метод пристального взгляда

Сон, тот, который не даёт погрузиться в темноту полностью, то и дело дает просветить сквозь себя звуки и прикосновения. Так просыпаешься посреди утра, ожидая будильника и задрёмывая в этом ощущении. Хочется заворочаться, забиться под одеяло, скрыться от этих просветов, утечь в темноту — к бесконечности, где нет ничего: ни ощущений, ни усталости, — и отдохнуть уже… Сакура спит долгое утро, в которое к ней постоянно приходят, будят чакрой, шелестят голосами, расталкивают ткань и заставляют замерзнуть, потом, конечно, греют — одно прикосновение, возвращающее в темноту. Ей это не нравится, она переворачивается с бока на бок, беззвучно ворчит, смутно требует, чтобы оставили уже в покое. Она хорошо поработала, ей нужно отдохнуть, у неё потом занятия, девочки, отвар со старухой… сколько можно будить? Просветы всё чаще дергают её из дрёмы, изобилуют теплом — кто-то очень настойчивый приходит и греет ладонями так, что тело расплывается воском. Приятно, но слишком быстро кончается, да и спать мешает… Сакура ёжится от грубого прикосновения к шее, мягко вздыхает, когда по телу бежит волна тепла, нащупывает чужую руку, бормочет: или отстань, или посиди спокойно. Рука не дёргается и не выскальзывает, поэтому можно ещё подремать. Следующее прикосновение пропитано холодной чакрой, и Сакура ворочается, раздражаясь, видит только цветные пятна сквозь тяжёлые веки. Над головой течёт речь, смутная и журчащая. Можно провалиться в забытье снова. Но Сакура, у которой накапливается достаточно неприязни к будящим её людям, рвётся из дремоты упрямо и с намерением вышвырнуть возмутителей спокойствия. И доспать! Когда у неё получается, а свет обнимает её всю, сливаясь из цветных пятен в поток, сначала больно. Сакура пытается дёрнуть тяжёлой головой, вздохнуть, активировать самодиагностику, поднять руку и стряхнуть лежащие на лице волосы, заодно приготовиться атаковать… но единственная попытка натыкается на пустоту. Пульс подскакивает, и ладони на её животе прижимаются сильнее. Она панически прощупывает резерв, но никакой ошибки нет — пустота. — Вы в безопасности, всё хорошо, вам ничто не угрожает, — советует кто-то голосом, совсем не похожим по тональности на тот, которым обычно начинают давить. — Постарайтесь не тревожить зазря очаг, поняли? Хорошо, беззвучно отвечает Сакура и жмурится. Жмурится ещё раз. Слишком светло. — Что с ней? — второй голос она узнаёт с усталостью, которая появляется заранее, и вот им можно допрашивать. На преобразование при пустом резерве можно не надеяться. У неё всегда есть крохотный запас чакры на этот случай, но она оставляет этот крохотный запас в крови ребёнка, которого пытается спасти. Можно дотянуться до Бьякуго-Но-Ин, но это крайний случай. Сакура экспериментирует с Бьякуго-Но-Ин лет до… возможно, сорока? Длинная жизнь — это только побочный эффект от попытки не платить за используемую силу годами жизни. Сначала она даже не понимает, до чего дошла. Решив проверить, насколько печати может хватить, Сакура доживает до седин всё такой же молодой и здоровой, чем коробит одного знакомого Цунаде-шишоу… как же его… змеиный Саннин? Что-то на… А, Орочимару. Седины так и не наступают, если только самой не захочется состариться или заиметь седину без побочных признаков возраста. Когда эксперименты превращаются в один большой, длящийся до сих пор, Сакура решает, что Бьякуго-Но-Ин для случаев, когда выжить без мгновенной регенерации и преобразования одновременно невозможно. Цунаде-шишоу использовала её для поддержания молодости, Сакура превосходит шишоу и использует печать для поддержания жизни. Никакие Учихи не заставят её тревожить неприкосновенный запас по мелочам. С теми мальчишками она способна… а что там насчет мальчишек, кстати? Спросить бы, но сил на голос нет. Сакура чувствует слабость такой мощности, что тело ощущается погружённым в мёд или смолу. Гравитация безжалостно вжимает в футон, двигаться бессмысленно. — Мадара, как ты думаешь, что с ней? — сердито спрашивает первый голос, теряя мягкость мгновенно. — Сакура-сан потратилась начисто, чудо, что вообще дотянула. Недели для восстановления недостаточно, это же не твой резерв… Поселившись неподалеку от будущей Конохи, Сакура решает, что не хочет иметь облетевшее окрестности имя, но вот, пожалуйста, с ней случаются Учихи! Конечно, ещё вопрос, кто с кем случается, но тенденция чудес не радует. — Тратится так, как будто резерв как раз мой, — едко отвечает Мадара-доно, споря с кем-то, кого Сакура подозревает в принадлежности к Сенджу, к одному определённому Сенджу. — Уже не в первый раз. Да. И уже второй раз она вспоминает на примере, что такое гражданское тело. Выбрала же на свою голову… хотела быть безопасной, слабой и демонстративно прозрачной? Ну вот, пожалуйста. Озаботиться этим до прихода Учих она даже не подумала, а потом было уже поздно. Зато при побеге сплошная польза, кто может представить, что она способна снести их поселение контролируемым землетрясением? — И как давно был второй раз? — Хаширама становится серьёзнее и недоверчивее: сердитость исчезает и вовсе, уступая место профессиональной медицинской подозрительности. Слабое тело как ограничение способностей не даёт Сакуре ни разглядеть вторую легенду мира шиноби, ни даже ответить, что от прошлого раза она оправилась. Но, к её удивлению, это ни пугает, ни заставляет напрячься — едва чувствуемый запах мокрой древесины и земли, идущий от тела, находящегося рядом, успокаивает. — Месяц… может, полтора, — вместо неё отвечает Мадара-доно сдержанно и спокойно, чем внезапно оказывает приятный контраст. Пусть слышать от Хаширамы Сенджу что-то, напоминающее тон Цунаде-шишоу, невыразимо тепло. — Сакура-сан, а до этого Вы так тратились? –переключившись, мягко и участливо интересуется Хаширама и убирает ладони с её живота. Она шевелит губами: нет. Сакура чувствует себя ребенком, обнаружившим, что до взрослых ему ещё далеко. Неприятно и предсказуемо, вдобавок взрослые знают, как она себя чувствует. Так нападут? Сакура всё ещё не видит чрезвычайной физической опасности прямо сейчас, а прогнозов для применения Бьякуго-Но-Ин мало. Нет, если сильно припечёт, конечно… но лучше обморок, чем объяснения с возможным членовредительством и парой самоубийств. Об неё, мало того, что не отошедшую от всплеска эмоций, так ещё и невыспавшуюся, самоубиться проще простого. Даже Мадаре-доно, что бы он о себе не мнил. Ей хватит и прикосновения. Кто не поддержит падающую женщину, недавно спасшую двоих детей? Натаскать чакры из Бьякуго-Но-Ин она успеет, нужно только сориентироваться. Шорох около правой стороны тела она слышит как-то мутно. Клонит в сон, и даже мысль, что к ней подходят — и это не участливый Хаширама Сенджу — не отгоняет сгущающуюся усталость. Да, сориентироваться будет сложнее… — Вам предстоит долгое восстановление, — мягкое прикосновение убирает волосы с лица. — Мадара, Сакуре-сан нельзя оставаться одной, напрягаться и оказываться под давлением. Как приятно общаться с вежливым и воспитанным человеком. Хоть про беспомощность он мог и не упоминать, слишком уж на благодатную почву зерно… — Она будет усердно и покорно лечиться, — без ожидаемого раздражения дает за неё обещание Мадара-доно, и в его голосе звучит насмешка. — За ней хорошо присмотрят. Да, скорее всего, в пыточную её попробуют запихнуть попозже, когда она сможет говорить. Если запихнут, тут же у всех шаринганы… Так, подождите. Сакура прокашливается, ворочая сухим языком во рту, бормочет едва слышно: а как дети? — Дети? — непонимающе переспрашивает женский голос. Как неудобно быть действительно гражданской. Женщина не выдает себя ни звуком до этого. На упрямстве Сакура промаргивается до состояния, в котором может смотреть из-под полуопущенных век. Свет — жёлтый, рассекающий полусумрак — оказывается почти ночным. Но даже в нём видны очертания Хаширамы Сенджу. Сгорбленная фигура, замершая по левую сторону, светлые одежды, тёмные волосы, послушно лежащие на плечах и спине, открытый и внимательный взгляд. Блик золота на карей радужке. Сердце при сокращении на мгновение разрастается до размеров грудной клетки и бьётся об рёбра. — Раненые дети, — подсказывает Хаширама и ободряюще прикасается к плечу Сакуры. — Вы сделали для них больше, чем мог бы кто-нибудь ещё. Они восстанавливаются под присмотром нашего ирьёнина. Не тревожьтесь об этом и отдыхайте. Позже… я хотел бы поговорить с Вами о методах. То, как