится слишком быстро. Ворвавшаяся в лечебницу Аи-сан охает, прихрамывая, взмётывает рукава юкаты в резком движении и во весь голос сообщает, что думает о «бестолковом мальчишке, которому бы язык прикусить и «спасибо» сказать». Есть подозрение, что всё это она может выплюнуть не только за глаза, а вполне себе в лицо. Сакура, которую Йоко с Минами возвращают в стоячее положение, почти ничего не видит. Глаза разъедает соль — для достоверности. Кто, если не женщины-Учихи, знают о горе все? Она покорно глотает воду, стуча зубами и дрожа всем телом. Надежные и обещающие тепло руки Йоко держат её за плечи, Минами — уверенно придерживают талию. Рей, которой места рядом не находится, наворачивает круги и поддерживает Аи-сан. — Отдохните Вы сегодня, Сакура-сан, — предлагает Минами, не сказать, что уверенно. — Ты права, девочка, — скрипит Аи-сан, называя девочкой точно не Сакуру. — Мы тут присмотрим. Деток сами понатаскаем, что, думаешь, мне научить нечему? Если оставить девочек на Аи-сан, как скоро они начнут брюзжать, смотреть из-под бровей и ругаться на главу клана? — Да-да, Сакура-сан, Вам бы… — бормочет Рей, явно не зная, как закончить предложение. Сакура всхлипывает — и рука Йоко на плечах сжимает крепче. — Вот что, — Йоко говорит резко, чем заставляет Рей замолчать, — тут присмотрят, Аи-сан своё дело знает. Вы, Сакура-сан, не обессудьте, но одну мы Вас не оставим. Знаю я, что это такое. Побудьте у меня — у нас большая семья, только рады будем. От неожиданности Сакура всхлипывает чуть резче, чем собиралась. В смысле? Когда она пытается вывернуться, демонстрируя сквозь всхлипы и шмыганье носом — стойкость, Йоко только уверяется в своём решении. Если у мужчин-Учих гиперфиксация на Сенджу, то у женщин-Учих гиперфиксация на принудительной помощи. Это объясняется просто — иначе выжить сложно. Взаимная забота и помощь — та сила, благодаря которой в тылу клана обеспечивается более-менее нормальная жизнь. Проще настоять на присмотре, чем вынимать из петли. В процессе встраивания Сакура думает не о количестве, а о качестве. Со временем позиции выровняются — это она знает. Но неужели так легко? Она либо переоценивает женщин-Учих, либо недооценивает свою способность очаровывать людей. Впустить чужачку в свой дом? Есть ли в этом умысел? Она подозревает, но полностью уверенной быть не может. Йоко гладит её по волосам, когда Сакура обнимает её крепко-крепко и сдавленно благодарит. Рей пытается влезть второй, но Йоко отсылает её спокойно и чётко. Похоже, что Рей обижается — её длинное лицо вытягивается ещё больше, а губы поджимаются точь-в-точь как у Аи-сан. Аи-сан одобрительно кряхтит, а Минами поддерживает вслух: — Йоко-сан права. Придётся что-то придумать с бельём…

***

На пороге их встречает дочка Йоко — в мать высокая и худая, с ранней сединой на висках. Её зовут Ари, и она очередная женщина-Учиха, понимающая слишком многое. Во внимательном взгляде узких туманно-карих глаз Сакура замечает сострадание. Слухи распространяются быстро. Сакура не успевает прийти в себя после насадного воя и слёз, как её умывают и усаживают за стол. Йоко, опустившаяся рядом, знакомит её с оставшимися членами семьи. Семья большая: зять, который на задании, дочка, двоюродная сестра и малыш-внук. Много Учих, готовых за ней присмотреть. Двоюродная сестра, Нара, подтверждает это вслух: — Быть одной Вам не стоит. В её резных чертах лица, ничуть не оплывших с возрастом, не находится ни тени расчётливости. Сакура сдавленно благодарит и прячет влажный взгляд. К ней на колени пытается забраться малыш-трёхлетка. — Рэнджи, — укоризненно говорит Ари, — разве можно так делать? Рэнджи прячется у Сакуры под рукавом, поблёскивая оттуда чёрными бусинами-глазами на мать. Сакура подёргивает кончиками губ, пытаясь ему улыбнуться. — Ты кх'асивая, тётя, — ребенок расплывается в улыбке, дёргая за яркую прядь и накрепко зажимая её в кулачке. — Рэнджи, — повторяет Ари, но внушительнее. Ребёнок мгновенно забирается обратно под рукав Сакуры. Сама она следит за этим с отстранённым любопытством, не реагируя и не пытаясь приструнить маленького Учиху. Он вписывается ей под руку и довольно сопит. Нара вздыхает, Йоко поджимает губы, а Ари уже не знает, как при гостье вежливо и внушительно одёрнуть сына. К их удовлетворению, Рэнджи выползает сам, но устраивается рядом с Сакурой. Она не против. Малыш отвлекает внимание на себя. День проходит едва заметно — то Йоко, то Нара, то Ари чем-то её занимают, а Рэнджи крутится рядом и с восхищением глазеет на её волосы. Так проходит несколько дней. Позже возвращается муж Ари — Аната. Это усталый и вымотанный человек, которому явно не хватает медицинской помощи. Сакура отмахивается от заверений, что он отлежится — и всё пройдет. Пока она разбирается с закрытым переломом и двумя сквозными ранами, Ари чуть ли не забирается ей под локоть. Карий туман радужки поблёскивает от слёз. Аната в конце концов просто притягивает её к себе, устроив рядом так, чтобы не мешать Сакуре. За тенью усталости — лицо старика, а ведь больше двадцати пяти не дашь. Он коротко острижен, одет в тёмное, как и большинство Учих, в ямочке подбородка — родимое пятно, а лоб испещрён рытвинами морщин. Ари держит его руку так, что белеет натянувшаяся кожа на костяшках. Сакура предупреждает: нужно быть осторожнее и дать организму восстановиться. Аната посматривает на жену и отрывисто кивает. Сообщает мельком, смотря в сторону: — Нет больше той банды. Слишком близко к нашим границам подобрались. Сакура опускает взгляд, рассматривая собственные не дрожащие руки. — Мадара-доно с Вами так не со зла, — добавляет Аната, и чувствуется, что говорить ему об этом неуютно. — Сами знаете — не Учиха Вы. Он всё был должен проверить. — Я понимаю, — кротко отвечает она, смотря теперь на колени. Горячая ладонь крепко сжимает её плечо. Подняв взгляд, Сакура смотрит на подавшуюся к ней Ари. Одной рукой та держит мужа, второй — Сакуру. — Вы, может, пока не Учиха, — тепло говорит она, — но сколько Вы для нас сделали. Мы благодарны. Мадара-доно бы Вас не тронул. Ещё бы — тронул! Она слишком ценный ресурс, чтобы попортить. И что значит «пока»?.. Нет, если и у них есть где-то дальний неженатый родственник, пожалуй, придется бежать. Предоставит ли ей политическое убежище Аи-сан?.. Только там не лучше — там внимательный и чуткий Акико. Он не выказывал никаких намерений, но Сакура, имея подозрение, знает, куда смотреть. Если быть честной, Акико из всех дядь, отцов и братьев ей нравится больше. Объяснения неожиданному «пока» Сакура не просит. Проще сделать вид, что не заметила, чем узнавать список тех, кто не против бы с ней размножиться. А каким же хорошим был план казаться на фоне местных женщин тенью…