Вы восстанавливали потерю крови, было чудом. Навыком и наработанным умением искать выходы. Но лучше бы ему об этом не знать… Сакура пытается разглядеть его лучше, игнорируя фигуру главы Учих, нависшую с правой стороны. Мадара-доно не утруждается тем, чтобы присесть и не напрягать хрупкую гражданскую грозной позой — скрещённые на груди руки и поднятый подбородок. Как не чувствовать себя при этом образцом в чашке Петри? Мадара-доно хорошо освещён сбоку, зато Хаширама в тени — жёлтый свет создает мерцающий ореол над головой. — Я должен принести извинения за действия моих соклановцев и за последствия. Этого не должно было случиться, — Хаширама прикасается к ней снова, и от этого тепло. На мгновение глава Сенджу ощущается стариком, плечи опускаются ещё ниже, придавленные потолочной темнотой, а скрытое тенью лицо, кажется, становится горестным. Хлопнув ресницами, Сакура пытается восстановить цепь событий и нащупать пропущенное зерно. О каких сокла-а-а… Она конденсирует взгляд на Мадаре Учихе и пытается настроить фокус. Получается слабовато, но глава Учих выглядит нечитаемо, смотрит на неё мельком. Сакура думает, что меньше всего Мадара-доно хотел бы, чтобы она разговаривала с его лучшим другом. Возможно, как раз потому, что может всплыть, откуда она «появилась», кто её «учил» и чему она может «научить» сама. — Вы не обязаны перед ней извиняться, — женщина, стоящая позади Хаширамы второй тенью в помещении, говорит это с пренебрежением, составляя конкуренцию Мадаре-доно, только в другой номинации. Сакура кожей чувствует, как начинает формироваться вокруг Мадары-доно угрожающая энергия. — Наш ирьёнин почти умирает, вытаскивая пострадавших от ваших соклановцев, — в комнату вплывает мрачный (даже не нужно рассматривать) Изуна, не давая брату придавить женщину ки и весомыми аргументами с традиционным «как ты смеешь». — Придержи язык. Да тут политика... — Они отступники! — холодно отвечает женщина, повернув голову и, похоже, смерив Изуну взглядом. — Хаширама-доно и так делает вам одолжение. — Одолжение? — переспрашивает её Изуна и подходит ближе к брату, позволяя своей ки проявиться. — Мы получаем наше по праву!.. — Хватит, — приказывает Хаширама. — Мадара, держи ки при себе. Тебя, Изуна, это тоже касается. Тока, — и снабжает паузой. — Командуй своими, Сенджу, — холодно предлагает ему уязвленный Учиха-младший. — И мы получили только четырёх вместо пяти! Несмотря на сопротивление и демонстративный укол, отток его ки ощущается спокойствием. То, как пропадает угрожающая аура вокруг Мадары Учихи, Сакура отслеживает с облегчением. А Мадара-доно сегодня то ли в духе, то ли слегка не свой. Учитывая, что в духе его, наверное, никто не видел, Сакура ставит на второе. — Да как ты смеешь… — шипит Тока. Дипломатия. Хаширама поворачивается к ним корпусом. Мутный отсвет ложится на оливковую кожу, и Сакура чувствует, как в солнечном сплетении скручивается спазм. Она не может ни вдохнуть, ни выдохнуть без звука, диафрагма сокращается, удерживая внутри всё, что хочется отпустить. — Достаточно, — густой и раздражённый голос главы Учих влияет на неё почти успокаивающе. — Помните, где находитесь. Поговорим о выдаче позже. Сакура рассматривает полупрофиль Сенджу Хаширамы и чувствует потерю так остро, будто она случилась вчера, будто это надрезало её только-только, даже кровь ещё не прекратила сочиться. В груди схлопывается вакуум, так тело удерживает звуки внутри. Она видит легенду, человека, изменившего время, перекинувшего тень через безмерную пропасть, чтобы однажды она стала мостом. — Сакура-сан, — встревоженно зовёт её Хаширама, совсем непохожий на Наруто, но вызывающий больше тоски, чем будущее перерождение Саске. По телу снова течёт холодная медицинская чакра. Лицо Хаширамы скрыто в тени, но Сакура видит достаточно, чтобы сдавливать себя и не позволять всплеску эмоций её поглотить. — Что не так? — фигура справа шевелится. Сакура закрывает глаза, чтобы не выдать себя их блеском, дышит струйкой, уговаривает себя: это не отголоски, я же знаю, я вижу то, что хочу, так и работает эффект подтверждения, не он, просто такой же тёплый… — Постарайтесь успокоиться, — чакра гаснет, и сканирование прекращается, а прикосновение из профессионального становится успокаивающим. — Сакура-сан, Вы в безопасности, Ваши подопечные в безопасности, нет причин так волноваться. Конечно, беззвучно произносит она занемевшими губами. Она может любить Саске, может испытывать глубокую и почти дочернюю привязанность к Цунаде-шишоу, только Наруто — это другой уровень, его необязательно любить, чтобы так реагировать, но Сакура любит. Не так, как Саске, потому что та связь — ядовитая, неправильная, выросшая из детства и не прервавшаяся вовремя, оправдывающая что угодно и разрушающая. Наруто служит противоположностью: от него тянет теплом всю жизнь. Теплом и одиночеством, которое не скрашивает ни признание, ни дружба, ни сама Сакура, а она старается. Удивительно, как в нём, ребенке с бездной внутри, вырастает эта сила — греть других, но не себя. Люди обречены на одиночество, но не на такое, такое даже не разглядеть. Сакура знает, куда смотреть. И Хаширама Сенджу, человек, имеющий семью, лучшего и слегка заклятого друга, будущее и мечты — одинок до прозрачности. Сакура, разглядевшая это даже полуслепыми — по сравнению с прошлой неделей — глазами, получает удар. Она не костенеет, не замирает во времени, но в нужных местах наращивает панцирь. К сожалению, он рассчитан на другие нагрузки, а не на резкие дежавю, от которых и тепло, и больно. Если от будущего Саске она не чувствует почти ничего, то будущий Наруто сжимает её сердце. Нет, в нём от Наруто почти ничего, он другой, но, вырастая, Сакура становится чувствительной к теплу, а не к холоду. Решив отвлечься, она анализирует: выдача. Речь идет о выдаче участников? Похоже, назревает казнь. Сакура хотела бы на это посмотреть. У неё есть большие сомнения, что хоть один из отступников младше лет восемнадцати-двадцати. И неужели Сенджу выделили ирьёнина? Оставили в клане Учиха? Нет, если Мадара-доно врубил своё обаяние, накрыл возмущающихся ки и пригрозил спустить шкуру, а скорее всего, так и было, по-другому и случиться не могло. Только почему ей занимается Хаширама Сенджу?.. Мысли текут и сбиваются. Неслучившийся выплеск эмоций истощает её. Даже моргать становится сложно. Голоса отдаляются, и Сакура решает не сопротивляться. Она слышит достаточно, получает новости о пациентах и удостоверяется, что просыпается не в пыточной. (Хотя ещё не вечер). Она зябко ёжится и тут же оказывается придавлена остывшим одеялом. Звуки шагов растворяются в тишине. Но Сакура умеет считать и знает, что Мадара-доно всё ещё по правую сторону. Сейчас он ей ничего не сделает (вообще-то, самое время), беспокоиться не о чем. Движение воздуха прикасается к лицу. У ещё одного, только человеческого, прикосновения мотивы не настолько ясные. Но Сакура не сопротивляется и не напрягается, сейчас она неуязвима, даже если совсем не смягченная ладонь ложится ей на шею. Импульс — и Сакура вздыхает, раскрывая глаза. По телу покалывающей волной расслабленно струится тепло. Вот как ещё можно использовать стихию огня? Мадара Учиха почти убирает руку, когда Сакура поворачивает и чуть наклоняет голову, чтобы ткнуться в его ладонь щекой. Она уверена, что он замирает на мгновение. Если это не попытка её расслабить, а потом раздавить, хуже не будет. Если попытка — ну, Сакура умеет терять сознание. — Ещё, — почти одними губами просит она, чувствуя, как лицевые мышцы растирают движением нежную кожу по грубой мозолистой. Больше тепла — быстрее заснёт. Может, хотя бы на сутки, а дальше восстановление заработает в полную мощь. Удивительно, но Мадара-как-ты-смеешь-доно не убирает руки. Новая согревающая волна похожа на погружение в тёплую ванну после холодного дня. Сакура чувствует, как голова тяжелеет и как гравитация вдавливает её нижней частью лица в мужскую ладонь. Ещё одну он даёт без просьбы. Сакура не видит его, потому что веки смыкаются, но благодарно шевелит губами, чувствуя правыми краешками шероховатости чужой кожи. Не то чтобы ей это действительно так надо, но становится приятно использовать самого Мадару Учиху как обогреватель. Вдобавок сам предлагает. Сквозь мутную воду наступающей дрёмы его голос звучит гулко. Сложно разобрать, чего он хочет, и она даже не пытается и проваливается в вязкую, но уютную и греющую темноту.