***

Ещё несколько дней она проводит в мирной обстановке. Нара сдержанно охает над её волосами, подстриженными неровно и с парой тёмно-кончиковых прядей. Она недолго, но умело приводит срез в порядок. Позже Нара узнает, что Сакура слегка (не слегка) умеет играть в го. Так что вечера они проводят за доской в уютном молчании. Она в ответ учит Нару адаптированной версии шахмат, которую «подглядела» у наставницы. Вместо фигур приходится использовать камешки, на которых Аната нацарапывает обозначения. Как, всё-таки, удобно вышло с той бабкой… на неё можно свалить всё, и никто не проверит. Удобство скрадывает Рэнджи. Этот маленький хитрец липнет к ней всё время, что Сакура не занята с Нарой. Больше всех он опасается именно молчаливую тетю. Но вот когда она исчеза-а-ает… Сакура решает: проще плыть по течению. Поэтому малыш Рэнджи то и дело забирается ей на колени, под руку, за спину, пытается заплетать её волосы… Ари, когда Сакура и Рэнджи в пределах видимости, зорко следит за сыном. Нужно только намекнуть, что ребёнок мешается, это понятно. Впрочем, Сакура не против. Дети же отвлекают, да? С Ари это срабатывает. Но Ари, очевидно, решает нокаутировать — она набирает подручных материалов и одним свободным вечером садится рядом с Сакурой. Искусству икебаны тут учат основательно. Сакура же за длинную жизнь теряет желание удерживаться в рамках формы. Но они с Ари отлично проводят время. И, кажется, это успокаивает не только Сакуру… Даже Аната, достаточно скупой при ней на слова, принимает общение как обязанность и с усилием говорит о ядах. Оказывается, что вылеченный Сакурой для демонстрации метода человек — его друг. Вслух Аната не благодарит, но его усилия воспринимаются именно так. Сакура колеблется недолго. Они опекают её — и неважно, с какими целями. Ответить услугой на услугу не помешает и ничему не повредит. Она рассказывает Анате о том, как запустить сердце и откачать нахлебавшегося воды. Та самая первая медицинская помощь, которой она планирует сначала похвастаться, а потом уже применять. Мелочь, по сути, ведь научить можно большему (и более уместному), но… всему своё время. Она это выдает за разработку «Цунаде-шишоу» и учит Анату делать непрямой массаж сердца на Ари. Ари смущённо хихикает и краснеет. Позже Ари интересуется лечением чакрой, но из интереса, а не из попытки набиться в ученицы. До уровня Сакуры ей не подняться, а обучение такому без базы невероятно сложно. Слава местным Ками-сама, она это и сама понимает, так что объяснять не приходится. Йоко приспосабливает Сакуру к домашнему хозяйству и терпит крах. Сакура может в полевых условиях разобраться с множеством травм, её способности распространяются не только на чужие тела — ещё и на своё. Способность выжить практически в любой местности даже не суперспособность, а необходимый минимум, которым Сакура владеет в совершенстве. Она может организовать вооружённый налёт (предпочла бы организовать госпиталь), внедрение, освобождение, диверсию, многоступенчатый саботаж. Её навыков достаточно и для промышленного шпионажа, и для устранения высокопоставленного лица, и для операции по освобождению заложников с последующей зачисткой. Она — мультипрофильная специалистка с впечатляющим обычного человека арсеналом. От ювелирной нейрохирургии до вскрытия самых защищенных сейфов. Что в её специализацию не входит — домашнее хозяйство в такой древности. Сакура может многое приготовить, но тут её навыки в приготовлении карбонары, тыквенного крем-супа, стейка прожарки medium-rare или тако... бессмысленны? Японская кухня родная и привычная, но за столетия жизни она пробует столько всего, что возвращается редко. Поэтому Йоко приходится учить ее заново. В уборке она вполне способна дать фору любой клининговой команде — заметать следы умеет ювелирно. Присматривать за детьми? Почему бы и нет, она это и так делает. Умнее же исходить из способностей... Но Йоко это игнорирует, упрямо подвязывает Сакуре рукава юкаты и сообщает: — Выйдете замуж — благодарны мне будете. — Откуда у меня столько времени, — без особого желания спорить говорит Сакура. Йоко приподнимает брови с парой седых волосков. Предвкушая речь о роли женщины в семье, Сакура вздыхает. — Я же столько всего успеваю, — добавляет она и косится на очаг. — Девочек обучаю, лечу, пытаюсь что-то новое придумать… жены из меня не выйдет. — Это Вы так думаете, — с нежной ноткой говорит ей обычно сдержанная и невозмутимая Йоко. — Как найдете своего человека, так и будете решать. А пока… как Вы говорили Юи-тян? «Никогда не узнаешь, что тебе пригодится»?.. Женщина-Учиха делает то, что оказывается не под силу большинству мужчин, с которыми Сакура имеет дело. Она ловит её на слове. Ход нечестный, но Сакура его принимает. Впрочем, «принять» не значит «прислушаться». На что ей, живущей настолько длинную жизнь, может открыть глаза эта девочка? Но выдержки хватает, чтобы снисходительно не улыбнуться. Вдобавок на Сакуру льётся свет озарения: её взяли под опеку не потому, что Рей не справилась бы. Рей как раз бы справилась. Но Рей одна, а семьи Йоко — много. Одна Учиха не может произвести столько тепла и заботы, как пять Учих. У Сакуры до эпического разрыва времени и пространства мало опыта общения с Учихами. Представители этого клана сгинули, когда ей было то ли пять, то ли семь… нет, всё-таки надо было хранить дневниковые копии в печати. Вот что бы пригодилось! Куда там жёстким дискам с досье на всякий политический, бизнесменский и мафиозный сброд! Так вот, пять или семь, а после только трое травмированных донельзя выживших. Ну и четвертый где-то за их спинами. Вон, как раз её тут драконит. Сакура не уверена в том, какими они могли быть с близкими. Снаружи Учихи и тут, и там казались безнадежно суровыми, жестокими, строгими и иерархичными. Они были людьми, смотрящими свысока и не видящими дальше своего носа, а это при таком-то додзюцу! Пока кто-то стоял в очереди за критическим мышлением, они нагребали гордыни. Ей бы и не приснилось, что расположенные к кому-то Учихи могут согревать, а не жечь. Нелепо, но она испытывает некие угрызения совести. Когда Йоко прикладывает ей ладонь к спине, внутри растекается не тепло, а неприятный туман прохладцы. Сакура горюет недостаточно хорошо, но проблема не в этом. Она ценный ресурс, её нельзя попортить, поэтому глава клана ограничивается беседой, её нельзя даже погрузить в иллюзию — это отражается на обычных людях плохо. О ней выгодно тревожиться, её удобно утешать, к ней можно испытывать сочувствие. Сакура знает, как легко бывает кем-то манипулировать. Но с собой она так поступить не позволит. Может, они даже верят в то, что заботятся о ней — и все же это выгодно. А она чересчур стара, чтобы верить безоговорочно. Людям не свойственен альтруизм — вторичная выгода ищется даже подсознательно. К заботе приятно и легко привыкнуть, а дальше проснётся доверие, развернутся во всю мощь привязанности. Зная это, она подготовлена. Но даже знание не помогает принимать чужие усилия с насмешкой.

***

Она проводит так около недели. Демонстративно оттаивает, меньше «плачет» по ночам и вскоре смущённо признается, что хотела бы вернуться к работе. Больше всех сомневается немногословная Нара. Ари разделяет её позицию, но на сторону Сакуры встает Йоко. С ней никто не любит спорить, поэтому Сакура подозревает: когда Йоко состарится — станет кем-то вроде Аи-сан. — Нужно иногда немного покоя, — замечает Йоко, роняя слова в повисшую тишину. Сложно передать словами, насколько она права. Может, ее впихнули не для присмотра, а для психологического давления? Пять Учих — это слишком. — Я так вам благодарна, — признаётся она, опусти взгляд, — не могу передать словами. Умысел может быть любым, но они стараются о ней заботиться, за это можно поблагодарить честно. — Что ты, девочка, — надтреснуто шепчет Нара, обняв её, — мы всё понимаем. Мы знаем, что такое терять. Йоко за её спиной едва заметно кивает, во взгляде промельком замечается тоска. Они действительно знают об этом практически всё. Сакура обманщица. Что ей эти жизни, что ей эта забота, что ей эти Учихи… Она появляется тут случайно — что в прошлом, что среди Учих. Но время, проведенное в семье Йоко, заставляет Сакуру почувствовать себя неловко. Неловко. Только слегка, но сам факт! — Это так больно, — тихо говорит Сакура Наре в плечо, — терять. Уж она знает об этом больше, чем все Учихи вместе взятые. У неё есть пробелы — смерть детей (своих) она не проходит. Но масса опыта это задавливает. Если хочется вспомнить, она идет и достает из хранилища бумажные дневники. Наруто и Саске не могут впитаться в страницы, но Сакура читает — и они на недолгое время становятся её тенями. Она обманщица, развлекающаяся тем, что прикидывается слабой в мире сильных. То, что она делает, не одобрил бы Наруто. Он так и остался ребенком в некоторых вопросах. Саске, усмехнувшись, спросил бы: — Ты обманула мой клан? Ты? Их перерождения другие. Ни хуже, ни лучше — просто другие. Единственное прослеживаемое сходство — противоположность. Как черное и белое. Как вода и электрический ток. Как шоколадное печенье и молоко. Она привыкает их отслеживать. Иногда зря. Спасать перерождение Наруто бессмысленно. Он появился бы в мире спустя поколение. Но Сакура делает, что должна. И вот где она теперь. Не менее бессмысленно сейчас думать: кто бы как отнесся? Она вырастает и из одобрения, и из неодобрения. Она переживает всех, не стареет и не угасает, не коснеет и не регрессирует — Сакура ищет новое, открывает то, что раньше было невозможным и недопустимым. Это жизнь. Она жестока с теми, кто не умеет идти с ней в ногу. Сакура не допускает глупых ошибок и больше никого не жалеет, не спасает кого попало, не вмешивается. Есть исключения, всегда есть, одно из них — перерождения, а второе — дети. Любые. И женщины, ситуативно. Гуманизм. Но Сакура всё ещё человек. И ни сила, ни опыт этого не отменяют. (А иногда хотелось бы).