***

Следующее пробуждение наступает медленно, но неотвратимо. Воздух вокруг лица — единственное, что не укрыто тканью — холодный. Сакура чувствует правым боком чужое тело и, плавным и осторожным движением повернувшись, вжимается носом в пахнущие ромашкой волосы. Рей постанывает во сне как котёнок, прижимается спиной сильнее, раскрывшаяся и дрожащая. Сакура возводит глаза, но не к потолку, а к стене, к которой лежит головой. Так, а она же не дома… Рей, замёрзшая, шмыгающая носом, мгновенно впитывает тепло и ищет больше. От теплого к холодному. Сакура, подумав, принимает стратегическое решение и пристраивается к её спине грудью и животом, накидывает на них одеяло и зарывается носом в приятно пахнущие жёсткие пряди волос. Почти получается задремать, пока за дверьми комнаты что-то не шуршит. Рей натягивается как струна мгновенно, садится — Сакура уверена, что проделывает это она с закрытыми глазами — ойкает и поворачивается. — Сакура-сан, — тонко и на одной ноте пищит она и обнимает накрепко, — Сакура-сан, как мы волновались, Сакура-са-а-а-а-ан… Решившую захныкать служанку Сакура проворно вжимает себе в стык шеи и плеча, потому что от тонкого звука начинает пульсировать голова. Рей принимает это за заботу и рыдает всерьёз. Как же сложно с впечатлительными детьми. Проще не становится — в комнату влетает Минами. Вот кто тащит к себе Сакуру! Женщина явно просыпается только что, даже волосы не пытается пригладить. Поймав взгляд Сакуры, она сначала опирается рукой об край дверного проема, потом выдыхает медленно-медленно, берёт себя в руки и расправляет плечи. — Прекрати голосить, — приказывает она, подходя и отдёргивая Рей. — Помоги Сакуре-сан, а я позову, — тонкие черты её лица, и без того искажённые, будто сводит судорогой, — Сенджу. Сенджу, возможно, тот самый ирьёнин, решает Сакура и тщетно пытается подняться на локтях. Все силы уходят на обезвреживание Рей, поэтому она едва не падает обратно. Служанка воспринимает приказ как приказ и подхватывает под плечи, помогает сесть. В проёме мелькает худощавая и нескладная фигура. Сакура сталкивается взглядом с почти подростком, долговязым, удивительно светловолосым (каштановые!) и большеглазым. Тот расширяет глаза — тоже светлые, скорее карие, чем чёрные. — Куро, доложи Мадаре-доно, — приказывает Минами, очевидно, заботливому сыну, зачесывая распущенные волосы назад. — Бегом! Сакура почти улыбается от совпадения. Рей не отстаёт от неё ни на минуту. Когда Минами исчезает, она смотрит напуганно, блестя влажными глазами, почему-то мнётся. Сакура наслаждается последними минутами спокойствия, зная, что позже на неё насядут. Чакры всё ещё нет — вместо резерва та же пугающая пустота. К слову… Делая вид, что почёсывает плечо, Сакура нащупывает только обнажённую кожу. Топа, конечно, нет. Интересно, кто переодевал, что сделал с одеждой и перерыл ли её гардероб. На последнее — да, а вот остальное… Сакура готовится к вопросам и к потере сознания, так, на всякий случай. Лишний раз дёргать печать не хочется. Как только Рей созревает, в комнату вплывает сначала Минами, а потом и ирьёнин. Ирьёнинша. — Меня зовут Чин, я осмотрю Вас! А в глазах — благоговение. Ирьёнинша Сенджу, да? Сенджу из неё… по сравнению с тем, какие байки тут о них ходят, Чин-сан — крольчонок. Она не выше Сакуры, такая же пальцем перешиби, с пшеничной копной волос, убранной в косу, и с мягкими кудрявыми завитками у висков. Улыбающаяся и скрадывающая этим острое личико, Чин не кажется враждебной. Комната вслед за ней наполняется людьми. Внимательный Акико улыбается Сакуре тонкой и ободряющей улыбкой, сглаживающей его напряжённость. Вот кто присматривает, чтобы этой злобной и кровожадной Сенджу местные не попытались возместить случившееся с теми детьми. — Мы очень волновались за Вас, — он смотрит кошачьим прищуром. — Юи почти к Вам пробралась. — «Почти»? — Минами выгибает бровь, приобретая устрашающий вид. Акико досадливо морщится, что забавно сочетается с его внешним родством с семейством кошачьих. Рядом с ним стоит более напряжённый и уж точно не собирающийся улыбнуться мужчина. По светлой одежде, серо-зелёным радужкам и каштановой шевелюре, собранной в хвост, Сакура определяет в нём Сенджу. Логично, кто же отпустит к кровникам свою ирьёниншу без сопровождения. Интересно, а как главы кланов на это договариваются? — Юи очень любопытная и умная девочка, — Акико чуть наклоняет голову, смотря Минами в глаза. Чин старательно их не слушает — кладёт ладони на солнечное сплетение Сакуры, сканирует достаточно профессионально для ирьёнинши в эпоху Сенгоку Джидай, приподнимает светлые брови. — А ещё Сузу, близняшки и Акане, — решив разбавить напряжение, тонким голосом добавляет Рей. — С их родителями я уже поговорила, — с явным удовлетворением отвечает Минами, складывает руки на груди. — Ну, что с Сакурой-сан? Чин качает головой. Кончик её косы почти щекочет Сакуре плечо. За энергетической диагностикой идёт сбор анамнеза. Под взглядами Учих, концентрирующих в воздухе давление, даже Акико нехорошо сужает взгляд, Чин бойко задает стандартные вопросы. Сакура отвечает: да, слабость; нет, встать не могу; да, не в первый раз; да, знала об опасности, но останавливаться было нельзя. Последний вопрос Чин не совсем относится к сбору информации по теме, но Сенджу так трогательно ищет что-то на лице Сакуры пытливым взглядом, что не ответить ей сложно. — Вы не должны были выжить, — Чин говорит это аккуратно и в то же время сочувственно, блестит карими глазами. Сакура сдерживает желание закатить глаза. Она столько раз не должна выжить, начиная от своего возраста и заканчивая работой в разных условиях, что одним разом больше, одним меньше. Напарник Чин покашливает, смотря в спину ирьёнинши неодобрительно. На его узком и выразительном лице читается: лучше бы молчала. Непохоже, что Чин умеет ощущать такие взгляды, или просто прикидывается. Она трактует молчание Сакуры по-своему: — Хаширама-доно вытянул Вас с того света. Теперь Вам придётся долго восстанавливаться, Вы же… не… — она слегка заминается, видимо, пытаясь быть тактичной. — Не шиноби, — подсказывает ей Сакура и придерживает вскинувшуюся, как принявшую это за оскорбление, причём в свою сторону, Рей за запястье. — Вы любому шиноби жару дадите, — заступается вслух, раз не удалось принять грозную позу, Рей, косясь на Сенджу с неприязнью. — Кто бы ещё так смог? — Никто, — соглашается Чин, но на неё не смотрит, только на Сакуру. — Вы не могли этому научиться. Не… не уверена, что кто-нибудь ещё так делает. Сакура бы удивилась, если бы делали. Напарник-Сенджу скрещивает руки на груди и увеличивает концентрацию осуждающей энергии во взгляде. Чин только плечом дергает. — Это моя разработка, — Сакура вздыхает и жестом просит Рей помочь подняться. — Спросите Изуну-сама, он был свидетелем. Я… я не уверена, что смогу сейчас описать принцип… Извините, Чин-сан. Если теоретически, стоит ли ей запустить изменения сейчас? Чтобы, чуть что, прострелить Мадаре-доно… ну, что-нибудь. Примчится же сейчас, требовать и ругаться. Убить его сейчас — похерить назревающий мир. У неё есть стойкая уверенность, что Изуна вполне может пойти по пути старшего брата… «Изуна-сама» действует почти экзорцизмом. Чин сникает, чему Рей довольна по самые уши. Промолчавшая все это время Минами покашливает. У её неодобрения