***

Когда она возвращается в свой маленький домик, Рей встречает её объятием. Сакура замирает у неё в руках, вдыхая запах чистых волос и, слегка, ромашки. Поздняя осень влияет на Рей негативно — та начинает шмыгать носом и щеголять красными температурными щеками. Но она отмахивается, мельком замечает, что лечится, и пересказывает все новости. Все, что Сакура пропускает. Уши трещат, но основной посыл понять несложно. О ней волнуются. Оказывается, столько людей хотело навестить её и что-то передать… — …но Мадара-доно запретил вас тревожить, — Рей хватает её за запястья и почти вибрирует от волнения. — Я так волновалась!.. Но Йоко-сан очень хорошая! Мадара-доно правильно сделал, что…. Сакура приподнимает брови. Рей медленно прикусывает верхнюю и нижнюю губу одновременно. — Вы как Аи-сан, — выкручивается она и нервно улыбается. — Как посмотрите… В том, чтобы определить созданную репутацию, Сакура определенно спешит. Взгляды Аи-сан в желаемый список, конечно же, не входят… Без зазрения совести Сакура списывает это на баланс между удобными и неудобными чертами характера. У бабки-знахарки-Сенджу можно было подцепить что угодно. А у Учих обжилась, расслабилась, теперь может и взглянуть, и пригрозить. — Мне очень приятно, — Сакура соглашается с полуулыбкой, которую можно расценивать, как угодно. — Что там о Мадаре-доно? Многозначительная пауза действует на Рей как экзорцизм. Она с удвоенным усилием кусает губы (уже по очереди, что прогресс), вибрирует телом ещё больше — вот-вот начнёт левитировать. Рей, кажется, готова вырваться и сбежать. Несмотря на то, что это она держит запястья Сакуры, а не наоборот. — Мадара-доно, — сдаётся она и наклоняется к Сакуре, чтобы говорить быстрым шёпотом, — приказал о вас позаботиться. Та-ак, Мадара-доно жульничает и делает два хода разом. Интересно, насколько он доволен двумя ударами в небо? Тем, что она срывается в истерику, Мадара-доно наверняка доволен — и зря. Сакуру Харуно, крестьянскую знахарку, это разбивает. О да, разбивает… Что делают разбитые люди? Либо разрушаются окончательно, либо ищут опору. Крестьянская знахарка, сбежавшая от ополоумевшей старухи, обманувшая смерть, принятая в клан, не согласится на первое. Сакура размышляет над этим с некоторым злорадством. Но только до осознания двойственности ситуации. Это вынуждает её всерьез задуматься о побеге. Как можно дальше от Учих с их заботой, теплом и высокомерием, за которым столько горя и столько умения взять чужое. Это горе делает людей жестокими и озлобленными, но ещё и чувствительными, и сопереживающими одновременно. От них нужно бежать. Сакура не может отвернуться от нажитого опыта. Какое ей дело до того, как они отзовутся на правду о ней? Нет, никто не узнает, сомнений нет. Но почему она вообще думает об обмане и о том, насколько правильно горюет? В том, чтобы встроиться, нет ничего о приручении. Ни Сакура, ни Учихи не являются кем-то ещё, кроме людей. И всё-таки между ними и Сакурой существует принципиальная разница. Время не останавливается для тех, кто не умеет его обманывать. Одной гордыней его не продавить. Так какое же ей дело? Именно Учихи тащат её сюда. Ну и что, что она поддаётся? Сакура берёт то, что дают, и выжимает из полученного пользу. Приручить кого-то — разве не интересно? Особенно если «кто-то» — клан Учиха. Интересно. Но насколько неприятно приручиться? В том-то и проблема. Не неприятно. Давно забытая часть Сакуры пробивается в мысли горьким вздохом. Она-то хорошо разбирается в том, как страшно бывает приручиться. Нет. Если в ближайшие полгода перерождения друзей не найдут её — она сбежит. Сбежит весенней ночью, может, подстроит смерть, может, просто растворится в бескрайних лесах. Горы? Тёплое море? Острова? Решит по дороге. И никаких людей. Никаких Учих. Всему есть предел.

***

Дети-Учиха бывают невыносимыми. Юи и Акане врезаются в неё двумя таранами. Если она думает, что сможет выдержать, то ошибается. Вынужденно накренившись к Рей, Сакура получает поддержку и возвращается в стабильное положение. Рей понижает голос и сообщает Сузу, собравшейся повторить номер: — Сделай это, и я накручу тебе уши. Подобравшиеся поближе Ма-тян и Саико обеспокоенно смотрят на Сакуру. Харука, пробившаяся в первый ряд, оттягивает сестру за рукав. Кимико и Кита подпирают ряды, но не пытаются прорваться. Юи стеснительно дёргает Сакуру за край юкаты и обнимает ещё раз. — Мы скучали, Сакура-сэнсей, — глухо сообщает она. — Очень-очень, — подтверждает Сузу. Лин, подошедшая последней, возводит глаза к потолку — и для этого движения она ещё не доросла. Сакура ей об этом не говорит, потому что спустя пару лет Лин отточит мастерство до идеала. Кто она такая, чтобы ей мешать? Йоко и Минами, устроившиеся удобно, сверкают загадочными полуулыбками. Йоко что-то нашётывает своей напарнице, и та проходит по Сакуре сканирующим взглядом. Хорошо, что можно отвлечься на детей. Но взгляд Сакура — на всякий случай — запоминает. Ученицы виснут на ней по очереди, обдавая детской тревогой, хрупкими домашними запахами и теплом. Рей следит за ними коршуном. Пора начинать урок, но девочки не отлипают и, перебивая друг друга, передают приглашения в гости от своих родителей, рассказывают, как они скучали, что проходили с Аи-сан и в чём преуспели. Сакура рада тому, что её телу около двадцати-двадцати одного. Будь она старше на десяток лет, у неё шла бы кругом голова. Она вежливо отказывается от всех приглашений разом, говоря о том, сколько у неё забот. Девочки разочарованно вздыхают. Акане прячет обиженный взгляд, а Лин даже дуется. Просчитав, Сакура обещает им всем: — В другой раз, солнышки. И чего стоим? Рассаживайтесь, сейчас проверим, чему вас учила Аи-сан. Аи-сан молча ставит перед ней кувшин непонятно чего. Только заглянувшая в лечебницу Сакура принюхивается. Похоже, что что-то успокоительное. — Семейный рецепт. Пей перед сном. И помни, что они теперь в лучшем мире, — буркает старуха и отворачивается. Сакура, затопленная чужой заботой, даже реагирует — обнимает её, вот до чего доводят Учихи. «Восстанавливается» она через возобновление деятельности: ведёт уроки, берётся вплотную за яды, приглядывает за Аи-сан и Рей. В расписание вклиниваются неучтённые переменные — приходится разобраться сразу с двумя роженицами. У одной ребёнок переворачивается, а у другой схватки, отошедшие воды и раскрытие шейки матки за две недели до срока. Муж первой благодарит Сакуру с дрожью в голосе, а сестра второй обнимает до скрипа рёбер и едва не рыдает в плечо. В близкий круг тут же вворачивается местная повитуха. Юраи-сан, умная и практичная женщина средних лет. Рей она нравится, Аи-сан относится к ней, как и ко всем — снисходительно и язвительно. Сакура уже в который раз замечает в повитухе усталость, приходящую от бессилия. Юраи-сан многое не может, но многого хочет для своих пациенток. Чтобы понизить уровень смертности при родах, Сакура думает, как бы тут изобрести кесарево сечение. Нет, она все еще не акушерка, но она — специалистка по практически любым видам травм. (В исключениях в основном психические). Перевернувшийся ребенок мог и не родиться. Если между взрослым и ребенком Сакура выберет ребенка, то между матерью и плодом она выберет мать. В клане Учиха у нее наполовину связаны руки. Да, оказывается, что она ученица Сенджу, но постоянные чудеса это не оправдает. Но Юраи-сан начинает задыхаться, когда слышит вопрос: а что, если разрезать женщину и достать ребенка? Тут, конечно, так делают. Но только желающие убить беременную женщину особенно жестоко. О спасении речь не идет. Отпаивая Юраи-сан водой, Сакура понимает, что это больная тема. Да и кто разрешит экспериментировать над беременными? Даже на эксперименты над отравленными приходится уговаривать. Нет, если однажды Сакура не сможет спасти двоих сразу, то попробует. Способ себя оправдает. Но и все же, кесарево приходится отложить до худших времен.

***

Худшие времена, как считают Учихи, наступают спустя три дня. Мадара Учиха, не размениваясь на такие мелочи, как временное перемирие или чьё-то мнение, кроме его собственного, втихую сговаривается с Сенджу. Объявляет он это сам, встает перед своим кланом, а не передает новости в чужие руки. Статная фигура в блестящем даже в утреннем тумане красном доспехе, выбивающаяся из темных фигур Учих. Мадара-доно говорит о том, как важно жить дальше и выживать, о жизнях детей и женщин, о том, насколько стоит их ценить. Слова «мир», «общее поселение», «время перешагнуть через вековую вражду» заставляют людей сначала замереть, а потом взорваться. Ликование стучит вместо сердца, и Сакура улыбается не просто лучезарно — мегаваттно. Сколько раз она проворачивает успешные операции по внедрению, но никогда так не радуется успеху. Это её прошлое, прошлое мира шиноби, а Мадара Учиха — будущий Саске. Будущее непредсказуемо — оно состоит из мельчайших деталей выбора, случайностей и человеческого фактора. И все-таки Сакура надеется, что Коноха не потеряет ни Мадару Учиху, ни его клан. Но мир вокруг бушует. Она проталкивается в первые ряды, пользуясь верткостью и компактностью тела, а в первых рядах оказываются шиноби и гражданские мужчины. Женщины подтягиваются к толпе гораздо позже, когда понимают, что речь не об очередном этапе войны. Сакура слышит их даже сквозь грохот мужчин: тонкие голоса, потрясенные восклицания, слезы. Эмоции. Для горя Сакура — высушенное дерево, но резонанс пробивает её грудную клетку. Смеясь сквозь слёзы, Сакура чувствует безмерное облегчение. Вмешиваться не придётся, всё сделали за неё. Но она в толпе потрясённых и бушующих мужчин. О, кому ещё не повезло больше! — Тебе не нравится, что я рада?! Мне больше не придётся спасать умирающих мальчишек! — кричит она в лицо мужчине, который громко и оскорбительно возмущается её радости. — Твои дети выживут, ты, идиот! Как ты смеешь об этом жалеть?! Кажется, она подцепляет у Учих кое-что коронное и высокомерное. Толпа вокруг гудит, но никто не пытается на нее напасть. (Зря, она бы позабавилась). Вокруг неё и кретина-Учихи образовывается небольшое пространство. Мужчины переговариваются, переглядываются, где-то на периферии Сакуре громко советуют замолчать, с другой стороны женским голосом советуют заткнуться уже советчикам. А главный возмущённый вспыхивает красным и ки. Он раскрывает рот, надвигаясь на неё. Сакура выбрасывает в его сторону руку с вытянутым указательным пальцем, останавливая. Мужчина от неожиданности замирает. — Как вы смеете об этом жалеть?! — громко и яростно спрашивает Сакура, смотря ему в глаза, и медленно поворачивается вокруг своей оси, чтобы захватить больше взглядом. — Это я объявляю время их смерти! Я не могу ничем им помочь! Я утешаю их матерей! Кто-нибудь из вас представляет, что такое родить ребенка?! А как потерять то, что вы выносили в себе?! Как вы смеете?! В ледяном осеннем воздухе её голос резонирует, гремит так, что стоящие вокруг мужчины содрогаются и притихают. Крестьянские девочки так не умеют, если не у кого научиться. Когда-то Сакура — такая крестьянская девочка. Она оттачивает интонации, мимику и движения так, что может несколькими лицевыми мышцами выразить всю глубину своего мнения. Чтобы воодушевлять и разъярять, ей хватает голоса. Учихи считают, что могут поставить её на место. Что же, им придётся узнать, что она умеет отвечать взаимностью. Вдобавок, тут глава клана с братом, при них ей ничего не сделают. И если эти двое не вмешиваются, значит, можно продолжать. Вне плана, но сами нарвались. Какой-то Учиха сплёвывает. Несколько презрительно цедят что-то неприятное, сзади кричат ей не лезть в чужие дела. Женские голоса врезаются в общий фон громким возмущением. Гул вокруг нарастает вместе с неподавляемыми эмоциями. Можно расслышать и поддержку, особенно от женщин, но доминирует неприязненное неодобрение. А тот, первый, приближается к ней вкрадчиво и медленно. — Да кто ты такая?.. — шёпотом, но так, чтобы слышали все, спрашивает он и насмешливо тычет пальцем ей в лоб. Его поддерживают насмешливым гулом. Во-первых, Сакура хлещет его по руке. — Я человек, без которого ты бы сдох! — во-вторых, звонко и во весь голос, чтобы срезонировало ещё раз, отвечает ему она и вскидывает подбородок. За спинами мужчин звучит многоголосое одобрение женщин. Между прочим, это правда. И напоминание об этом ему очень не нравится. — Да я тебя… — рычит он, надвигаясь. Сакура оскаливается так, что мужчина даже сбивается с шага. Кто-то усмехается, кто-то предлагает оставить её в покое, кто-то тихо переговаривается, но большинство молчат. — Безродная девка! — и он, побагровевший от ярости, желающий реабилитироваться в глазах товарищей, на неё замахивается. Краем глаза Сакура замечает протискивающуюся к ней Рей. — Не смей её трогать! — кричит она. — Рэнзо! — рявкают с другой стороны. Это Акико, вежливый и мягкий Акико, отшвыривает с пути замешкавшегося соклановца. — Не смей! В унисон с этим звучит короткий свист. Сакура вскидывается и не отводит взгляда, не сжимается ни на секунду, она стоит, такая же статная, упрямая, стойкая и бросающая вызов, как и женщины-Учихи. Она не успевает ни увернуться, ни отшатнуться. Хотя, конечно, не планирует быть ударенной. Свист прерывается другим звуком — звуком хрустнувших костей. Лапища, размером с лицо Сакуры, замирает перехваченной. Она делает шаг назад только потому, что защитившему её нужно пространство. Её просвечивают алым насквозь. Неприятно и приходится опустить взгляд, чтобы не быть бессмертной крестьянкой, смотрящей в шаринган. — И-и-изуна-сама!.. — хрипит мужчина. — Я… я… она!.. Изуна-сама переводит взгляд с Сакуры на нападавшего. Тот затихает мгновенно. Потрясающе, насколько быстро люди могут менять цвет лица. Изуна отшвыривает его хлестким движением и брезгливо отряхивает ладонь. Сакура посматривает в сторону главы клана. Он следит за происходящим, не мигая и не отводя взгляда, вокруг него медленно собирается ки. Пробившаяся к Сакуре Рей мгновенно оттягивает её в сторону и прижимается к ней боком. Когда по ним лазером скользит взгляд Мадары Учихи, Рей становится крохотной и дрожит, пока глава клана не находит другую цель. Между ними и действом встает Акико, прикрывая. Кудрявые волосы торчат во все стороны, похоже, как и волосы на остальных частях тела. Мужчина поворачивает голову, осматривает Сакуру цепко и бесстрастно. Кошачий уголок губ дергается. Сакура