пробивная способность гораздо выше, чем у безымянного напарника Чин-сан. — Если это всё, — ледяно вежливым тоном говорит она, — вы можете вернуться к пациентам. Чин-сан, уютный кролик, поднимает бездонно-карие глаза и смотрит на Минами так, будто вот-вот активирует шаринган — немигающе и в упор. Сакура ёрзает, чтобы устроиться удобнее, опирается о Рей, которая мгновенно укутывает её в одеяло, и решает наблюдать. — Хаширама-доно приказал заботиться о Сакуре-сан. Вы можете сделать это лучше меня? Напарник-Сенджу прочищает горло, явно пытаясь на что-то намекнуть, но Чин-сан явно намерена игнорировать его до победного. Минами не отводит взгляд, изгибает тонкую бровь острым углом, рассматривает неожиданно зубастую Чин-сан как сквозь лупу, с отстранённой брезгливостью, будто та — особенно неприятное насекомое. С особенностями её мимики выглядит это устрашающе. — Вы сделали на сегодня достаточно, — в громогласную тишину вкрадывается Акико, как всегда тактичный и вежливый даже с кровницей. Удивительный человек, как только вырос таким в среде, где «как ты смеешь» используется на все случаи жизни. Рей вздыхает так, что Сакура понимает: на этом поле боя схватка не кончается уже который день. Но непохоже, что Чин-сан готовится сдать позиции. Интересно, насколько Чин-сан ладит с бабкой Аи… — Это мне решать, — отрезает Чин-сан, обернувшись на него. Акико становится мужчиной-Учихой — леденеет и пропускает сквозь себя как ток — яркое и резкое раздражение, как и случается с многими людьми, пытающимися урезонить других и скрывающих собственные эмоции. Молчаливая схватка длится ровно до тех пор, пока все присутствующие не ощущают жуткую энергию. — Мадара-доно, — Минами устремляет взгляд к появившейся в дверном проеме фигуре, — нам уйти? Рей на секунду сжимает Сакуру в руках, будто хочет обнять, но не решается. — Я ничего им не сказала, — едва слышно выдыхает она Сакуре в ухо, — мы так волновались… я скажу Аи-сан, она уже Вам столько восстанавливающей дряни наварила! Не сказала что? Сакура подозревает, что некоторую часть её подозрений можно отодвинуть. Скорее всего ту, в которой замешано белье. Это было бы подозрительно, если бы Рей с тихого шепота не рванула в крещендо. Морщась и щуря один глаз, Сакура похлопывает её по спине, скользит ладонью по рассыпанным по ткани волосам. Рей, словно получив разрешение, всё-таки её обнимает. Мадара-доно следит за этим сверху вниз с ледяным высокомерием. Сразу видно, что человеческие слабости для людей, а не для Учих. Минами дёргает Рей за собой, Рей осторожно косится на Акико, который уходить не хочет. Минами дёргает и его, только взглядом, и они всей компанией исчезают за считанные секунды. Остаётся только напарник-Сенджу и Чин, которая замирает, смотря с сомнением, тихо спрашивает: — У Вас есть силы говорить? Она заглядывает в лицо, наклонив голову набок, так, что вьющиеся пряди щекочут ей бровь. Её напарник снова прочищает горло, только настойчивей. — Иди, Сенджу, — неожиданно мирно говорит Изуна, появившийся из-за плеча старшего брата. — Ей больше не нужна твоя помощь. — При всём уважении… — Чин-сан поворачивается к нему, и на лице, оказавшемся к Сакуре вполоборота, морозится дымка упрямства. — Вернёшься позже, — перебивает Мадара-доно и снисходит до вербального выражения неприязни, с таким тоном не поспоришь. Даже удивительно, какой глава клана сегодня терпеливый. Чин-сан мягко надавливает Сакуре на плечи, укладывая на футон, и накрывает бережно. — Сакуре-сан нельзя волноваться, — она встаёт и складывает руки на животе, вежливо кланяется правящим братьям и выходит с прямой спиной. Напарник, определённо напряжённый до предела присутствием двух сильнейших Учих, с облегчением скользит за ней. У Чин-сан хватает самообладания смотреть на Учих, пререкаться с Учихами, держать спину и одёргивать Изуну-сама… Да, Хаширама знал, кого сюда отправить. Интересно, когда Изуну-сама кто-нибудь в последний раз одёргивал? Свой опыт Сакура аргументом не считает — у неё тонны такого опыта. Одним маленьким и наглым Учихой больше, одним меньше… — Передай Хашираме, чтобы прислал приличного ирьёнина, — предлагает Изуна брату, так и не шевельнувшемуся. — Её либо убьют, либо попытаются. Нет, всё-таки, как она уживается в лечебнице с Аи-сан? Мадара Учиха, разглядывающий Сакуру ещё не прищуром, но уже почти, переводит немигающий взгляд на брата. Несколько секунд между ними длится безмолвный разговор, в конце которого Изуна судорожно дёргает кожей на переносице, пытаясь не сморщиться, сжимает челюсти, но плавным движением исчезает за дверью. Сакура уютно устраивает руки на животе и готовится к тому, что её попытаются раздавить. Ей не нравится ситуация: собственное положение, предстоящее юление, выворачивание и выкручивание. Чин-сан, зубастый кролик, права: нужен отдых, а вот стресса стоит избегать. Мадара Учиха — синоним кортизола: по делу только иногда. Мадара-доно прислушивается к чему-то и только после делает несколько нарочито медленных прогулочных шагов. Гулять ему до края футона, как бы не хотелось показать, что он может на неё наступить. Сакура знает эти игры. Даже потрясающей харизме Мадары-доно не хватит, чтобы заставить её испугаться. Крестьянская знахарка же смотрит на него растерянно и удивлённо. Он останавливается около плеча, чересчур близко к голове, чтобы кто-нибудь остался расслабленным. Сакура поворачивает голову в его сторону, выдерживает паузу и осторожно спрашивает: — Что-то с теми детьми? Но Мадара-доно не даёт подсказки, не реагирует эмоционально (от него и не ждёшь), зато спрашивает с расчётливо отмеренной насмешкой: — О них волнуешься? Затравка хороша. Сакура вздыхает. Она внезапно чувствует всё наоборот — себя старой и дряхлой взрослой, которая рассматривает ребенка, пытающегося с ней играть. Чувство удовлетворения не приходит. Старость проявляется не болью и не дискомфортом — усталостью. Апатичной и бессмысленной. Так и должно быть, она ведь буквально выгорает, нет ничего удивительного в том, чтобы сейчас лежать без сил. Даже если её собирается допрашивать — какой это раз? — Мадара Учиха. — Я хотела, чтобы они жили, — она не может набрать сил для скрытия безмерной и пронизывающе холодной усталости, той, которая приходит с опытом. — Как часто мне нужно напоминать, что ты не Ками-сама? — он чуть прищуривается. — Это были даже не твои дети. Гулко ударившая в такт с пульсом ярость не поднимается волной, но слегка смывает апатию. Даже находятся силы, чтобы приподняться на локтях. — Это были де-ти, — тихо-тихо, едва на грани слышимости, выговаривает по слогу Сакура. — Отравленные и раненые дети. Не мои, но чьи-то. Перекорёженный женский хрип кажется эхом. Сакура отодвигает видение в сторону, не давая ему силы. Мадара Учиха, сам того не понимая, раздувает ей нужный импульс. А может, и понимает, только всё равно просчитывается. — Дети, — медленно говорит Мадара-доно, — за которых ты боролась больше, чем за взрослых. — Если бы Вы были на моём месте, — она делает акцент, — поняли бы. Дети должны иметь шанс вырасти. За ними ва... наше будущее. Целое мгновение дарит ей искру удовольствия: Мадара Учиха сжимает челюсти. Намёк он понимает. — Как я должен это понимать? — Я хотела их спасти, — повторяет ему Сакура, делая вид, что ответный намёк промазывает. — Делаю, что умею. — Твоё место, — он