улыбается ему в ответ. — Кто-нибудь ещё, — Изуна медленно разворачивается, повторяя манёвр Сакуры, и обводит людей взглядом, — хочет её ударить? Мужчины-Учихи, гордые, высокомерные и презрительные, отступают. Плохо видно из-за Акико, но тот и не думает отойти в сторону. Замахнувшийся на Сакуру падает на колени. Над ними всеми неотвратимо виснет тяжёлая и тёмная энергия. — Кто считает, что она не права? — спрашивает Изуна и резко поворачивается к коленопреклонённому мужчине. Тот падает лицом в землю. Сакура прячет улыбку в плече немного расхрабрившейся и выпрямившейся Рей. Женщина-Учиха, даром, что пока маленькая — даже ки главы клана выдерживает. Она уверена, что мальчишка не вступился бы за неё ни при каких обстоятельствах. Но так уж совпадает, что Сакура права, срывает бунт и ставит на место одного из смутьянов. — Кто ещё не согласен? — негромко интересуется глава клана, складывая руки на груди. Его голос прокатывается над затихшей толпой громовым раскатом. Даже Сакуре кажется, что вот-вот на небе разветвится синяя вспышка молнии. (Должно быть в обратном порядке, но речь ведь об Учихах…). Люди — тёмные одежды и тёмные головы — движутся, шепчутся, опускают взгляды. — Кто смеет относиться так к своим детям? — Изуна Учиха вскидывает подбородок, и в его глазах искрит такая ярость, что люди делают ещё шаг назад. Нет, всё-таки если ты Учиха, то в чём-то запугивание получается лучше. Сакура не уверена, что у неё в этом теле получилось бы лучше. Тут даже ки не высвободишь… Те, кто поддерживали задиру, падают на колени. Хочется рассмеяться, но Сакура напоминает себе: ей вообще лучше смеяться поменьше. Но всё-таки! Изуна Учиха, защищающий её от удара после того, как она оскорбляет его соклановца… чудны дела твои, Господи. — Кто? — Изуна поворачивается снова. — Ну! Рей почти сползает на землю. Сакура опускается рядом, придержав, гладит и похлопывает её по худой спине — кости, одни кости. — Ты настоящая подруга, — шепчет она ей в пахнущие ромашкой волосы, — спасибо. То, что сказала бы крестьянская девочка. То, что разделяет и Сакура. Сколько смелости нужно, чтобы пойти против разъяренного мужчины? Сама Сакура не боится — что ей, она умеет случайно уворачиваться. Ряды движутся. Кто-то, пробравшийся к ним, опускается рядом. Ромашка смешивается с запахом горьких трав. Йоко сначала шлепает Сакуру по затылку, а потом обнимает и ее, и Рей. С другой стороны хватают за локоть. Минами смотрит со слезами на глазах. Обычно неприступно-спокойное изуродованное лицо кажется маской горя. Сакура встаёт, чтобы обнять её. Их окружает семья Йоко, и они невзначай оттесняют её от правящих братьев. Сакура сказала бы, что правящих братьев от неё. Вокруг становится больше людей. Она видит их, встающих рядом, поодаль, вокруг — это женщины. Недавние матери и женщины, потерявшие детей, женщины, детей которых Сакура вытаскивает. Есть и мужчины. Сакура слышит стук деревянной ноги, видит снова обернувшегося на неё Акико, замечает родственников учениц, мужчин, которым она спасла жизни…Так Сакура оказывается за стеной и под одобрительными и уверенными взглядами. — Если, — тихо говорит Мадара Учиха, но его голос остужает до трескучести и без того холодный воздух, — кто-нибудь попытается ей навредить… Кто бы это ни был… — Пускай не рассчитывает на снисхождение, — поддерживает и разрывает повисшую многозначительную паузу младший, — шкуру спущу. Как уютно быть полезной. Сакура едва не фыркает. И это мальчишка, не желающий слушать о её гениальной идее вытягивать яды из организма? Это его старшенький, совсем недавно припечатывающий её шаринганом? Сакура не видит их обоих, но чувствует, как их общая ки вспыхивает всего на секунду. Хватает, чтобы большинство покачнулось. Приходится быть в их числе и ухватиться за подставившую руку Минами. Когда ки гаснет, к людям возвращается дар речи. Толпа вокруг снова гудит, неоднородная и рассыпавшаяся на группы по мнениям. Сильный момент оказывается испорчен почти сразу. С руганью сквозь толпу пробивается Аи-сан... — Я так за тебя испугалась, ты, глупая!.. — в сердцах заявляет Рей, осмелевшая или обезумевшая. — Как так… Субординация? — Дура! — припечатывает Аи-сан, оттеснившая в сторону Нару. — Да он бы тебя в твою же лечебницу отправил! Посмотри на себя, щепка, а не девка! Удара бы хватило, ты, дурная!.. — Аи-сан, — мягко, но бескомпромиссно вмешивается Акико-сан, — достаточно. А кто-то ещё недавно юлил: «ну Сакура-сэнсей, ну ещё немножко, расскажите ещё немножко!». А кто-то — плевался от того, что ей приходится меньше спать из-за учебной программы. — А ты мне рот не затыкай! — рявкает Аи-сан так, что Ари подпрыгивает, а Йоко поджимает губы. — Ты сам где был? Почему за девочку Изуна-сама вступился?! Её вообще не волнует, что они в толпе соклановцев, что рядом Учиха-сама и Учиха-доно. Отчитать Сакуру на месте — святое дело. Сакура прекрасно понимает, что у обоих были равные шансы, просто Изуне повезло на долю секунды. Иначе, да, с Рэнзо разобрался бы Акико. Но теперь разницы никакой. Вдобавок, эффективнее вмешательство именно брата главы клана. Акико встал между ними чуть позже, чтобы не мешать показательному процессу. — Акико-сан это сделал, просто Изуна-сама оказался быстрее, — тихо и смущённо говорит Сакура. — Мне стоило поторопиться, — не соглашается Акико и виновато дёргает краями губ. Сакура думает, что влюбилась бы в него, будь ей действительно двадцать. — А ну-ка, — Аи-сан кряхтит и вдруг хватается за сердце, — ох… тьфу! Черти! Ты, паршивка, вообще молчи! Пришибли бы… ох… — Но не пришибли же, — вздыхает Сакура и подбирается к ней, чтобы оказаться в нужный момент рядом. Только бы инсульт не хватил… Но нет, какой там инсульт. — Никакого уважения к старшим! Когда тебя старшие поучают, смирно прими и прислушайся! А ты даже промолчать не можешь! — Аи-сан подбоченивается, смотря из-под кустистых бровей. — А ну-ка, дуй в лечебницу! А вы все, Мадара-доно хоть и всё сказал, но если узнаю я — потравлю! Что, думаете, побоюсь? Я старуха, детей вырастила, внуки есть, терять мне нечего! У неё мутные от времени глаза, но в них на мгновение сверкает что-то звериное. Содрогаются даже те, кто становятся рядом с Сакурой. Похоже, Аи-сан и в молодости была страшной женщиной. Сакура закашливается, пытаясь не расхохотаться. Потому что сквозь брешь между людьми, поверх голов, она замечает, как Мадара смотрит на бабку с одобрением. На этом местный бунт, собственно, и заканчивается.