закладывает руки за спину и криво приподнимает угол губ в почти презрительной усмешке, — накладывает ответственность. О тебе заботятся, тебя вытаскивают раз за разом, тебе прощают то, что не простили бы другим. Как думаешь, почему? Потому что она заслуживает это. Но сложно не догадаться, к чему он клонит и за что сейчас её зацепит, думая, что она у него на ладони. Всего-то деревенская девчонка, пары минут в гендзюцу — станет сговорчивей. Никто и слова ему не скажет. Покачают головами и предпочтут не вмешиваться, Мадара Учиха в своём праве, а у неё тут прав и нет вовсе. Приняли ведь из милости, а милости — бывает — заканчиваются. Тем более, что сейчас из Хаширамы, сжатого чувством вины, можно выбить себе в клан ту же Чин-сан. Местные пошипят, но привыкнут. — Я хочу помочь, — думая, сколько раз ей это повторить, отвечает она. — Ваши люди заботятся обо мне, а я забочусь о них. — Так помоги им — позаботься о себе. Всех ты не спасешь, — Мадара Учиха решает нависнуть над ней ещё внушительней и опускается на одно колено, опирается об него локтем. Серьёзное вмешательство в личные границы тела. Мог бы быть серьёзный дискомфорт, но она решает: не сегодня. Едва-едва справившаяся со слабостью Сакура упрямо держится на локтях, хотя тело тянет вниз. Она смотрит ему в глаза — пускай подозревает до конца. Чёрные радужки, неразличимые зрачки — взгляд человека, который ищет. Их необязательно спасать, можно ведь не отправлять туда, где они могут умереть. Мадара-доно настроен на удивление мирно, не хочется получать раунд противостояния прямо сейчас. Сакура не собирается обманываться: он ударит, просто выжидает момент, даёт ей поверить — её не тронут. Мадара Учиха сложночитаем, к нему нужно привыкнуть и провести рядом много времени, которого нет, чтобы замечать укрытое за слоем первого лица. Да. Но Сакура встречает таких людей, не настолько сильных и могущественных (по сравнению с ней сейчас), и всё равно прячущихся за холодом и бесстрастием. Нужно иметь терпение и фокусироваться на самом уязвимом месте. Есть что-то ироничное в том, что уязвимое место Мадары-доно — глаза. К слову, буквально, он наверняка теряет зрение быстрее, чем хочет. Хочется спросить: Мадара-доно, запрещаете мне умирать? Мадара-доно как раз копит раздражение. Всё, что может в нем разглядеть Сакура, это тёмная и нехорошая искра. Раздражение звучит логичнее всего. Она уже полминуты смотрит молча. — Я должна была дать им умереть? — спрашивает напрямую, подняв голову. — Никто не обвинил бы тебя, — Мадара Учиха повторяет ей её мысли, только вслух. — Все возможности имеют предел. Ты не Ками-сама. Естественно, имеют, но он просто не знает, насколько далёк её предел от предела тела. Кружит, кружит… Когда там уже клановый лес после допроса: кто она на самом деле, как этому учится, насколько старуха-Сенджу была могущественной? — Я не Ками-сама, Мадара-доно, — Сакура соглашается с ним легко, но позволяет металлу в голосе проявиться. — Раз уж они не собирались вмешиваться, кто-то должен был. Вы сказали, — она горбится, проседает, опускает взгляд, — никто бы не обвинил? — Кто бы посмел? — он говорит это резко, так, что хрупкому телу становится некомфортно. Знаменитая проблема вагонетки. Сакура может поступиться парой, десятком, сотней ради спасения большинства, но это опыт, от которого хочется отмыться. В молодости хочется спасти всех. Тогда верится — найти выход возможно. Нет ничего правильнее, чем желание вытащить столько, сколько можно, без потерь. Но чаще всего есть цена. Мадара Учиха готов её заплатить — дать двум мальчишкам, отправленным со взрослыми, умереть. Она понимает, могла бы и принять, если он сам бы не боролся за слом системы, где дети идут в расход. Бытие главой клана иногда граничит с проблемой вагонетки. — Мадара-доно, Вы знаете, когда их принесли… Вам стоило посмотреть на них, — Сакура дёргает плечом, упрямо упираясь ладонями в покрытый тканью футона пол, и медленно чеканит, — и посмотреть на мать одного из них. Она кричала так, что сорвала голос до хрипов, сбросила двух мужчи… — Это не твоя забота, — Мадара Учиха даже не пытается её дослушать, зато давит, резко и жестоко. — Из-за твоего упрямства люди терпят Сенджу рядом с этими детьми. Эти дети, — он рывком поддергивает её к себе за край спальной юкаты, — пострадали от дезертиров Сенджу. Потрескивание ткани сопровождается всплеском ярости. Ну вот, пожалуйста, ещё одно вовлечение, что ты будешь делать! Схватившаяся одной рукой за мужское запястье Сакура впивается в него ногтями и подтягивается сама — таким же рывком, чуть ли не сталкивается с Мадарой-доно носом, звонко предлагает ему в лицо: — Так приходите в следующий раз! Скажите их матерям: она не может их спасти! Она полезнее живой! А вы нарожаете ещё! Оказавшееся так близко лицо становится похожим на звериное. От ки мутнеет в глазах, но в этот раз Сакура не собирается сжиматься и прикидываться. Ей многого не нужно — пусть попробует навредить. Пусть только попробует… нет, не убьёт, но Мадара-доно на всю жизнь запомнит, что такое — ударить ирьёниншу. Сориентируется как следует! Её швыряют на футон. Больно приземлившаяся Сакура вскидывается, пытается приподняться на локтях, набирает нужного количества злости, чтобы запустить печать… — Закрой, — вспыхивает шаринган, — рот. Кто ты такая, чтобы… — Не я отправила их туда! — всё так же звонко и зло напоминает она. — Жертвуйте, кем хотите, но не смейте требовать этого от меня! Адреналин творит чудеса с возможностями тела — удается снова подняться. За это она заплатит мощным спадом, да. Мадара Учиха, со звериной яростью на лице, вынуждающей мимику застыть, будто наталкивается на стену. То, сколько в нём эмоций, выражается сгустившейся энергией. Побелевшие губы медленно расходятся в оскал. Когда ки снова окутывает её волной, тугой и злой, Сакура вздыхает, чувствуя, как сокращается сердце. Задрав подбородок, она смотрит с такой же яростью во взгляде — непоколебимой, ледяной и глубокой, как смотрела бы не крестьянская знахарка, а именитая хирургиня. Грудь снова сдавливает, только сильнее, гораздо сильнее. Когда она понимает, что это не влияние ки, боль догоняет её одним ударом, и в левой стороне груди как разрывается пуля. Удушливая и наполненная иррациональным ужасом волна обрушивается на голову. Сакура пытается вдохнуть, цепляется за ткань юкаты на груди. Ком в горле вязнет намертво. Мадара Учиха с остекленевшим от ярости лицом предлагает ей не прикидываться. В дверной проём кто-то заглядывает, и глава клана стекленеет всей фигурой. Все звуки, кроме шума крови и стука сердца, расплываются — не удаётся разобрать, что хочет вторгнувшийся в комнату человек. Она уверена, что кто-то кричал. От проступившего ледяного пота колотит. Ком в горле идет ниже, вызывая тошноту. Качнувшаяся в её сторону фигура вызывает ещё одну вспышку паники. Нерационально. Она не какая-то… Не какая-то… Обжёгшие шею пальцы прощупывают сонную артерию. Разрывающая боль не прекращается и не прекратится, а мощный приступ тревоги только расширяет ощущения… Она не может отдышаться, мир меркнет. Когда всё, включая нависшее над ней лицо, растекается, Сакура рывком пытается активировать Бьякуго-Но-Ин. Но тело, дурацкое, слабое, гражданское тело, реагирующее на перегрузку инфарктом миокарда, предупредительно вышвыривает Сакуру из сознания.

***

Третье пробуждение радует её бездонной слабостью и навязчивым солнцем в лицо. Рядом знакомо охают и зовут Минами-сан, Аи-сан и Чин-сан разом. От Рей так ноет голова, а от звука голоса Аи-сан хочется забиться под одеяло и прикинуться мёртвой… Сообразить ещё один инфаркт? А ещё хочется выгнать всех и как следует отсмеяться: Учихи доводят её до сердечного приступа! Пока Сакура пытается прийти в себя, около неё собирается целый консилиум. Чин-сан пропускает её через диагностику, Минами сдержанно предлагает ей быть поосторожнее, а Аи-сан, не размениваясь на вежливость, сообщает Сакуре, кто она есть. — Дура! — припечатывает Аи-сан, мечущая из глаз молнии. — Как в голову пришло! Вырвет же язык сгоряча, что делать будешь?.. Похоже, Акико среди них нет — он бы уже унял эту сволочную бабку. Да и кардиолога бы… Сакура планирует добраться до Мадары-доно в случае побега, несмертельно отравить и устроить ему инфаркт подручными средствами. Для полноты ощущений, так сказать. — Аи-сан, сейчас не лучшее время…. — Минами старается быть непредвзятой, но видно, что думает так же. — Аи-сан, — резко осаживает Чин-сан, задрав подбородок, — Сакуре-сан нужен покой. Покой! Её сердце не выдержало! Мадара-сама не прислушался ко мне, и Сакура-сан чуть не умерла. Если бы не вмешательство Хаширамы-доно, неизвестно, очнулась бы она! Теперь мы не знаем, сколько времени понадобится для восстановления и сможет ли она восстановиться полностью. Вы понимаете последствия? Застывшая Аи-сан покрывается пятнами, сереет, выдыхает сквозь затрепетавшие ноздри, вдыхает ртом и собирается показать Чин-сан её место в пищевой цепи. Она даже рукава поддёргивает. На Чин-сан это не действует никак — и зря. Аи-сан обещает всем, кто попытается тронуть Сакуру, отравление. — Вы её слышали, — говорят от двери. — Хотите шуметь — делайте это на улице. Ей нужен покой. Аи-сан смотрит на Изуну с такой яростью, пробившейся сквозь выдержку, что тот напрягается. Минами и Рей, не вмешивающиеся, но наблюдающие с опаской, одновременно опускают веки. — Благодаря кому ей нужен покой, ты, щенок, — едва слышно говорит Аи-сан, и от ее голоса воздух сгущается. — Натащите сюда лиходеек Сенджу, своих же не жалко! Перепуганная Рей вжимает голову в плечи. Минами закусывает изуродованную шрамом нижнюю губу. Только сейчас становится заметно, что ни напарника, ни надзора рядом с Чин-сан не наблюдается, и зря, кстати. — Сакура-сан недостаточно пострадала? — прорезает сгустившуюся тишину, в которой Изуна теряет все краски на лице от ярости, Чин-сан. Сакура решает, что сейчас самое время — и болезненно вздыхает, закрывая глаза. Давление — Ками-сама, эта старуха может прижать ки — опадает тут же. Кинувшаяся к ней Рей прощупывает пульс, руки Чин-сан снова прогоняют сквозь ткани порцию холодной медицинской чакры. Как удобно, когда есть кому лечить кроме неё. — Выйдите, вы мешаете, — в Чин-сан просыпается злобный кролик, ки не давит, но заставляет напрячься. — Сакуре-сан нужен покой. Она будет рада увидеть всех вас вечером. — Изуна-сама, — Аи-сан переходит на нужный уровень субординации, но только не тоном, — а проходимка эта ещё больше не навредит? Чин-сан игнорирует клевету с профессиональной невозмутимостью. Рей над головой Сакуры вздыхает, и Сакура подыгрывает: тоже вздыхает. Чин-сан вообще-то права, восстановление для такого тела — долгий процесс, но для неё это преимущество. Хватит восстановившегося резерва, чтобы надуть Учих и сбежать, если понадобится. — Помощь Чин-сан — жест доброй воли главы клана Сенджу, — обрубает Изуна, и без того злой, но про «как ты смеешь» в сторону бабки даже не заикается. — Решаете оспорить решение Мадары-доно? Вы её слышали. Слышать-то слышали, но поддаются с неохотой. Аи-сан, похоже, решает это припомнить, причём всем. По Минами-сан так и не скажешь, но она тоже недовольна. Изуна выставляет всех, даже Рей, которая бормочет что-то о посильной помощи. Чин-сан провожает её взглядом, полным плохо скрываемого удовлетворения, но Изуна указывает на выход и ей. Чин-сан смотрит на него так, как в прошлый раз на Минами, бездонно и тяжело. Изуна, по сравнению с ней, высокий и внушительный, но даже он на мгновение подёргивает кожей на переносице. — Я проверю детей, — сдержанно снабжает взгляд уступкой Чин-сан и плавно встает. Изуна отступает, давая ей пройти, и старательно скрывает острую неприязнь. Чин-сан оборачивается на Сакуру и поддерживающе улыбается. — Учиха-сама, Сакуре-сан действительно нужен покой. Второй приступ она не переживёт. Я знаю, Ваши люди не послушают меня, но, прошу Вас, донесите, — говорит она спокойно, не требуя, но и не давая повода думать, что в этом вопросе рассматривается другое мнение. Если это камень в огород Мадары-доно, то долетает прекрасно. Похоже, Чин-сан отменно пользуется привилегией «не трогать — она лечит». Изуна игнорирует с невероятным старанием. Когда в комнате остаются они одни, Сакура рассматривает варианты темы для обсуждения (осуждения?). Спешки нет. В образовавшейся паузе находится момент для спокойного: ему сердце можно не останавливать. Едва не улыбнувшись, Сакура ожидает затравки. Изуна подходит к ней неспешно, на манер старшего брата, и закладывает руки за спину. Его взгляд проходится по ней, растёкшейся по футону и золотящейся с левого бока солнечными лучами, внимательно и медленно. Особенно его интересует та область груди, где располагается сердце. Думает, не вынесет её вторым инфарктом или что? — Сенджу не должны знать, кто тебя учил, — Изуна останавливает фокус на её лице, прекращая моргать. — Никто не должен знать. Даже наши люди. Скорее всего, они подозревают, думает Сакура. Но молчат и не лезут. Чего только не сделаешь, чтобы сохранить хорошие отношения с единственной на клан знахаркой и ирьёниншей. — Да, Изуна-сама, — покладисто соглашается она, поёрзав для удобности и сощурив левый глаз. — Ты сделала невозможное, — Изуна-сама не меняет выражения лица, — но дальше нас это не пойдёт. Никакой информации, ни слова. Поняла или повторить? Они могли бы надавить на неё тем, что теперь Сакура вполне заменяемая, но это сработало бы раньше. Не сейчас, когда она на глазах младшего брата главы клана вытащила умирающего ребёнка и откачала умирающего второго. Похоже, так сможет только Хаширама Сенджу или его младший… как там его? А уж они точно не перейдут на должность штатной ирьёнинши в клане Учиха. Но притвориться, что она этого не понимает, не проблема. Не видать Чин-сан обмена опытом. — Как скажете, Изуна-сама, — Сакура пытается кивнуть, но затею бросает. Что б она ещё раз использовала такое тело! Даже понимая, что происходит во время разговора с Мадарой-доно, она чувствует несоизмеримую бездну удовольствия, с эмоциями от надувательства не сравнить. Нет, как же хорошо иногда говорить местным мужикам правду. И пусть уже они попытаются ее допросить или подергать. Так будет возможность хорошо разозлиться, использовать Бьякуго-Но-Ин, потому что тело в плачевном