***

Сакуру монополизирует Минами, ловко оттеснившая Йоко. Минами ей не выговаривает, только гладит по голове, как ребёнка, и уводит к себе. Пить чай. Чай переходит в обед, и Сакура оказывается в лечебнице только вечером. И то её провожают. К тому времени всё уже рассасывается. В лечебнице никого, кроме Рей и Аи-сан. Аи-сан упрямо не замечает Сакуру, делая вид, что крайне занята. Рей наоборот ластится и тревожно блестит глазами. Чтобы избавиться от обеих, Сакура решает навестить учениц. У них должен быть урок вечером, но будет только лучше, если пораньше начнут. Сосредоточатся на деле, а не на взрослых разговорах. Сакура планирует позаниматься с ними примерно до восьми вечера. Осень уступает октябрьскую прохладцу холоду ноября. Надо ещё проследить, чтобы хорошо разожгли очаг, а то простудятся. Эти дети так легко цепляют заразу… стойкие, конечно, быстро выздоравливают, но обучению это впрок не идёт. Сакура вообще-то ведёт уроки у себя дома. Но сейчас она слегка задумывается над тем, что царапнуло её еще при наборе в группу. Грамоте девочек обучали, но часть из них способностями не блистала. И, собственно, это уменьшает эффективность занятий, потому что ни прочитать, ни записать без ошибок, а там уже без понимания написанного или запомненного… Сакура не собирается их муштровать, она помогает аккуратно и в игровой форме, но это всё равно не ее работа. Детей обучают в семьях, но кто как. А что, если обучать их в одном месте? Чтобы желающие обучаться у Сакуры приходили подготовленными. Доделывать чужую работу ей не нравится. Нужно подойти с этим к главе клана… сплошная польза же! Не без нюансов окажется, естественно, это же Учихи. Но Сакура имеет суперспособность продавливать прекрасные идеи. К Мадаре-доно идти не приходится. Он появляется сам, окутанный запахом осени, с блестящей дождевой моросью в буйных волосах и с таким выражением лица, что Аи-сан тревожно вздыхает, но дёргает Рей за рукав. Мадара-доно пропускает мимо себя в сумрак две женские фигуры и плотно закрывает дверь. Впущенный в помещение холод льнёт к босым ногам. — Опять Вы это делаете, — замечает Сакура, занятая перебиранием инструментов. — Как они понимают, что нужно уйти? Сложно сказать, на что сейчас нацелен глава клана. Она может просчитывать, но после случившегося прогнозы разнятся. Тёмная и давящая фигура приближается к ней несколькими движениями. Сакура удивлённо поворачивается к нему и на всякий случай делает шаг назад, упираясь поясницей в край стола. Интересно, что не так? Нависший над ней мужчина перестает скрывать ярость. — Ты, самоуверенная соплячка, — рычит он так, что по позвоночнику идет огненная волна, — как только пришло в голову?.. А, ну конечно. — Как мне, безродной девке, — она убирает инструменты в металлический футляр, — пришло в голову оскорбить настоящего Учиху? Один скальпель уже в рукаве, если Мадара-доно попытается напасть — она сделает ему больно. Всё равно собиралась через полгода исчезнуть. Она разрушает часть образа. У неё сложно с привязанностями. Некоторые Учихи её бесят. Так почему нет? Можно ещё и скальпелем чакры добавить, если мало окажется. Взметнувшаяся ки придавливает к полу. Чтобы она ещё раз прикинулась слабой и хрупкой! — Ударите меня? — спрашивает Сакура устало и поднимает подбородок. — Давайте, никто не узнает. Пускай даст ей повод… Ки взрывается вокруг такой темнотой, что кружится голова. Не собирающаяся падать Сакура опирается об край стола обеими ладонями. Ненадолго. Ладонь сгребает ткань её юкаты и вздёргивает до треска. Оказавшись нос к носу с главой клана, Сакура замирает. У неё действительно скоплено много усталости, а ещё у неё в рукаве скальпель — худшая смесь для Мадары-доно. Чтобы не быть напуганной, Сакура решает быть борющейся и пытается разжать мужской кулак. Хотя бы расцепить пальцы. Может, оцарапать. Если ткань порвётся, у неё же под ней чёрный топ! Но ей не поддаются, только вздёргивают ещё выше. Его лицо близко. Слишком близко. С такого ракурса Мадара Учиха кажется красивым. Жестоко красивым. Кому-то, кроме неё, он казался бы пугающим. От этого тянет улыбнуться, жаль, что нельзя. Ки давит на неё как удвоенная гравитация. Чёрные глаза, в которых сложно что-то прочесть, наполнены таким количеством ненависти, что она кажется бесконечной. Это даже ошеломляет на мгновение. Сакура цепляется за его запястье, фиксирует взглядом и приоткрытые, как для рычания, губы со скрывающимися за ними белыми отсветами стиснутых зубов, и напряжённую челюсть, и бьющуюся на виске тёмную жилку. Удивительно, как в нём соседствуют такие эмоции и практически безупречное владение лицом. Он смотрит ей в глаза, и от этой близости что-то накаляется между ними. Замершая Сакура ждет хода, планируя действовать по ситуации. — Ударить тебя? — медленно перебирая и роняя слоги, переспрашивает он с такой живой злостью, что активируются все инстинкты. — Стоило бы! О, ну конечно. Сакура собирается предложить это ему во второй раз, но он взглядом заставляет её закрыть рот. Хорошо, она подождёт. — Если бы нас там не было… Если бы ты, — встряхивает как куклу, — сказала это ему тут, при этой старухе и служанке… что бы он с тобой сделал? Кто бы ему помешал? Ты поставила бы на место его, а он поставил бы на место тебя! И что мне пришлось бы сделать? Убить его за это? Попытавшаяся вцарапаться ему в вены на запястье Сакура обмякает. Даже задумывается: действительно, что? Комизм ситуации доходит до неё медленно. Потрясённый смешок вырывается из неё сам собой. Она смеётся, не имея сил остановиться. Её обжигают ненавистью ещё раз перед тем, как оттолкнуть к столу. Сакура чуть не сползает на пол от смеха. Удерживается чудом, похлопывает себя кулачком по груди, чтобы отойти, но прекратить не может. Убьет он! Соклановца! Из-за неё! Как же! Аха-а-а!.. Она, морщась и сгибаясь пополам от хохота, старательно держит комментарии в себе. Только не в слух, только не вслух! От того, как он перемещается, инстинкты встают на дыбы. Всего один большой шаг — и только разогнувшаяся Сакура вжимается поясницей в край стола, даже отклоняется назад. Ну нет, скальпель всё ещё в её рукаве… — Закрой рот, — ки вздыбливается вокруг него иглами. — Забыла, кто ты? Как смеешь так себя вести? Похоже, отсмеяться не выйдет. — Простите, Мадара-доно. Как я могу забыть, — дыша как можно медленнее, отвечает ему Сакура устало. — Я крестьянская безродная девка, я помню, Мадара-доно. Секундное отражение эмоций в мимике — лицо Мадары Учихи вздрагивает. Словно используя это, как топливо, он снова жжёт её и ки, и горячей ненавистью во взгляде. Снова становится тяжело дышать. Хочется уже от него отделаться. Что его так раздражает? Дело не может быть только в едва заметной дозе почтения. Честно говоря, у неё нет к нему никакого почтения. Возможно, он это чувствует? Нет, в этот раз Сакура действительно позволяет себе больше, чем стоило бы. Окажись она менее ценной, может, Мадара-доно и убил бы ее после первого смешка. Поставил бы, так сказать, на место. — Помни это, — он опирается об столешницу, оказываясь над ней, — если хочешь остаться с языком. Я спущу это тебе только раз. Ты, похоже, не в себе. Отравить его, что ли?.. Ещё немного этого пренебрежения и идиотской гордыни напополам с субординацией — и она подумает об этой возможности. Слишком много стараний прикладывает, чтобы поставить её на место. Нет бы заняться чем-то более полезным, а он пугает крестьянок. По делу, но всё-таки... Смотреть ему в лицо и видеть такую чёрную ненависть, которую не объяснить, неприятно. Она делает столько для его людей, а получает это? Естественно, Мадара Учиха её не попортит, может, только попытается. Но такое отношение раздражает. Он больше, сильнее, опаснее и жёстче, в отличие от её нынешнего тела и личности. То, как он нависает, дыша глубоко и тяжело, действительно заставляет подобраться. Но Сакура знает: если он попытается её ударить, даже не собираясь этого делать, она успеет ударить первой. В её рукаве скальпель, на её стороне опыт, эффект неожиданности и умение выводить противника из строя. Зная всё о травмах, имея её возможности, Сакура может убить его даже без скальпеля. Безболезненно или, наоборот, крайне мучительно. Сейчас она не скована истощением. Мадара Учиха может остаться без языка сам, и, между прочим, она запоминает эти его угрозы. Ему ещё аукнется, пускай подождёт. — Ты поняла меня? — он сдавливает не её горло, а подбородок, но всё равно до синяков. В чёрных глазах мелькают нестерпимо яркие искры эмоции. Нет, всё-таки, что с ним не так?.. Расстояния между ними почти нет. Ещё немного — и он прислонится к ней бёдрами. Нет, он её не тронет, Сакура ему нужна. Повода не будет. Но хочется помечтать, как она вырвет ему сердце одной рукой. Много крови, разорванные ткани, вывороченные кости... Самое то, чтобы показать, кто есть кто. — Ваша милость безгранична, Мадара-доно, — Сакура использует шёпот, потому что ответить звонко — это навлечь ещё один раунд пояснений, кто она есть. — Знай своё место, — он отталкивает её подбородок, вынуждая поймать баланс и всё-таки соприкоснуться с ним бёдрами. Сакура опирается локтями о столешницу, дыша с трудом от толкнувшегося в груди раздражения. Пауза длится недолго, раскалённая, яростная, тёмная. Мадара Учиха рассматривает её остекленевшим от чего-то взглядом, дёргает носом — вздрагивают и расширяются ноздри, проводит ненавидящим взглядом по подбородку, по сбитой юкате. Он резким движением отшатывается от неё, источая удивительную концентрацию презрения, и быстрым шагом вырывается из лечебницы. Не было ничего проще, чем сломать ему позвоночник — все обстоятельства на её стороне. Но она не поддаётся скользкому импульсу, как и всегда. Возможно, стоит это сделать. Мадара Учиха до сих пор угроза миру шиноби в будущем. Убить его — это совместить приятное с полезным для любого, пережившего Четвертую Мировую. Сакура переживает её давно. Вся ярость и ненависть, пронесённая ей во времени, давно тухнет. Она изначально не планирует его убивать. Да, он причинит людям в будущем боль, многих убьет, многих будет использовать как расходный материал — это будут друзья и знакомые Сакуры. Он может сделать это вне зависимости от любого её решения или исправления прошлого. Вероятность в процентном соотношении не на стороне лучшего исхода. Но что ещё сделает Мадара Учиха, так это преподаст им урок. Благодаря его угрозе, скрытые деревни в будущем сплотятся и встанут плечом к плечу с бывшими врагами. Как сейчас Учихи встанут плечом к плечу с Сенджу. Вековая вражда снова не будет иметь значения. И мир после этого станет чуть лучше. Мадара Учиха преподаст им урок. Ценой многого, но он на её памяти так уже делает, и для неё умершие из-за него люди мертвы заранее. Достаточно исправлений. Сакура не имеет отношения к божественным силам. Она просто живёт потому, что этого хочет. Шиноби сотрутся из времени, как и их гремевшие и омытые славой и страхом имена. Все умрут, кто-то быстрее, кто-то медленнее, не на войне, так на задании. А Сакура не борется с мельницами. Больше нет. Она не станет бороться ни за спасение Мадары Учихи, ни за спасение друзей. У неё есть желание подтолкнуть людей к миру. Но это сделано за неё. Теперь дети будут умирать реже, а матери перестанут рыдать у неё на руках. Почти все получают то, что хотят. Ну а те, кто против… Эволюция и естественный отбор с этим разберутся.