состоянии, и бежать. Понаблюдать за возведением легенды она сможет и издалека, и прикинувшейся кем-нибудь гражданской или шиноби. А может и действительно махнуть на острова. Куда угодно, где Учихи ее не достанут. Быть у них под носом и видеть, как они её ищут, будет гораздо интереснее. Можно прикинуться ирьёниншей и наблюдать, как Учихи будут подозревать, кружить, но доказательств не иметь. Изуна-сама сам щурится, но молчит. — Как ты доживаешь до своих лет, если не умеешь держать язык за зубами? — наконец интересуется он и складывает руки уже на груди. — Ты больше не среди крестьян, всё никак не уяснишь? Если бы не взгляд и не жесты, она приняла бы это за дружелюбие. — Мадара-доно на меня накричал и почти избил, — жалуется ему Сакура с влажными глазами. — Я хотела помочь! Я… Вы же видели. Ребёнок с повреждения… раненый ребёнок, он бы не дождался Хаширамы-сама! Мне сказали: лечи, — ну я и лечила. Я же не умерла! Жаловаться мальчишке на его старшего братца? Ну так сам пришёл. Даже удивительно, что пришёл он, а не старшенький, желающий реванша. Впрочем, она умеет вовремя терять сознание. Но пошипеть на него снова уже не получится — второго инфаркта тело не переживет. Как, оказывается, мало нужно для такого сбоя! Всего-то — средняя порция ки и хорошенько разозлиться. — Кто он, а кто ты, — презрительно одёргивает Изуна, — будь благодарна, что тебя пощадили. Значит, путешествие до кланового леса не в ближайшее время? Если она всё правильно помнит, Мадара-доно позвал на помощь и попытался проверить, что с ней. Или позвал на помощь кто-то ещё? Не вспоминается. В любом случае, её случай становится прецедентом. Кто ещё может нарычать на Мадару-доно и остаться в живых? — Чин-сан действительно хорошо постаралась, — соглашается с ним Сакура, планируя напомнить ему, благодаря кому осталась «жива». — Эта девка? Тебя Хаширама откачивал, — Изуна дергает щекой. — Он придёт снова, а когда спросит, у кого ты научилась, что ты скажешь? — «Мадара-доно запретил мне Вам рассказывать», — обещает Сакура. Изуна мрачнеет, заломив бровь. — «Я не могу рассказать вам без позволения Мадары-доно»? — Уяснила, — с мрачным удовлетворением принимает Изуна-сама. Как мало ему нужно для удовлетворения. Всего-то — покивать. Кроме этого Изуна-сама определенно испытывает что-то ещё. Сакура характеризует это как настороженное внимание, маскирующееся за желание напомнить, кто она такая и как должна себя вести. А ведь он даже ки её не прикладывает. Сакура вздыхает и закрывает глаза. Больше у Изуны-сама вопросов нет, а подозрения, которые он питает, очевидно отложены на потом. Она сквозь ресницы видит, как он поворачивается к двери. Ей хочется заснуть. Тело подводит раз за разом. Боли в груди нет, но слабость окунает в тёплую и вязкую массу. Звук шагов Изуны гаснет в тишине комнаты. Как мило, что он зашел предупредить её не выдавать информацию новым союзникам, соклановцами и напомнить, что злить его брата не стоит. Но ни слова про проснувшиеся способности…. Прежде чем задуматься над этим, Сакура засыпает.

***

Четвёртый раз радует — в комнате полусумрак, и Сакура слышит только одно дыхание кроме своего. К ней снова прижимается Рей, почти забирается под одеяло. Какие же ледяные у неё ноги… Сакура как и в прошлый раз тянет её на себя, обнимает как плюшевую костлявую и длинную мишку и планирует заснуть снова. Состояние состоит из парадокса: с одной стороны ощущение, что сном уже наелась, вместо бодрости — сплошная раздражительная усталость, а с другой можно снова задремать и сбежать от этой усталости в приятную темноту. Выбирая второе, как вариант заботы о хрупком сердце, Сакура не учитывает чуткость Рей. (Впрочем, заметку делает). Она подскакивает от тепла как от удара, замирает напуганной тенью, всматривается в Сакуру — прощупывает ей пульс. Сакура наблюдает за этим с терпеливым интересом. Когда в Рей заканчивается невротический ресурс, она наконец-то успокаивается и первое, что спрашивает: — У Вас ничего не болит? Сакура со вздохом ложится на спину и пытается потянуться, чтобы тело, желейное и затёкшее одновременно, немного расслабилось. Планы на восстановление, которые она строит до скандала с главой клана, растворяются, как соль в воде… Когда она отвечает отрицательно, Рей опускает плечи и облегчённо выдыхает. Сгорбившись, она теребит ткань спальной юкаты и непонятно, чего хочет. Ах да, точно. — За Вас так волновались, — усталым шёпотом говорит Рей и опускает голову. Кончик её заплетённой на ночь косы сползает с плеча и падает на грудь. — Мы думали… слава Ками-сама, Мадара-доно сразу послал за этой Сенджу! Он… он что-то Вам сделал? Он хотел, — её голос вздрагивает, — убить Вас? — Мадара-доно отчитал меня за то, что я делала свою работу, — Сакура покашливает, ощущая дискомфорт в груди, — а я с ним не согласилась. Если бы он хотел меня убить, не звал бы Сенджу… Рей закусывает губу, смотрит напуганно и шепчет: — Он пообещал её убить, если Вы умрёте. Как это на него похоже… сам довёл, но расплачиваться должны другие. Впрочем, у него было мало шансов на конструктивный диалог. Сакура в своём времени и своём теле умеет ставить таких, как он, на место. Тут же приходится себе напоминать: нельзя, пока нельзя. Главы кланов относятся к таким попыткам как к покушению на убийство. Попробуй она его убить — точно среагировал бы приятнее. — У Чин-сан был стимул, — замечает она вникуда. — Но Изуна-сама сказал, что Хаширама-сама… — Мадара-доно послал за ним, когда она признала, что сама не справится, — Рей вскидывается и фыркает так, что воздух вибрирует. — Эта Сенджу… если бы не Акико-сан и не её… как его… второй Сенджу, Аи-сан бы её уже на ингредиенты засушила! И на неё очень похоже. Чтобы не нервировать девочку, Сакура ловит её за свободный от теребления рукав юкаты. Когда Рей наклоняется, Сакура протягивает руки и надеется, что в наступающей темноте по лицу видно, чего она хочет. Та поддаётся — обнимает так аккуратно, что Сакура ощущает себя чрезмерно хрупкой. Несколько всхлипов приходятся в грудь. Там кристально спокойно: ни боли, ни вздрагиваний — сплошная пустота. Сколько эмоций тратится на Мадару Учиху, чтобы было вот так? Выгорание бывает разным, но Сакура выбивает все позиции разом. Когда-то эмоций в ней было столько, что дай волю — землетрясение гремело. Она могла жить на них, непрекращающихся вспышках одного и того же, годами, а что теперь? Обычное человеческое тело, истощение — и после яркого взрыва такая тишина. Взрыв, конечно, был хорош и — тенденция? — совсем не к месту. Ярость ушла и туда, и не туда одновременно. Но сейчас эмоции тратит не Сакура — их тратит Рей: дышит насадно, беззвучно плачет, спрятавшаяся в чужих руках. — Вы такая… такая… — гнусавит она, когда начинает дышать спокойнее, — почему не можете промолча-ать? Потому что иногда молчание хуже бездействия. Потому что Мадара-доно не к тому подходит со своими претензиями. Потому что Сакура наедается детьми, которых вытаскивает, по уши. — Вы же не г-глупая! — Рей выкручивается из её рук, снова садится, по-детски вытирая лицо рукавом, шмыгает носом. — С-совсем! Почему так себя ве-едёте? Вы как… как… — Я помню, кто я, — успокаивает её Сакура и пытается подняться, чем мгновенно заслуживает порцию неприятных ощущений. Служанка реагирует мгновенно — профессионально приходит в себя, укладывает обратно, спрашивает: позвать ли ирьёниншу? Когда Сакура отрицательно качает головой, Рей вздыхает, как если бы собиралась войти в ледяную воду. — Вы… — она, занимая руки, поправляет одеяло, — Сакура-сан… я, я знаю, Вы бы не хотели это слышать… у Вас есть причины… Вы же… Вы не… простите, я не должна, Вы же столько для нас сделали! Но я… это я переодевала Вас. Та одежда… я даже не могу представить, откуда её можно было взять, такая странная ткань… Вы ведь носите её вместо белья всё время? Слишком много слов. Даже умиляет, что Рей, почти женщина-Учиха, высокомерная к чужачке Сенджу, преданная своему клану, приставленная шпионить, нашёптывает ей сквозь виноватые паузы. Сакура смотрит на неё прищуром слабовидящих в темноте глаз, берет её напряжённую и влажную ладонь в две свои, ненароком поглаживая бьющуюся венку на запястье, и думает. Лица служанки не видно, но это и не требуется для диагноза: та и напугана, и решительна одновременно. — Я не рассказала! Никому! А одежду спрятала! — Рей сжимает её ладонь, сбивая фокус на пульсе. — Я и не скажу! Нет, если она хорошо обученная шиноби, контролирующая своё тело так же, как и Сакура… обычно она не недооценивает соперников, но кто она, а кто Рей. Будь она Сенджу, а так… Что может быть не так в ситуации, так это её уверенность, что никто не узнал. Рей может этого и не помнить, речь ведь идёт о её соклановцах-Учихах. О двух могущественных Учихах. Сакура не уверена, что шаринган может заменять воспоминания, может, не каждый?.. Как вариант индивидуальной особенности мангекё? Сплошные вопросы, а задать некому. Подумав, что лучший метод дознания тут — отношения, Сакура почти фыркает. Нет, если так посчитать, можно и попробовать. …Но не настолько интересно. Если коротко: Рей не врёт. Или думает, что не врёт. — Никто не узнает, поверьте мне! — умоляет она, будто так важно, что Сакура ей поверит. — Я… сначала я думала, что Вы, ну, вдруг, собираетесь убить Мадару-доно… Вы же ирьёнин, Вам проще простого! Но Вы ни разу… то есть, уже бы убили?.. Он с Вами не очень… плохо обращался. Справедливости ради, Сакура может быть собой горда: несмотря на то, что Мадара-доно стабильно напрашивается, ничто не показывает, что она хочет его убить. Она не то чтобы хочет, просто сейчас, когда сердце отказало его молитвами, сложно не задуматься. Тут не только моральный, тут физический ущерб. И стоит заметить, что давно она не возвращала долгов… Так как Рей, извертевшаяся от волнения, молчит на длинную дистанцию, Сакура решает, что профессионально ей соврёт. Тут любая ложь сойдет за правду. С такой-то правдой… Но стоит ей открыть рот, как Рей сама подбрасывает версию: — Вы Ками-сама? — с суеверной опаской интересуется она и отдёргивает от Сакуры ладони. — Вы столько умеете, столько знаете, а как Вы с Ши-куном!.. Ками-сама в спортивном топе от бренда, использующего перереработанное сырьё. Мадара-доно запрещает рассказывать кому-то о том, кем была её учительница. Можно сказать, развязывает ей руки. — Было бы мне так плохо? — не подтверждая, но и не опровергая, спрашивает Сакура. — Вы могли и притвориться, чтобы никто не догадался, — серьёзно и спокойно отвечает Рей. — Какая же знахарка такое умеет? Вы их вылечили, вот и слегли, не хотели, чтобы кто-то догадался. А когда Мадара-доно вас так… Вы снова, чтобы он не заподозрил. …Так вот почему Вы никогда не молчите! А Вы ведь всегда правы! Сакуре хочется поддеть и посмотреть, как быстро Мадара-доно или Изуна-сама примчатся тестировать её на бессмертие, неуязвимость и божественность — и кто примчится первым. Помогает ли ей Рей или так думает? Сакура не чувствует слежки в последнее время, победа ли это? Можно проверить. Холод комнаты сбавляет силу запахов, но Сакура всё равно чувствует травяную горечь на слизистой. Этот вкус старит её на сотни лет, когда к таким моментам она ещё относилась с трогательной мягкостью. Память слаба, но с какой лёгкостью она иногда воскрешает мелочи, от которых просыпается жалость… Мелко дрожащая то ли от температуры, то ли от страха Рей ждёт ответа. — Я не хочу, чтобы кто-то знал, — признаёт Сакура и приподнимает руку в понятном жесте. Рей послушно наклоняется, горбясь, и ойкает и замирает, когда её укладывают рядом. — Но я не Ками-сама. Я, — она всё-таки улыбается, подбирая удачный религиозный ответ, — его дочь. Рей обмякает у неё в руках так, что стой она — пришлось бы подхватывать. Та вздыхает Сакуре в ключицу и слабо бормочет: — А… а ругаетесь Вы… как… как… злой дух. — Я очень дальняя и разбавленная дочь, — успокаивающе похлопывает её по спине Сакура. — У меня с ними почти ничего общего. Я просто лечу людей, вот и всё. Я даже не хотела у вас оставаться — Мадара-доно так решил. — Мадара-доно не должен был так с Вами, — тихо, но сердито говорит Рей. — Вам же теперь сколько выздоравливать. Сенджу говорила, что Вы… ну… Пока она пытается выговорить «никогда не выздоровеете», Сакура подавляет зевок. На всю жизнь не останется. Как только восстановится резерв, она запустит волну регенерации даже без участия Бьякуго-Но-Ин. Естественно, после того, как Чин-сан и кто там ещё, вернутся к своим. Чёрта с два она будет терпеть ещё и такие ограничения! Впрочем, кое-что можно будет использовать… — Я никому не скажу, — убеждает её Рей и сжимает ладонь, когда нащупывает. — Вы были так к нам добры, а Ма… а другим Учихам стоит быть Вам благодарными. Кем бы Вы ни были! Сакура гладит её затылок, машинально прослеживая пальцами незамысловатое плетение волос — Рей завтра проснётся с таким гнездом на голове… — Неважно, кто Вы, — поёрзав, добавляет Рей, уже сонно и вымотанно, — только больше на Мадару-доно не кричите… у Вас сердце слабое, а у него нет… Усмехнувшись, Сакура согласно похлопывает её по затылку и ещё долго прислушивается к тому, как Рей дышит. Она погружается в сон так легко, оказываясь в руках непонятно кого, что становится понятно: спать удавалось урывками что Сакуре, что ей. Даже несмотря на то, что Рей может и не подозревать в своих намерениях ничего странного, Сакура не находит сил улыбнуться над ней. Разве что слегка, даже не в треть того, как способна. В том, чтобы позабавиться за счет Рей, нет ничего особенного и приятного. Сакура усваивает правило «бей в верх» давно и бесповоротно, только иногда предпочитает его забывать. Посмеяться над служанкой может каждый, зато сиятельный Мадара-доно, будущее клана Учиха, в понимание «верх» вписывается прекрасно. Сакура не может не признаться: Рей трогает её. Так, что приходится успокоить, поделиться тем, что обычно никто от неё не получает. У Мадары-доно на это привилегии не будет.